Брендон Сандерсон 
Ритм войны. Том 2

Архив Буресвета – 5

Звезды новой фэнтези – 

Брендон Сандерсон
Ритм войны. Том 2

Часть третья
Песни родины

Каладин – Навани – Далинар – Венли – Эшонай – Ясна – Ренарин

44. Трут, ожидающий искры

Я нахожу подобный способ сотрудничества наиболее удобным, поскольку уже испытала его в прошлом. Но мне еще ни разу не приходилось работать в таких обстоятельствах и с такой напарницей. 
Из «Ритма войны», с. 1 

С Тефтом на плечах Каладин бежал по темным туннелям Уритиру, чувствуя, как с каждым шагом рушится его жизнь. Он даже слышал иллюзорный треск, как будто под ногами было стекло.
Каждый болезненный шаг уводил его все дальше от семьи и покоя. Дальше в темноту. Он принял решение. Он не оставит своего друга на произвол судьбы в плену у врага. Но хотя он наконец догадался снять свои окровавленные ботинки (теперь они болтались у него на шее со связанными шнурками), ему все еще казалось, что он оставляет за собой грязные следы.
Шквал. Чего он добьется сам по себе? Нарушив приказ королевы сдаться?
Он изо всех сил старался отогнать эти мысли и двигаться дальше. Позже у него будет время поразмыслить над тем, что он сделал. А сейчас нужно найти безопасное место, чтобы спрятаться. Башня была уже не домом, а вражеской крепостью.
Сил неслась впереди, проверяя каждый перекресток. Буресвет позволял Каладину двигаться, но что произойдет, когда запас иссякнет? Неужели силы покинут его? Рухнет ли он посреди коридора?
Почему он не взял больше сфер у родителей или у Лараль перед уходом? И не догадался прихватить топор певца. У него не было оружия, если не считать скальпеля. Он слишком привык к тому, что Сил была его осколочным копьем, но если она не сможет трансформироваться…
«Нет. Мысли прочь. Мысли опасны. Просто не останавливайся».
Он продолжил бежать, полагаясь на Сил, которая спешила к лестнице. Проще всего было затеряться на необитаемых этажах – где-нибудь на одиннадцатом или двенадцатом. Каладин перепрыгивал через две ступеньки, подгоняемый пульсирующей в венах энергией. Он светился, в достаточной мере озаряя все вокруг. Тефт начал что-то тихо бормотать, возможно реагируя на тряску.
Они добрались до седьмого этажа и направились к восьмому, нигде не задерживаясь. На восьмом Сил повела его вглубь башни. Каладин старался выкинуть из головы воспоминания о своей неудаче, но его преследовали отголоски отцовских криков. Он чувствовал подступающие слезы…
У него почти получилось. Почти получилось!
В бесконечном переплетении туннелей Каладин утратил представление о том, где находится. Здесь не было нарисованных на полу указателей, и пришлось довериться Сил. Она стремглав вылетела на перекресток, описала несколько кругов, затем рванула вправо. Он не отставал, хотя все сильнее ощущал тяжесть Тефта.
– Секундочку, – прошептал Каладин на следующем перекрестке, затем прислонился к стене – Тефт все еще давил ему на плечи – и выудил из сумки маленькую топазовую сферу.
Ее едва хватало, чтобы как следует разглядеть окрестности, но Каладин нуждался в ней, так как его внутренний буресвет наконец-то выдохся. И у него осталось не так уж много сфер.
Он застонал под тяжестью друга, затем заставил себя выпрямиться, крепко вцепившись в Тефта обеими руками и одновременно сжимая сферу двумя пальцами. Он кивнул Сил и опять двинулся следом, удовлетворенный тем, что силы его пока не подвели. Он мог нести Тефта и без буресвета. Хоть последние недели Каладин и был лекарем, его тело все еще оставалось телом солдата.
– Надо подняться выше, – сказала Сил, плывя рядом с его головой в виде светящейся ленты. – Справишься?
– Доставь нас хотя бы на десятый этаж.
– Придется идти по лестницам. Я эту часть башни знаю не слишком хорошо…
Продолжая путь, Каладин позволил мыслям течь по старому руслу. Вес Тефта на плечах мало чем отличался от веса моста. Это вернуло его в былые дни. Вылазки с мостами. Рагу по рогоедскому рецепту на обед.
Смерть друзей… ежедневный ужас…
Воспоминания не утешали. Но ритм шагов, ноша на плечах, необходимость выложиться по полной во время изнуряющего марша – все это, по крайней мере, было ему знакомо.
Он следовал за Сил вверх по одной лестнице, потом по другой. Затем через еще один длинный туннель, чьи стены покрывал рисунок, напоминающий рябь во взбаламученном пруду. Каладин не останавливался.
Пока вдруг не насторожился.
Он не мог точно определить, что его встревожило, но инстинктивно спрятал свою сферу и нырнул в боковой проход. Шагнул в укромный уголок и опустился на колени, чтобы снять Тефта с плеч. Закрыл рукой рот лежащего без сознания друга на случай, если тот издаст какой-нибудь звук.
Через мгновение к ним подлетела Сил. Каладин видел ее в темноте, но она не освещала ничего вокруг. Он засунул другую руку в карман и крепко сжал сферу, чтобы она не испускала предательского света.
– Что случилось? – спросила Сил.
Каладин покачал головой. Он не знал, но не хотел об этом говорить. Он съежился у стены – надеясь, что Тефт не начнет бормотать или как-то иначе шуметь, – и услышал, как грохочет в ушах его собственный пульс.
Затем в коридоре, который Каладин только что покинул, появился тусклый красный свет. Сил немедленно спряталась за него, чтобы не выдать себя.
Свет приблизился. Это оказалась рубиновая сфера, над которой виднелась пара мерцающих красных глаз, озаряющих жуткую физиономию: чернейшую, с бледно-красными разводами на щеках. Ниспадающие темные волосы как будто вливались в простую одежду. Существо, с которым Каладин сражался в Поде, то самое, которое он убил в горящей комнате особняка. Хотя Сплавленный переродился в новом теле, Каладин знал по рисунку кожи, что это тот же самый враг. Пришел отомстить.
Сплавленный надолго задержался на перекрестке, но Каладина, прячущегося в темноте, похоже, не заметил. К счастью, он продолжил путь, двигаясь в том направлении, откуда пришел Каладин.
Шквал… В прошлый раз удалось одержать верх над этой тварью без буресвета, сыграв на ее высокомерии. Каладин сомневался, что этот легкий фокус получится провернуть снова.
«Те певцы в клинике… один упомянул, что меня ищет какой-то Сплавленный. Назвал его Преследователем».
Существо явилось в башню специально, чтобы найти Каладина!
– Следуй за ним, – беззвучно шевеля губами произнес он, повернувшись к Сил. Она должна была понять смысл сказанного. – Я найду более укромное место и спрячусь там.
Его подруга на мгновение превратилась в светящийся глиф «кеджех», означающий положительный ответ, и умчалась за Преследователем. Она больше не могла слишком сильно отдаляться от Каладина, но какое-то время сумела бы следовать за Сплавленным. Каладин надеялся, что она проявит осторожность – некоторые враги могли видеть спренов.
Каладин снова взвалил Тефта на плечи, а затем двинулся в темноту, не доставая сферу. В недрах башни он всегда испытывал гнетущее ощущение, будучи так далеко от неба и ветра, но в темноте дела пошли еще хуже. Слишком просто было представить себе, что он заперт здесь навеки, без сфер, обречен блуждать в каменной гробнице.
Он свернул на перекрестках еще несколько раз, надеясь отыскать лестницу на другой этаж. К несчастью, Тефт снова начал что-то бормотать. Стиснув зубы, Каладин нырнул в первую попавшуюся комнату через узкий дверной проем. Здесь он опустил Тефта на пол и постарался заглушить шум.
Через мгновение ворвалась Сил, заставив Каладина вздрогнуть.
– Он идет, – прошипела она. – Прошел совсем немного по неправильному коридору, потом остановился, осмотрел пол и вернулся. Не думаю, что он меня заметил. Я следовала за ним достаточно долго, чтобы увидеть, как он остановился на том месте, где ты недавно прятался. Там он обнаружил пятнышко крови на стене. Я поспешила вперед – он знает, что ты где-то рядом.
Шквал. Каладин взглянул на свою окровавленную одежду, потом на Тефта, который что-то бормотал, несмотря на все попытки его успокоить.
– Мы должны увести Преследователя, – прошептал Каладин. – Будь готова отвлечь его.
Она изобразила еще один утвердительный символ. Каладин оставил друга бормотать в темноте, а сам немного вернулся по своим следам. Остановился у перекрестка, сжимая скальпель. Он не позволил себе иного света, кроме того, который излучала Сил; немногие заряженные сферы, что еще остались, были спрятаны в черном кошельке.
Он перевел дух и еле слышно изложил свой план Сил. Она улетела дальше по черному коридору, оставив Каладина в полной темноте.
Ему так и не удалось испытать состояние полнейшей отрешенности, которое, как твердили некоторые солдаты, нисходило на них в бою. Он сомневался, что желает этого. Тем не менее он взял себя в руки, выровнял дыхание и сосредоточенно прислушался.
Ненапряженный, расслабленный, но готовый вспыхнуть. Как трут, ожидающий искры. Каладин не торопился, дожидаясь нужного момента, чтобы вдохнуть буресвет из последних сфер.
Справа послышались шаги, и по стенам медленно потек красный свет. Каладин затаил дыхание, приготовился, прижимаясь спиной к стене.
Преследователь замер, не дойдя до перекрестка, и Каладин понял, что существо заметило Сил, которая должна была промчаться мимо. Мгновение спустя скребущие звуки возвестили о том, что Преследователь сбросил оболочку, словно шелуху, и в виде красной ленты устремился за Сил. Отвлекающий маневр сработал. Сил уведет его.
Насколько они знали, Сплавленный не мог причинить спрену вреда естественным путем – только с помощью осколочного клинка. И даже в этом случае вред был временным; если разрезать спрена осколочным клинком, а то и разорвать на куски, он в конце концов возникнет заново в Когнитивной реальности. Опытным путем удалось установить, что спрен останется разделенным, только если поместить его половинки в отдельные самосветы.
Каладин отсчитал десять ударов сердца, затем достал маленькую сферу, чтобы освещать себе путь, и бросился в коридор. Мельком взглянув на брошенную оболочку Преследователя, он побежал в комнату, где оставил Тефта.
Оказавшись в шаге от драки, он ощутил поразительный прилив энергии. Без труда взвалив Тефта на плечи, Каладин помчался прочь, как будто в его жилах опять бурлил буресвет. При свете сферы он вскоре нашел лестничный колодец и почти бросился наверх – но резко остановился, завидев там слабые проблески света.
До него донеслись ритмичные голоса. Враги были и сверху, и снизу. Каладин покинул лестничную клетку, но через два коридора увидел далекие огни и тени. Он свернул в боковой коридор, обливаясь ручьями пота. На каменном полу поблизости закопошились спрены страха, похожие на сгустки слизи.
Он уже через это проходил. Побег сквозь тьму. Люди, организованными отрядами разыскивающие его с фонарями, словно охотники. Тяжело дыша, Каладин потащил Тефта в другой боковой коридор, но вскоре заметил огни и в этом направлении.
Враг медленно затягивал удавку. Осознав это, Каладин невольно вспомнил ночь, когда подвел Налму и остальных. Ночь, когда он, как и во многих других случаях, выжил, а все его спутники умерли. Каладин больше не был беглым рабом, но ощущал себя так же, как и прежде.
– Каладин! – Сил подлетела к нему. – Я вела его к краю уровня, но мы наткнулись на солдат регулярной армии, и он повернул назад. Кажется, он понял, что я пытаюсь его отвлечь.
– Здесь несколько отрядов. – Каладин попятился в темноту. – Может быть, целая рота. Шквал. Преследователь, должно быть, подчинил себе все силы, посланные на обход помещений на шестом этаже.
Он был потрясен скоростью, с которой певцы расставили ловушку. Стоило признать, что это, вероятно, следствие его милосердия, когда он позволил солдату сбежать и рассказать остальным о случившемся.
И все же Каладин сомневался, что враг нашел время присвоить карты этого уровня, составленные под руководством Навани. Они не смогли бы разместить дозорных в каждом коридоре или на каждой лестнице. Сеть, смыкающаяся вокруг него, обязана иметь прорехи.
Он начал поиски. В боковом коридоре мелькнули приближающиеся темные фигуры. И на соседней лестнице. Они неумолимо надвигались отовсюду. К тому же он знал эту местность не лучше, чем они. Он петлял по коридорам, пока не угодил в тупик. Быстрый обыск соседних комнат не выявил никаких других выходов. Каладин оглянулся: раздались перекликающиеся голоса. Они говорили по-азирски, ритмично.
Чувствуя нарастающий ужас, Каладин положил Тефта на пол, пересчитал несколько сфер и снова достал скальпель. Точно. Ему… придется взять оружие у первого убитого солдата. Копье, если повезет. Что-то для боя на дистанции, иначе ему не выжить в бою в этих коридорах.
Сил приземлилась ему на плечо в облике молодой женщины – и села, сложив руки на коленях.
– Попробуем прорваться, – прошептал Каладин. – Есть шанс, что они пошлют в этом направлении только пару певцов. Убьем их, выскользнем из петли и убежим.
Она кивнула.
Но, судя по звукам, врагов была отнюдь не пара. И Каладин почти не сомневался, что уловил среди прочих голосов один, более резкий и громкий. Преследователь все еще шел за ним, возможно ориентируясь на едва заметные пятна крови, размазанные по стенам и полу.
Каладин затащил Тефта в какую-то комнату, а сам встал в дверях и принялся ждать. Он не испытывал спокойствия, но был готов. Он сжал скальпель обратным – рубящим – хватом, чтобы вонзить в прореху между панцирными пластинами на шее. Стоя там, Каладин ощутил, как наваливается тяжесть. Тьма была и снаружи, и внутри. А с ней усталость… Ужас… Спрены уныния рваными тряпками заколыхались на стенах.
– Каладин, – тихо сказала Сил. – Мы можем сдаться?
– Этот Сплавленный здесь не для того, чтобы взять меня в плен.
– Если ты умрешь, я снова останусь одна.
– Мы ускользали из более сложных передряг, чем…
Он замолчал и посмотрел на спутницу, сидевшую на плече: она как будто уменьшилась. Каладин не смог произнести остаток фразы. У него не было сил лгать.
В коридоре появился свет. Он приближался.
Каладин крепче сжал скальпель. В глубине души он всегда знал, что этим закончится: он будет стоять во тьме, один против многочисленных врагов, спиной к стене. Славный способ умереть, но Каладину не нужна была слава. Он еще в детстве отказался от этой дурацкой мечты.
– Каладин, что это? – воскликнула Сил. – На полу?
В правом дальнем углу комнаты появился тусклый фиолетовый огонек. Даже во тьме он был почти не виден. Нахмурившись, Каладин покинул свой пост у двери и изучил источник света. Сквозь камень шла гранатовая жила, и небольшой ее участок светился. Пока Каладин пытался понять почему, свет пришел в движение, побежал вдоль полосы кристаллов. Каладин последовал за ним до двери; огонек пересек коридор и проник в другую комнату, с противоположной стороны.
Немного поколебавшись, Каладин спрятал скальпель и снова взвалил Тефта на плечи. В коридоре снаружи он споткнулся и услышал, как неподалеку один из певцов сказал что-то на азирском. Это прозвучало неуверенно, как будто солдат заметил беглеца лишь мельком и сомневался в увиденном.
Шквал. Что он делает? Гоняется за призрачными огнями, как за звездными спренами? В комнатке с противоположной стороны коридора свет пересек пол и поднялся по стене: на ней обнаружился самосвет, глубоко врезанный в камень.
– Фабриаль? – изумилась Сил. – Заряди его!
Каладин вдохнул немного буресвета, затем оглянулся. Голоса снаружи, тени. Свет стоило придержать для боя, и все же он сделал так, как сказала Сил, – влил его в самосвет. Остатка хватило бы на две-три маленькие сферы. Каладин был практически беззащитен.
Стена раскололась по центру. Он разинул рот, когда камень ожил; все происходило в необъяснимой тишине. Створки приоткрылись достаточно широко, чтобы впустить Каладина с Тефтом на плечах в потайной коридор. У него за спиной дверь плавно закрылась, и свет погас.
Каладин затаил дыхание, услышав голоса в комнате за стеной. Потом прижался к ней ухом, прислушиваясь. Он не мог разобрать почти ничего – шел спор, который, похоже, касался Преследователя. Каладин забеспокоился, что певцы могли заметить, как закрывается потайная дверь, но не услышал ни скрежета, ни стука. Однако они должны были заметить спренов, которых он привлек, и понять, что цель близка.
Оставаться на месте было недопустимо. Маленький фиолетовый огонек на полу мерцал и двигался, поэтому Каладин потащил Тефта вслед за маячком по новым коридорам. В конце концов они добрались до потайной лестницы, которую, к счастью, никто не охранял.
Каладин поднялся по ней, хотя каждый шаг давался ему труднее предыдущего, и спрены изнеможения преследовали его. Он продолжал двигаться; свет привел его на одиннадцатый этаж, в другую темную комнату. Гнетущая тишина подсказала, что он достиг той части башни, которую враг не стал обыскивать. Каладин едва не рухнул, где стоял, но свет настойчиво пульсировал на стене – и Сил уговорила его проверить, что там.
Еще один самосвет, еле заметный. Остатки буресвета ушли на то, чтобы зарядить его. Каладин проскользнул в открывшуюся дверь и в абсолютной темноте опустил Тефта, чувствуя, как позади смыкаются каменные створки.
У него не было сил осматриваться. Дрожа, он рухнул на холодный каменный пол.
И наконец позволил себе погрузиться в сон.

45. Отважное сердце, острый и изобретательный ум

Девять лет назад

Все твердили Эшонай, что мир, запечатленный на картах, утрачивает таинственность. Некоторые слушатели настаивали, что дикую местность следует оставить неизведанной – как и положено владениям спренов и большепанцирников – и что, пытаясь отобразить эти края на бумаге, она рискует украсть их секреты.
Эшонай находила подобные заявления откровенно нелепыми. Она настроилась на ритм благоговения, когда вошла в лес, где над деревьями – ярко-зелеными шарами с торчащими во все стороны белыми шипами – роились спрены жизни. Ближе к Расколотым равнинам почти все было плоским, и лишь местами росли скопления камнепочек. Но здесь, не так уж далеко, процветала изобильная растительность.
Ее люди часто ходили в лес за дровами и грибами. Однако они всегда следовали одним и тем же маршрутом. Вверх по реке, день пути вглубь, собрать необходимое и вернуться. На этот раз она настояла на том, чтобы покинуть отряд, что вызвало большое беспокойство. Она пообещала встретиться с ними в главном лагере, после того как разведает внешний периметр леса.
Несколько дней она шла сквозь заросли, а потом наткнулась на реку. Теперь можно было срезать путь через сердце леса и добраться до лагеря своей семьи другим маршрутом. При ней будет новая карта, которая точно покажет, насколько велик лес – по крайней мере, некоторая его часть.
Эшонай пустилась в путь вдоль русла, настроенная на ритм радости, и рядом плыли речные спрены. Все так переживали, что она окажется в одиночестве во время бури. А ведь за свою жизнь Эшонай раз десять пережидала разгул стихии вне убежища и выжила без особых проблем. К тому же среди деревьев всегда найдется приют.
Тем не менее ее семья и друзья волновались. Они занимали очень незначительный регион, мечтая о том дне, когда смогут отвоевать какой-нибудь из десяти древних городов по периметру Расколотых равнин. Эшонай считала подобную цель не стоящей внимания. Не лучше ли отправиться странствовать, посмотреть, какие еще чудеса скрывает мир!
Но нет. Существовала единственная возможная цель: завоевать один из городов. Найти укрытие за обваливающимися стенами, игнорируя природную крепость леса. Природа сильнее, чем творения слушателей, – у Эшонай не было в этом сомнений. Лес, вероятно, существовал, когда древние города только построили. Теперь они превратились в руины, а он знай себе рос, как и прежде.
Невозможно украсть секреты у чего-то настолько мощного, просто исследуя его. Можно только чему-нибудь научиться.
Она устроилась возле камня и развернула карту, нарисованную на драгоценной бумаге. Ее мать была одной из немногих во всех семьях, кто знал Песню Изготовления Бумаги, и с ее помощью Эшонай усовершенствовала процесс. Она пером зарисовала путь реки вдоль опушки леса, затем промокнула чернила насухо и снова свернула карту.
Эшонай была уверена в себе, настроена на ритм решимости, и все же нытье соплеменников в последнее время сильно раздражало.
«Мы знаем, где находится лес и как до него добраться. Зачем наносить его на карту целиком? Что это даст?»
«Река течет в известном направлении. Все знают, где ее найти. К чему столько возни, чтобы отобразить русло на бумаге?»
Слишком многие из ее семьи хотели притвориться, что мир меньше, чем на самом деле. Эшонай была убеждена, что именно поэтому они продолжали ссориться с другими семьями слушателей. Если пространство вокруг десяти городов и составляло весь мир, то борьба за него имела смысл.
Но их предки не сражались друг с другом. Их предки обратились лицом навстречу буре и ушли, бросив своих богов ради свободы. Эшонай воспользуется этой свободой. Вместо того чтобы сидеть у огня и жаловаться, она познает красоту, сотворенную Культивацией. И она задаст самый лучший вопрос из всех:
«Что я обнаружу дальше?» 
Эшонай продолжала идти, оценивая течение реки. Она использовала свои собственные методы подсчета расстояния, а затем перепроверяла результаты, осматривая одно и то же пространство под разными углами. Река продолжала течь еще несколько дней после Великой бури. А почему? Прочая вода утекала или впитывалась в землю. Каким образом эта река не исчезала? И где ее исток?
Реки и обитающие в них покрытые панцирями спрены будоражили ее воображение. Реки были ориентирами, указателями, дорогами. Если знаешь, где находится река, никогда не заблудишься. Эшонай устроила привал возле одного изгиба русла и обнаружила новую разновидность кремлецов – зеленую, как листва. Она никогда раньше не видела кремлецов такого цвета. Надо будет рассказать Венли.
– Красть секреты природы… – проворчала Эшонай в ритме раздражения. – Что такое секрет, как не ожидающий тебя сюрприз?
Покончив с вареными скрепунами, она потушила костер и разогнала спренов пламени, чтобы продолжить путь. По всем предположениям выходило, что через полтора дня она доберется домой. Затем, если она снова покинет семью и обогнет лес с другой стороны, сможет отобразить его на карте целиком.
Так много нужно было увидеть, узнать и сделать. Она намеревалась совершить множество открытий. Она хотела…
Это еще что?
Эшонай нахмурилась и замерла на месте. Течение реки ослабевало; к завтрашнему дню, вероятно, от нее останется тонкая струйка. Сквозь журчание воды путешественница услышала на другом берегу голоса. Неужели ее разыскивают? Она поспешила вперед, настроившись на ритм волнения. Быть может, в соплеменниках наконец-то проснулся исследовательский дух.
Почти добравшись до источника звуков, она ощутила их неправильность. Они были какими-то… плоскими, лишенными ритма. Как будто разговаривали мертвецы.
Мгновение спустя Эшонай миновала поворот реки и оказалась лицом к лицу с явлением столь удивительным и ужасным, что ей даже в голову не приходило думать о чем-то подобном.
Эшонай увидела человеков.

– Тупоформа страшит, ибо все отнимает, – процитировала Венли. – Превращая любого в глупца из глупцов, и жестокую, страшную плату взимает, без остатка твой разум перемолов.
Она перевела дух и гордо расправила плечи. Девяносто одна строфа, безупречное прочтение.
Ее мать, Джакслим, кивнула, не отвлекаясь от работы за ткацким станком.
– Одна из твоих лучших декламаций, – сказала она в ритме похвалы. – Еще немного попрактикуешься, и перейдем к следующей песне.
– Но… я же все прочитала правильно.
– Ты перепутала седьмую строфу и пятнадцатую.
– Порядок не имеет значения.
– А еще пропустила девятнадцатую.
– Ничего я не пропустила! – огрызнулась Венли и начала мысленно перебирать строфы. Там было что-то про трудоформу вроде бы? – Или… неужели пропустила?
– Да-да, – сказала мать. – Но не расстраивайся. У тебя хорошо получается.
«Хорошо?..»
Венли потратила годы на запоминание песен, в то время как Эшонай почти ничего полезного не делала. Венли была не просто «хороша». Она была великолепна!
Вот только… она забыла целую строфу? Венли посмотрела на мать, которая тихо напевала, не переставая трудиться.
– Девятнадцатая строфа не так уж важна, – заявила Венли. – Никто не забудет, как превращаться в рабочего. И тут еще тупоформа. Почему у нас есть строфа про нее? Никто по доброй воле ее не выберет.
– Нужно помнить прошлое, – возразила ей мать в ритме утраты. – Помнить, через что мы прошли, чтобы попасть сюда. Мы должны позаботиться о том, чтобы не забыть самих себя.
Венли настроилась на ритм раздражения, но тут Джакслим начала петь. У нее был красивый, поразительный голос. Не звучный и не дерзкий, но пронзающий до самых глубин души, словно нож, и текучий, как вода. Венли сама не заметила, как перешла к ритму благоговения.
Нет, ей еще далеко до совершенства. В отличие от матери.
Джакслим продолжала петь, а завороженная Венли слушала, стыдясь своей раздражительности. Просто иногда ей приходилось нелегко. Сидеть дома день за днем, учить песни, пока Эшонай развлекалась… Они обе были почти взрослыми, Эшонай до совершеннолетия остался год, а Венли – чуть больше двух. Пришла пора нести ответственность за свои поступки.
Пропев десять строф, мать умолкла.
– Спасибо, – сказала Венли.
– За то, что я спела то, что ты слышала тысячу раз?
– За то, что напомнила мне, – ответила Венли в ритме похвалы, – на кого я учусь.
Мать настроилась на ритм радости и продолжила работать за станком. Венли подошла к выходу из шатра и выглянула наружу. Члены семьи занимались различными делами – в основном рубили дрова и валили деревья. Ее народ, семья Первого Ритма, имел благородное происхождение. Их насчитывались многие тысячи, но прошло уже немало лет с тех пор, как семья Первого Ритма контролировала какой-нибудь город.
Соплеменники все время твердили, что скоро что-нибудь отвоюют. Вот выйдут из леса перед бурей и нападут, вернут свое законное обиталище. Это была превосходная и достойная цель, но Венли испытывала раздражение, наблюдая, как воины мастерят стрелы и точат древние металлические копья. Неужели к этому и сводится их жизнь? К вечной войне за одни и те же десять городов?
Наверняка им уготовано что-то еще. Уж для нее точно. Она не просто полюбила эти песни, она хотела их применять. Отыскать обещанные ими тайны. Неужели Рошар сотворил кого-то вроде Венли только для того, чтобы она сидела в палатке из свиной кожи и заучивала слова, намереваясь передать их своей преемнице, – и так до самой смерти?
Нет, ей точно уготована какая-то другая, грандиозная судьба.
– Эшонай считает, что мы должны зарисовать песни в виде картинок, – сообщила Венли матери. – По ее словам, если сделать стопки бумаг с рисунками, мы ничего не забудем.
– Иногда твоя сестра говорит мудрые вещи.
Венли настроилась на ритм предательства.
– Она не должна так много времени проводить вдали от семьи, думая только о собственных удовольствиях. Она должна учить песни, как я. Это и ее долг тоже – она ведь твоя дочь!
– Ты права, – согласилась Джакслим. – Но у Эшонай отважное сердце. Ей просто нужно понять, что семья важнее, чем подсчет холмов за пределами лагеря.
– У меня тоже отважное сердце!
– У тебя острый и изобретательный ум, – уточнила мать. – Как и у меня. Не пренебрегай своими талантами только потому, что завидуешь талантам других.
– Завидую? Ей?
Мать Венли продолжала ткать. От нее не требовалось такой работы – ее положение хранительницы песен было высоким, возможно самым важным в семье. И все же Джакслим всегда старалась чем-то занять себя. Она говорила, что ручной труд поддерживает ее тело, а повторение песен – разум.
Венли настроилась на ритм тревоги, потом – уверенности и снова тревоги. Подошла к матери и села рядом на табурет. Джакслим излучала уверенность, даже когда занималась чем-то столь простым, как ткачество. Сложный рисунок ее кожи, состоящий из волнистых красных и черных линий, был одним из самых красивых в лагере – как настоящий мрамор. Эшонай унаследовала окраску матери.
А вот Венли пошла в отца – у нее была бело-красная кожа, с узором в виде завитков. На самом деле в ее узоре присутствовали не два, но три цвета, пусть многие слушатели и утверждали, будто не могут различить черных пятнышек на шее. Она-то могла! Обладание всеми тремя цветами было необычайно редкой особенностью.
– Мама, – сказала она в ритме волнения, – мне кажется, я кое-что обнаружила.
– И что же это?
– Я снова экспериментировала с разными спренами. Выносила их в бурю.
– Я тебя об этом предупреждала.
– Но не запретила, и я продолжила. Разве мы должны делать только то, что нам велят?
– Многие считают, что нам не нужно ничего, кроме трудоформы и бракоформы, – произнесла Джакслим в ритме задумчивости. – По их словам, искать чего-то еще – все равно что двигаться по направлению к формам власти.
– А каково твое мнение?
– Венли, ты всегда так беспокоишься о моем мнении. Большинство детей в твоем возрасте бросают вызов родителям и игнорируют их.
– У большинства детей нет такой матери, как ты.
– Льстишь? – спросила Джакслим в ритме веселья.
– Не совсем… – проговорила Венли и настроилась на смирение. – Мама, я хочу использовать то, чему научилась. У меня голова забита песнями о формах. Как я могу не стремиться обнаружить новые формы? Ради блага нашего народа.
Джакслим наконец перестала ткать. Она повернулась на табурете и, придвинувшись ближе к Венли, взяла ее за руки. Потом тихонько запела в ритме хвалы – это была просто мелодия, без слов. Венли закрыла глаза и позволила себе слиться с песней. Ей даже показалось, что она чувствует вибрацию сквозь кожу матери – чувствует душу Джакслим.
Венли поступала так – полагалась на мать и ее песни – с тех самых пор, как себя помнила.
С тех самых пор, как ее отец ушел искать восточное море.
– Я горжусь тобой, Венли, – проговорила Джакслим. – Ты хорошо училась последние несколько лет – продолжала зубрить песни даже после того, как Эшонай сдалась. Я призываю тебя стремиться к самосовершенствованию, но помни, что ты не должна слишком сильно отвлекаться. Ты нужна мне. Ты нужна всем нам.
Венли кивнула, потом запела в унисон с матерью. Она чувствовала любовь, тепло, принятие от родных рук. И знала: что бы ни случилось, ее мать будет рядом, будет направлять и успокаивать. Ее песне не страшны даже бури.
Мать снова повернулась к ткацкому станку, а Венли продолжила декламировать. Она прочитала песнь целиком и на этот раз не пропустила ни одной строфы.
Закончив, она глотнула воды и стала ждать, что мама ее похвалит. Но Джакслим вознаградила дочь куда серьезнее.
– Расскажи-ка об этих твоих экспериментах со спренами.
– Я пытаюсь обнаружить боеформу! – провозгласила Венли в ритме предвкушения. – Я держалась у выхода из убежища во время бурь и пыталась привлечь правильного спрена. Это трудно, потому что большинство из них убегают, как только поднимается ветер… Но в прошлый раз я почувствовала, что близка. Спрен боли – вот ключ. Во время бурь они всегда поблизости. Если я сумею удержать одного рядом, думаю, у меня получится принять форму.
Если и впрямь получится, она станет первой слушательницей за многие поколения, кому удалось овладеть боеформой, с той самой поры, как человеки и певцы древности уничтожили друг друга в последней битве. Она могла принести своему народу такой дар, и они бы ее запомнили!
– Пойдем поговорим с Пятеркой. – Джакслим встала из-за станка.
– Подожди. – Венли схватила ее за руку, настраиваясь на ритм напряженности. – Ты собираешься передать им то, что я сказала? О боеформе?
– Естественно. Если ты намерена следовать этим путем, нам потребуется их благословение.
– Может, мне стоит еще попрактиковаться, прежде чем мы кому-нибудь расскажем.
Джакслим запела в ритме упрека:
– Венли, это как с твоим отказом исполнять песни на публике. Ты боишься снова потерпеть неудачу.
– Нет, – поспешила заверить она. – Нет, конечно. Мама, я просто думаю, надо убедиться, что все сработает. Иначе я могу вызвать неприятности.
В самом деле – лучше же убедиться, а тем самым избежать неудачи и насмешек! Это желание не делало Венли трусихой. Она примет новую форму, первой из всего народа. Это проявление отваги! Она просто хотела держать все под контролем.
– Пойдем со мной, – попросила Джакслим в ритме умиротворения. – Остальные это уже обсуждали – я была у них после того, как ты в первый раз мне все рассказала. Я намекнула старейшинам, что новые формы возможны, и верю, что они готовы попробовать.
– Неужели? – удивилась Венли.
– Да. Пойдем. Они отнесутся к твоей идее с радостью, которая редка для нашей нынешней формы. Она влияет на наш разум, пусть и не так, как тупоформа. Нам нужны новые формы, что бы ни твердили остальные.
Выйдя из шатра вслед за матерью, Венли невольно настроилась на ритм волнения. Если она обретет боеформу, откроет ли это ее разум? Придаст смелости? Успокоит страхи и тревоги, которые она часто испытывала? Она жаждала свершений. Жаждала изменить мир к лучшему – сделать его менее скучным, более ярким. Она хотела привести свой народ к величию. Из крема, из грязи – прямиком в небеса.
Пятерка собралась вокруг костра среди деревьев, обсуждая наступательную тактику предстоящего сражения. В основном она сводилась к тому, чем похваляться и каким воинам позволить бросить копья первыми.
Джакслим подошла к старейшинам и спела им песню в ритме волнения, от начала до конца. Хранительница песен редко кого-то удостаивала такой чести, и с каждой строфой Венли хотелось воспарить от гордости.
Когда песня завершилась, Джакслим поведала, что́ ей рассказала дочь. Старейшины и впрямь заинтересовались. Они поняли, что ради новых форм стоит рискнуть. Уверенная, что ее не отвергнут, Венли шагнула вперед и настроилась на ритм победы.
Но не успела она начать, как за пределами селения раздался какой-то звук. Предупреждающие барабаны? Пятерка поспешно схватилась за оружие – древние топоры, копья и мечи, каждый из которых был драгоценен и передавался из поколения в поколение, поскольку у слушателей не было средств для создания нового металлического оружия.
Что произошло? Ни одна другая семья не напала бы на них здесь, в глуши. Такого не случалось уже несколько поколений, с тех пор как семья Чистых Песен совершила набег на семью Четвертого Движения в попытке украсть их оружие. Слушатели из Чистых Песен из-за этого проступка стали изгоями.
Старейшины поспешили прочь, и Венли осталась одна. Она не хотела оказаться вовлеченной в стычку, если таковая действительно случится. Ученица хранительницы песен была слишком ценной персоной, чтобы рисковать жизнью в сражении. Оставалось надеяться, что внезапная помеха, чем бы она ни была, вскоре исчезнет и Венли сможет по-настоящему насладиться вниманием Пятерки.
Так и получилось, что о невероятном открытии Эшонай и о том, что мир слушателей навсегда изменился, она узнала одной из последних. А еще до Венли с большим опозданием дошло, что действия безрассудной сестры полностью затмили ее собственное грандиозное заявление.

46. Тяжесть башни

Я приступаю к этому проекту со смесью трепета и надежды. И не знаю, какое чувство должно преобладать. 
Из «Ритма войны», с. 1 

Рабониэль лишила Навани слуг. Сплавленная, очевидно, думала, что бывшей королеве без них придется трудно. Поэтому Навани позволила себе испытать некоторую гордость, когда в первое утро оккупации Уритиру вышла из своих комнат с чистыми и заплетенными в косу волосами, в простой, но выглаженной и опрятной хаве, а также с макияжем. Мыться в холодной воде было неприятно, но фабриали не работали, так что вряд ли она могла рассчитывать на теплую воду даже при наличии прислуги.
Навани отвели в библиотеку в подвале Уритиру. Рабониэль сидела за столом, который еще вчера принадлежал королеве, просматривая ее записи. По прибытии Навани поклонилась: достаточно низко, чтобы показать повиновение, но не настолько, чтобы подразумевать раболепие.
Сплавленная чуть отодвинула кресло и оперлась локтем о край стола, затем махнула рукой и запела, отпуская охранников.
– Что ты решила?
– Я соберу своих ученых, древняя, – сказала Навани, – и мы продолжим исследования под вашим наблюдением.
– Мудрый и опасный выбор, Навани Холин. – Рабониэль запела в другой тональности. – Я не нахожу в этих записях схем летательного аппарата.
Навани сделала вид, что размышляет, хотя на самом деле она уже обдумала этот вопрос. Секреты летающей платформы было невозможно сохранить; слишком многие ученые их знали. Кроме того, многие сопряженные фабриали нового типа, позволяющие боковое движение при сохранении высоты, уже использовались в башне. Сейчас они не действовали, но подчиненные Рабониэли наверняка могли распознать принцип их устройства.
После долгих споров с самой собой Навани пришла к выводу, что эту тайну придется выдать. Ее единственная надежда выйти из сложившейся затруднительной ситуации заключалась в том, чтобы притвориться, будто она готова работать на Сплавленную, и вместе с тем тянуть время.
– Я намеренно держу главные схемы только в собственной голове, – солгала бывшая королева. – Объясняю ученым каждую часть по очереди. Со временем я нарисую для вас механизм, благодаря которому этот механизм работает.
Рабониэль запела в новом ритме – Навани не знала, что он означает. Явно излучая скепсис, Древняя встала и взмахом руки велела бывшей королеве занять свое место. Потом сунула ей перо и сложила руки на груди в ожидании.
Что ж, ладно. Навани начала рисовать. Быстрыми, четкими линиями она набросала схему сопряженного фабриаля с кратким объяснением его устройства, а потом – более масштабное изображение летательного аппарата, в корпус которого были встроены сотни таких штуковин.
– Да, – сказала Рабониэль, когда Навани завершила набросок, – но как заставить его двигаться вбок? Конечно, конструкция позволяет поднять машину высоко, однако она просто останется там, на одном месте. Ты же не думаешь, что я поверю, будто у вас есть наземная машина, движущаяся в точной координации с той, что в небе.
– Вы понимаете в фабриалях больше, чем я предполагала, Повелительница желаний.
Рабониэль запела в неведомом ритме.
– Я быстро учусь. – Она указала на записи на столе Навани. – В прошлом мои соплеменники испытывали трудности, уговаривая спренов проявить себя в Когнитивной реальности в виде устройств. Похоже, спренам пустоты несвойственна такая… самоотверженность, как спренам Чести или Культивации.
Навани моргнула; смысл сказанного дошел до нее не сразу. Внезапно десяток разрозненных нитей в ее сознании сплелся в гобелен. Так вот в чем дело! Вот почему фабриали башни – насосы, лифты – не имели самосветов с пленными спренами.
Шквал… это разъясняло тайну духозаклинателей.
Рядом с ней возникло кольцо голубого дыма – явился спрен благоговения. Духозаклинатели не содержали спренов, потому что сами являлись спренами. Спрены могли проявляться в Физической реальности как осколочные клинки, здесь они становились металлом. Выходит, древних спренов каким-то образом уговорили принять облик не клинков, а духозаклинателей?
– Вижу, ты не знала, – заметила Рабониэль, придвигая себе стул.
Даже сидя, она была на фут выше Навани. Зрелище было причудливое: существо в броне, словно готовое к бою, сидело и перебирало научные заметки.
– Любопытно, что вы добились стольких вещей, о которых мы в былые эпохи даже не мечтали, но забыли гораздо более простой метод собственных предков.
– Мы… у нас не было доступа к спренам, которые могли бы говорить с нами, – пролепетала изумленная Навани. – Золотые ключи Вев… это… Не могу поверить, что мы этого не поняли. Это же приведет к…
– Боковое движение? – напомнила Рабониэль.
Навани, все еще оцепенелая, набросала ответ.
– Мы научились изолировать плоскости для сопряженных фабриалей, – объяснила она. – Надо использовать вот эту конструкцию из алюминиевых проводов, способных прикасаться к самосвету. В результате вертикальное положение сохраняется, однако возникает возможность перемещаться горизонтально.
– Поразительно, – сказала Рабониэль. – Ралкалест – вы называете его алюминием – вмешивается в Связь. Весьма изобретательно. Наверное, потребовалось много испытаний, чтобы получить правильную конфигурацию.
– Больше года, – призналась Навани. – После того, как мы сформулировали изначальную теорию. Наша проблема в том, что мы не можем двигаться вертикально и вбок одновременно – фабриали, которые двигают нас вверх и вниз, привередливы, и прикосновение алюминия возможно только после того, как положение зафиксировано.
– Неудобно.
– Да, однако мы выработали систему: сперва останавливаемся, затем совершаем вертикальные перемещения. Случаются проблемы, ведь даль-перья в движущихся транспортных средствах работают с трудом.
– Кажется, должен существовать способ применить эти знания для создания даль-перьев, которые будут работать во время движения, – проговорила Рабониэль, изучая рисунок Навани.
– Я тоже так думала, – сказала бывшая королева. – Я собрала небольшую команду, чтобы развить эту мысль, но мы были заняты в основном другими делами. Оружие, которое вы применяете против наших Сияющих, все еще не дает мне покоя.
Рабониэль запела в быстром ритме, который показался Навани пренебрежительным.
– Древняя технология, от которой мало толку. Мы, конечно, можем высосать буресвет из Сияющего, покуда он висит, пронзенный копьем… Но метод никоим образом не мешает спрену найти нового напарника. Мне бы хотелось, чтобы ваших спренов было легче поймать и заточить в самосветы.
– Я передам эту просьбу, – сказала Навани.
Рабониэль запела в другом ритме, потом улыбнулась. Выражение ее худощавого лица с мраморными разводами казалось хищным, и все-таки в том, насколько продуктивным выдался их разговор, ощущалось нечто заманчивое. Считаные минуты – и Навани узнала секреты, над которыми многие бились десятилетиями.
– Вот так мы закончим войну, Навани, – сказала Сплавленная, вставая. – Делясь информацией.
– И каким образом это завершит войну?
– Мы всем покажем: если действовать сообща, жизнь станет лучше.
– Под руководством певцов.
– Разумеется, – подтвердила Рабониэль. – Ты явно мудрая женщина, Навани Холин. Если бы ты могла многократно улучшить жизнь своего народа, разве это не стоит того, чтобы отказаться от самоуправления? Погляди-ка – прошло всего лишь несколько минут, а мы уже многого добились, поделившись знаниями.
«Я поделилась ими только из-за твоих угроз, – подумала Навани, стараясь не выдать своих мыслей. Они с Древней не беседовали как равные. – Не важно, что ты мне скажешь, Рабониэль. Ты можешь раскрыть любую тайну, какую пожелаешь, потому что я в твоей власти. Ты можешь просто убить меня, как только получишь все, что хочешь».
И все же она улыбнулась Сплавленной:
– Повелительница желаний, я хотела бы проверить, как там мои ученые. Надо посмотреть, как с ними обращаются, и установить наши… потери.
Навани надеялась, что выразилась достаточно ясно. Кого-то из ее друзей убили. Она об этом не забудет.
Рабониэль запела и жестом пригласила Навани следовать за ней. Будет нелегко соблюсти равновесие в игре, где обе стороны пытаются друг друга обмануть. Навани придется быть очень осторожной, чтобы не поддаться Рабониэли. Таково было единственное преимущество, которым бывшая королева обладала, в отличие от своих ученых: может, она и не заслуживала места в их рядах, но ей чаще приходилось сталкиваться с реальной политикой.
Рабониэль и Навани вошли во вторую из двух комнат библиотеки – ту, где было больше столов и стульев. Лучшие люди Навани – как ревнители, так и ученые – сидели на полу, склонив головы. Судя по расстеленным одеялам, здесь им и пришлось провести ночь.
Несколько человек подняли головы, чтобы посмотреть на нее, и она с облегчением отметила, что Рушу и Фалилар не пострадали. Она быстро произвела подсчет и сразу определила, кого не хватает. Она подошла к Фалилару, присела на корточки:
– Нешан? Инабар?
– Убиты, светлость, – тихо ответил он. – Они были в комнате с самосветной колонной вместе с обоими подопечными Нешана, ревнительницей Веванарой и горсткой несчастных солдат.
Навани поморщилась.
– Передай остальным, – прошептала она. – Пока что мы будем делать вид, что сотрудничаем с оккупантами.
Затем она подошла к Рушу:
– Я рада, что ты в порядке.
Ревнительница с заплаканным лицом кивнула:
– Я как раз спускалась сюда, чтобы собрать письмоводительниц и составить перечень разрушений в той лаборатории, когда… это случилось. Светлость, по-вашему, эти события как-то связаны?
Посреди хаоса Навани почти забыла про странный взрыв.
– Ты, случайно, не нашла среди обломков заряженные сферы?
«Точнее, странную сферу, заряженную пустосветом?»
– Нет, светлость. Вы же видели – там не осталось ничего целого. Но я успела затемнить помещение и проверить, не светится ли что-нибудь. Ничего не увидела – ни буревого, ни пустотного света.
Как и опасалась Навани, взрыв наверняка был связан со странной сферой – которую, по-видимому, они утратили.
Бывшая королева встала и подошла к Рабониэли.
– Не нужно было убивать моих ученых во время штурма. Они не представляли никакой угрозы.
Рабониэль запела в быстром ритме:
– Больше никаких предупреждений, Навани. Используй мой титул, обращаясь ко мне. Я не хочу, чтобы тебе навредили, но есть тысячелетние правила приличия, которым ты обязана следовать.
– Я… понимаю, Повелительница желаний. Думаю, если немедленно привлечь моих оставшихся людей к работе, это пойдет на пользу моральному духу. Чем прикажете заняться?
– Чтобы облегчить переход, – сказала Рабониэль, – пусть продолжат то, что делали до моего прибытия.
– Многие трудились над фабриалями, которые больше не действуют.
– Тогда пусть займутся чертежами и напишут об экспериментах, которые проводили до оккупации. Я позабочусь о том, чтобы их новые теории опробовали.
Значит, фабриали Уритиру могут снова включиться?..
– Как пожелаете, Древняя.
А потом Навани занялась подлинной проблемой: стала планировать, как им всем выбраться из этой передряги.

Каладина разбудил дождь. Он моргнул, чувствуя туман на лице, и увидел небо, в котором застыли изломанные молнии – они висели неподвижно, не исчезая, обрамленные бурлящими темными тучами.
Он уставился на странное зрелище, а потом перекатился на бок и наполовину погрузился в лужу ледяной воды. Это его родной Под? Военные лагеря? Или… какое-то другое место?
Он застонал и вынудил себя подняться. Ран не было видно, но в голове стучала боль. Оружия нет. Без копья он все равно что голый. То и дело налетал шквалистый ветер, неся полосы дождя, и Каладин готов был поклясться, что видит внутри их очертания – как будто капли, падая, на миг обрисовывали человеческие фигуры.
Вокруг было темно, однако вдали угадывались какие-то утесы. Он пошел по воде, удивляясь, что рядом нет спренов – даже спренов дождя. На вершине холма мелькнул свет, и Каладин двинулся вверх по склону, стараясь не потерять равновесие на скользком камне. В глубине души он удивился, как может что-то видеть. Застывшие изломы молний давали слишком мало света. А не доводилось ли ему бывать в подобном месте? Где есть свет под черным небом?
Он остановился и уставился вверх, дождь стекал по его лицу. Все было… неправильным. Это же… не настоящее, верно?
Движение.
Каладин резко обернулся. Из темноты по склону спускался кто-то невысокий. Казалось, незнакомец целиком состоял из клубящегося тумана, его лица было не разглядеть, но он был вооружен копьем. Быстрым движением руки Каладин поймал древко, вывернул его и оттолкнул противника, применив классический разоружающий прием.
Этот призрачный нападающий был не слишком опытен, и Каладин легко отнял копье. Инстинкт взял верх: он развернул оружие и вонзил в шею незнакомца. Когда коротышка упал, из ниоткуда появились еще двое, оба с копьями в руках.
Каладин отбил один удар и отбросил нападавшего рассчитанным толчком, затем развернулся и сбил другого с ног. Он заколол его быстрым ударом в шею, а затем легко вонзил копье в живот оставшемуся противнику, когда тот встал. Кровь стекала по древку на пальцы Каладина.
Он выдернул копье; дымчатый силуэт упал. Приятно было держать оружие. Иметь возможность сражаться без забот. И ничто не давило на него, кроме отяжелевшей от дождевой воды униформы. Раньше драться было просто. До того как…
До того как…
Клубящийся туман рассеялся, и трое убитых оказались молодыми гонцами в униформе Амарама. Каладин прикончил их своим копьем. Перед ним было три трупа, включая его брата.
– Нет! – хрипло закричал Каладин, преисполненный ненависти. – Как ты смеешь мне такое показывать? Все случилось не так! Я там был!
Он отвернулся от посыльных, устремив взгляд в небо.
– Я его не убивал! Я просто подвел его. Я… я просто…
Каладин отшатнулся от мертвых мальчиков и, уронив копье, схватился за голову. Ощупал шрамы на лбу. Они казались очень глубокими – словно ущелья, рассекающие его череп.
«Шаш». Опасный.
В вышине зарокотал гром, и Каладин, спотыкаясь, спустился с холма. Перед глазами стоял образ Тьена – мертвого и окровавленного. Что это было за ужасное видение?
– Ты спас нас, чтобы мы могли умереть, – произнес голос из темноты.
Он знал этот голос. В поисках источника звука Каладин развернулся, подняв брызги дождевой воды. Теперь он был на Расколотых равнинах. В потоках дождя мелькали очертания людей. Образы, сотворенные падающими каплями, отчего-то пустые внутри.
Дождевые призраки атаковали друг друга, и он услышал гром войны. Крики, лязг оружия, топот. Звуки неслись отовсюду, сбивая с толку, а потом – в один миг – он очутился посреди страшной битвы, и предполагаемые очертания превратились в реальных людей. Солдаты в синем сражались против других, тоже в синем.
– Прекратите драться! – крикнул им Каладин. – Вы убиваете своих! Они такие же, как вы!
Они, казалось, не слышали его. Кровь текла под ногами вместо дождевой воды, брызги и потоки сливались, а копейщики нетерпеливо карабкались по телам павших, чтобы продолжить убивать друг друга. Каладин оттолкнул одного от другого, затем схватил третьего и потянул назад – только чтобы обнаружить, что это Лопен.
– Лопен! – сказал Каладин. – Послушай меня! Хватит драться!
Лопен оскалил зубы в ужасной усмешке, затем отшвырнул Каладина в сторону, а сам бросился на еще одного бойца – Камня. Тот споткнулся о труп, и Лопен убил его копьем в живот, но затем Тефт убил Лопена ударом сзади. Бизиг ударил Тефта ножом, и Каладин не увидел, кто прикончил Бизига. Он был слишком напуган.
Сигзил с дырой в боку упал рядом, и Каладин подхватил его.
– Почему? – спросил Сигзил, кровь капала с его губ. – Почему ты не позволил нам спать?
– Это не настоящее. Это не может быть настоящим.
– Ты должен был дать нам умереть на Равнинах.
– Я хотел вас защитить! – крикнул Каладин. – Я должен был вас защитить!
– Ты проклял нас…
Каладин бросил умирающего и заковылял прочь. Потом склонил голову и, чувствуя туман в голове, побежал. Краем сознания он понимал, что этот ужас был ненастоящим, но все еще слышал крики. Обвинения.
«Зачем ты это сделал, Каладин? Почему ты убил нас?» 
Он зажал уши ладонями, так стремясь спастись от кровавой бойни, что чуть не свалился в пропасть. Он резко остановился, балансируя на краю. Споткнулся и посмотрел налево. Военные лагеря были там, на невысоком холме.
Он здесь уже бывал. Он вспомнил это место, эту бурю, легкий дождь. Это ущелье, где он чуть не погиб.
– Ты спас нас, – сказал знакомый голос, – чтобы мы могли страдать.
Моаш. Он стоял на краю пропасти рядом с Каладином. Бывший мостовик обернулся, и Каладин увидел его глаза – черные ямы.
– Люди думают, что ты был милостив к нам. Но мы оба знаем правду, не так ли? Ты сделал это ради себя. Только не ради нас. Если бы ты был по-настоящему милосерден, то подарил бы нам легкую смерть.
– Нет, – сказал Каладин. – Нет!
– Пустота ждет, Кэл, – продолжил Моаш. – Ничто. Ты сможешь сделать все, что угодно, даже убить короля, без сожаления. Один шаг. Тебе больше никогда не придется чувствовать боль.
Моаш сам шагнул вперед – и упал в пропасть. Каладин рухнул на колени на краю, дождь струился вокруг. Он в ужасе уставился вниз.
Потом начал просыпаться где-то в холоде. Сразу же суставы и мышцы заныли от боли, требуя его внимания с усердием ребенка в истерике. Он застонал и открыл глаза, но вокруг была только темнота.
«Я в башне, – подумал Каладин, вспоминая события предыдущего дня. – Шквал. Уритиру захватили Сплавленные. Я едва успел спастись».
Кошмары, похоже, усиливались. Или они всегда были такими, но Каладин этого не помнил. Он лежал, тяжело дыша, обливаясь потом, словно после тренировки, и вспоминал, как умирали его друзья. Вспоминал, как Моаш шагнул во тьму и исчез.
Сон должен был освежить, но Каладин чувствовал себя более усталым, чем когда рухнул без сил. Он застонал и с трудом сел, прислонился к стене. Затем, ощущая внезапный приступ паники, ощупал все вокруг. Смятенный внутренний голос твердил, что он обнаружит Тефта мертвым на полу.
Но тот лежал рядом и все еще дышал. Каладин вздохнул с облегчением. Тефт, к сожалению, обмочился – если ничего не предпринять, его ждет быстрое обезвоживание, а без мытья и подкладного судна наверняка появятся спрены гниения.
Шквал. Над Каладином нависла тяжесть его поступка, почти такая же невыносимая, как вес самой башни. Он один, затерян во тьме, без буресвета и без питья – не говоря уже о настоящем оружии. Ему надо позаботиться не только о себе, но и о друге, находящемся без сознания.
О чем он только думал? Каладин не верил в увиденный кошмар, но и не мог полностью избавиться от его отголосков. Почему? Почему он не мог просто сдаться? Почему продолжает бороться? Неужели это действительно ради них?
Или ради себя? Потому что он не мог опустить руки и признать поражение?
– Сил? – позвал он в темноту. Когда она не ответила, он позвал снова, его голос дрожал. – Сил, где ты?
Нет ответа. Каладин ощупал вокруг себя и понял, что понятия не имеет, как выбраться из этого помещения. Он похоронил себя и Тефта здесь, в этой слишком густой темноте. Они умрут медленной смертью в одиночестве…
Затем появился огонек – к счастью, это была Сил. Она не могла проходить сквозь стены – у Сияющих спренов было достаточно плотности в Физической реальности, чтобы большинство материалов им препятствовали. Вместо этого она, похоже, проникла через какое-то отверстие высоко в стене.
Ее появление отчасти вернуло Каладину способность мыслить здраво. Он судорожно вздохнул, когда она опустилась на его протянутую ладонь.
– Я нашла выход, – сказала она, принимая облик бойца в униформе разведчика. – Но не думаю, что ты там пролезешь. Даже ребенку будет тесно. Я разведала окрестности, хотя далеко уйти не смогла. На многих лестничных площадках стоят стражники, однако они, похоже, не ищут тебя. Эти этажи достаточно обширные, и я думаю, они поняли, что найти здесь одного человека практически невозможно.
– Думаю, это хорошая новость. Есть идея, что за свет привел меня сюда?
– У меня… есть теория, – призналась Сил. – Давным-давно, еще до того, как между спренами и людьми все пошло наперекосяк, было три узокователя. Один для Буреотца. Один для Ночехранительницы. И еще один – для Сородича. Это был спрен не мужского и не женского пола, который обитал в этой башне и не показывался людям. Все считали, что Сородич давно умер.
– Хм, – сказал Каладин, ощупывая дверь, которая открылась, чтобы впустить его. – Каким… было это существо?
– Не знаю, – сказала Сил, перелетая к нему на плечо. – Светлость Навани задавала по этому поводу вопросы, и другие Сияющие спрены знали не больше, чем я только что сказала. Помни, многие спрены, знавшие о старых временах, умерли – а Сородич всегда был скрытным. Я не знаю, каким он был и почему смог создать узокователя. Но если он жив, то я не понимаю, почему в башне столько всего не работает.
– Ну, эта стена сработала, – сказал Каладин, нащупывая самосвет.
Теперь камень потемнел, но с этой стороны он был гораздо заметнее. Каладин легко мог не увидеть его из коридора. Выходит, такие камни были встроены в стены, скрывая потайные двери и в других комнатах?
Он коснулся самосвета. Несмотря на то что буресвета больше не было, внутри появился огонек. Белый и мерцающий, как звезда. Огонек расширился и превратился в маленькую вспышку буресвета, после чего дверь бесшумно распахнулась вновь.
Каладин перевел дух и почувствовал, как паника немного отступает. Он не умрет в темноте. Будучи заряженным, самосвет работал, как и любой другой фабриаль, до тех пор, пока у него оставался запас энергии.
Он посмотрел на Сил:
– Сможешь найти дорогу обратно к Тефту, если мы уйдем на разведку?
– Я запомню путь.
– Отлично, – сказал Каладин. – Потому что нам нужны припасы.
Он пока не мог позволить себе мыслить в долгосрочной перспективе. Пугающие вопросы – как быть с башней, с десятками Сияющих во вражеском плену, с его семьей – должны были подождать. Сначала понадобится вода, еда, буресвет и, самое главное, оружие получше, чем скальпель.

47. Клетка, выкованная из душ

Я приступаю к этому проекту с обновленным вдохновением; нет ничего важнее ответов. 
Из «Ритма войны», примечание к с. 1 

Палуба качнулась под ногами Далинара, и он ухватился за перила, чтобы не упасть.
– Неболомы! – крикнул он. – Пытаются добраться до фабриальных корпусов!
Неподалеку две фигуры в синем прыгнули за борт, вспыхнув буресветом. Платформа продолжала трястись. Двоих не хватит, чтобы справиться с проблемой. Шквал, где же…
Примчался отряд из десяти ветробегунов под командованием Сигзила и атаковал нижнюю сторону платформы. Эта летающая машина была не такой, как «Четвертый мост», но подобные устройства тем не менее были отличными наблюдательными пунктами для осмотра поля боя. Если, конечно, на них никто не нападал.
Далинар крепко держался за перила, поглядывая на Норку, который был привязан к Далинару веревкой. Коротышка дико ухмылялся, вцепившись в перила. К счастью, платформа вскоре перестала качаться, и неболомы рассеялись, сопровождаемые фигурами в синем с копьями.
«Меньше Небесных, чем я ожидал», – отметил про себя Далинар.
Ветер взъерошил его волосы. Он обнаружил только четверых летающих Сплавленных, которые наблюдали за полем боя сверху и время от времени давали указания наземным войскам. Они не вступали в бой.
«Враг полагается в этой битве на неболомов».
Возможно, основная масса Небесных осталась с главными силами противника в нескольких днях пути.
Норка высунулся за край платформы, пытаясь заглянуть прямо под нее – туда, где сражались Сияющие. Казалось, его нисколько не беспокоила возможность свалиться с высоты трехсот ярдов. Обычно он вел себя как параноик, но теперь относился к опасности с поразительной беспечностью.
Войска под ними удерживали боевой строй. Армия Далинара, усиленная подразделениями азирцев, сражалась с вероломными солдатами Таравангиана, которые попытались отбить своего короля. Веденцев сопровождало небольшое количество Сплавленных и отряды певцов – войско было достаточно маленьким, чтобы незаметно приблизиться до того, как станет известно о предательстве.
На платформе Далинара около пятидесяти лучников перестроились после хаоса, который последовал за внезапной атакой неболомов. Через несколько мгновений они обрушили на веденцев ливень стрел.
– Скоро сломаются, – тихо сказал Норка, оглядывая поле боя. – Их линия еле держится. Азирцы дерутся славно – лучше, чем я ожидал.
– У них отличная дисциплина, – согласился Далинар. – Просто кто-то должен был ими руководить.
Отдельно взятый азирский солдат не мог сравниться с воином-алети, но в прошлом году, узрев их дисциплину собственными глазами, Далинар порадовался, что ему ни разу не приходилось сталкиваться с азирской пехотой в бою. Большие подразделения азирских пикинеров были менее мобильными, чем их алетийский эквивалент, но координировались безупречно.
Они оказались потрясающим дополнением к войску алети, более гибкому и содержащему много разновидностей специализированных войск. С азирскими отрядами в качестве ударных клиньев и алетийской тактикой они сумели выстоять против врага, хоть у того и были естественные преимущества – панцирная броня и более сильное телосложение.
А веденские предатели? Что ж, Норка оказался прав. Вражеская линия начала поддаваться и трещать. У них не было всадников. Норка тихо отдал приказ одной из письмоводительниц, и Далинар догадался, что он велел легкой кавалерии неустанно атаковать левый фланг. Задние ряды веденцев осыпали стрелами, отвлекая от передней линии сражения и еще сильнее нагружая дрогнувший строй.
– Должен признать, – сказал Норка Далинару, пока за их спинами щелкали тетивы луков, – это отличный способ наблюдать за полем боя.
– А ты беспокоился о том, что отсюда нельзя спастись.
– Ну-у… – Норка посмотрел на землю внизу. – Я скорее переживал, что все пути к спасению будут прерваны столкновением с поверхностью. До сих пор не знаю, разумно ли забираться сюда нам обоим; мы должны быть на разных платформах, чтобы, если один упадет, другой мог продолжать руководить войсками.
– Ты ошибаешься в моих намерениях, Диено, – сказал Далинар, дергая за веревку, которая связывала их. – Моя задача в этой битве – не принять командование, если тебя убьют. Она в том, чтобы вытащить тебя отсюда, прежде чем тебя убьют.
Одна из спасательных шлюпок Ясны ждала на другой стороне, в Шейдсмаре. В крайнем случае Далинар мог протащить себя и Норку через перпендикулярность. Они упадут с небольшой высоты – не такой, как в физическом мире, – в обитый войлоком корабль с запряженными мандрами.
Неудивительно, что Норке не понравился такой метод спасения. Он не мог его контролировать. По правде говоря, Далинар и сам не был полностью доволен – он еще не до конца доверял своим силам. Он владел ими недостаточно хорошо.
Ветробегуны приблизились за новой порцией буресвета, и Далинар открыл перпендикулярность. Ему удалось приоткрыть ее лишь чуть-чуть, обновив тех, кто находился поблизости, но не позволив неболомам получить свою долю. Они отступили; неболомы не могли сравниться с ветробегунами, которые постоянно подзаряжались, и обычно их выставляли на поля сражений, где Далинар отсутствовал.
Пока Норка принимал донесения о потерях – к несчастью, среди них оказались два ветробегуна-оруженосца, – к Далинару подошла молодая письмоводительница с кипой бумаг и мигающим даль-пером.
– Известия из Уритиру, светлорд. Вы хотели узнать, как только мы что-то услышим.
Далинар почувствовал, как огромная тяжесть соскользнула с его плеч.
– Наконец-то! Что происходит?
– Неприятности с фабриалями, – доложила письмоводительница. – Светлость Навани говорит, что включилась какая-то странная защитная аура, не позволяющая Сияющим использовать свои силы. Это также препятствует работе фабриалей. Ей пришлось послать разведывательную группу подальше в горы, чтобы оттуда передать сообщение. Все в порядке, она работает над решением проблемы. Однако именно поэтому Клятвенные врата не действуют. Она просит проявить терпение и спрашивает, не случилось ли здесь чего-нибудь странного.
– Расскажи ей о предательстве Таравангиана, – велел Далинар, – но сообщи, что я в безопасности, как и наша семья. Мы сражаемся с предателями, и в ближайшее время должны одержать победу.
Она кивнула и пошла отправлять сообщение. Норка приблизился; он либо подслушал, либо сам получил аналогичное известие.
– Нас пытаются запутать и отвлечь от предательства. Громоздят атаки на нескольких фронтах.
– Еще одна уловка, направленная против Клятвенных врат, – согласился Далинар. – Когда они применили к великому маршалу Каладину то устройство, наверное, это было своего рода проверкой. Они вырубили Уритиру на некоторое время, чтобы изолировать нас.
Норка высунулся наружу, щурясь на армии внизу.
– Как-то все это пованивает, Черный Шип. Если уловка нацелена на то, чтобы изолировать боевые действия в Азире и Эмуле, враг совершил тактическую ошибку. Его силы в этой части страны подставились, у нас преимущество. Певцы приложили столько усилий, чтобы блокировать Врата и отрезать нам путь к отступлению… но ведь отступать и не нужно.
– Думаешь, нас отвлекают от чего-то другого?
Норка медленно кивнул. Далеко внизу кавалерия сделала очередную вылазку. Шеренга предателей прогнулась еще больше.
– Я скажу остальным, чтобы они были начеку, – решил Далинар, – и пошлю разведчиков в Уритиру. Я согласен, что-то здесь не так.
– Убедись, что армии, с которыми мы будем сражаться в Эмуле, не были тайно усилены. Подобное может иметь для нас ужасные последствия – единственная катастрофа, которую я могу себе вообразить, это осада Азимира и невозможность туда попасть через Клятвенные врата. Мне бы не хотелось оказаться на месте тех, кто там застрянет.
– Согласен, – сказал Далинар.
Норка опасливо высунулся еще дальше, наблюдая за полем боя внизу. Было плохо слышно – приглушенный лязг, крики издалека. Люди мельтешили, как спрены жизни.
Но Далинар чувствовал запах пота. Слышал рев. Он физически ощущал, как стоит посреди дерущихся, кричащих, умирающих тел и возвышается над ними с клинком в руке. Тому, кто испытал почти абсолютную неуязвимость в осколочном доспехе посреди обычных смертных, было трудно об этом забыть.
– Тоскуешь, – заметил Норка, бросив на него взгляд.
– Да, – признался Далинар.
– Ты бы пригодился на земле.
– Там я был бы просто еще одним мечом. На другой позиции я могу сделать больше.
– Прости, Черный Шип, но ты никогда не был «просто еще одним мечом». – Норка скрестил руки на груди и прислонился к деревянным перилам. – Ты все время говоришь, что от тебя больше пользы в другом месте, и да, буря для обновления сфер получается славная. Но я чувствую, что ты способен на большее. Что ты задумал?
В этом и заключался главный вопрос. Далинар ощущал, что ему еще многое предстоит сделать. Великие вещи. Важные вещи. Задачи, доступные лишь узокователю. Но как до них добраться, как понять, что к чему…
– Они вот-вот сломаются, – сказал Норка, выпрямляясь. – Отпустишь или прижмешь и раздавишь?
– А ты бы как поступил?
– Не люблю сражаться с теми, кто осознает свое безвыходное положение.
– Мы не можем позволить им усилить позиции врага на юге, – сказал Далинар.
Это будет их настоящее поле битвы, как только текущая стычка закончится. Война за Эмул – вот что важнее всего.
– Будем давить, пока не сдадутся, – добавил он.
Норка начал отдавать приказы. Снизу на поле боя громыхнули барабаны: вражеские командиры отчаянно пытались сохранить дисциплину в распадающемся строю. Далинар почти слышал крики, полные паники. В воздухе витало отчаяние.
«Норка прав. Они сосредоточили все силы и ударили по нам здесь, но что-то не так. Мы упускаем часть вражеского плана».
Пока он наблюдал, подошел невзрачный солдат. Сегодня Далинар привел с собой лишь горстку телохранителей: троих из Кобальтовой гвардии и осколочницу – рогоедку Струну, которая по причинам, которые он не совсем понимал, взяла на себя смелость присоединиться к его личной страже.
У него также было тайное оружие – мужчина, который сейчас стоял рядом, такой заурядный в алетийской униформе, с мечом в ножнах, чуть длиннее уставного. Сзет, Убийца в Белом, с фальшивым лицом. Шинец молчал, хотя сложное светоплетение изменило его голос. Он просто смотрел, прищурив глаза. Что он увидел на этом поле боя? Что привлекло его внимание?
Внезапно Сзет схватил Далинара за мундир и оттащил в сторону. Далинар едва успел вскрикнуть от удивления, как рядом с платформой лучников поднялся ослепительный от буресвета силуэт с серебристым клинком в руке. Сзет встал между Далинаром и неболомом, его рука потянулась к мечу. Но Далинар не дал ему обнажить оружие. Едва это случалось, происходили опасные вещи. Стоило убедиться, что другого выхода нет, прежде чем выпустить на волю необычный клинок.
Вновь прибывший был Далинару знаком. Темно-коричневая кожа, родимое пятно на щеке, недавно обритая голова. Налан – он же Нейл; Вестник и предводитель неболомов. Застыв в дерзкой и вызывающей позе, с клинком в руке, он обратился к Далинару:
– Узокователь, твоя война несправедлива. Ты должен подчиниться законам…
Стрела вонзилась ему прямо в лицо, остановив тираду. Далинар оглянулся, затем остановил Струну, которая снова натягивала свой осколочный лук.
– Подожди. Я хочу его выслушать.
Нейл со страдальческой гримасой выдернул стрелу и отбросил ее, позволив буресвету исцелить рану. Можно ли прикончить этого человека? Эш сказала, что враг каким-то образом убил Йезриена – однако раньше, когда Вестники умирали, их души возвращались в Преисподнюю, ожидая пыток.
Нейл не стал продолжать свою обличительную речь. Он легко взобрался на перила платформы, затем спрыгнул на палубу. Отбросил клинок, позволив ему превратиться в туман и растаять в воздухе.
– Как же вышло, что ты стал узокователем? – спросил Нейл у Далинара. – Ты не должен существовать, Черный Шип. Твое дело не правое. Тебя следует лишить истинных Потоков Чести.
– Возможно, все дело в том, что наше дело все-таки правое, а ошибаешься как раз ты, Налан, – сказал Далинар.
– Нет, – отрезал Вестник. – Другие Сияющие могут обманывать себя и своих спренов. Так называемые спрены чести доказывают, что нравственность формируется их восприятием. Ты должен быть другим. Чести не стоило допускать эту связь.
– Честь мертв, – напомнил Далинар.
– И все же, – сказал Нейл, – Честь все равно должен этому помешать. Помешать тебе! – Он окинул Далинара взглядом с ног до головы. – Нет осколочного клинка. Справедливо.
Он бросился вперед, протягивая руку к Далинару. Сзет в мгновение ока оказался рядом, но не решился обнажить свой странный клинок. Нейл, двигаясь с грацией небесного угря, крутанул Сзета и швырнул его на палубу деревянной платформы. Вестник отбил вложенный в ножны меч Сзета, ударил шинца в сгиб локтя и заставил выронить оружие. Потом Нейл небрежно вскинул руку и поймал стрелу, выпущенную из осколочного лука Струны всего в нескольких футах от себя, – это был и впрямь нечеловеческий трюк.
Далинар сжал кулаки, пытаясь дотянуться до перпендикулярности, выходящей за пределы реальности. Нейл перепрыгнул через Сзета к Далинару, а остальные на платформе закричали, пытаясь отреагировать на нападение.
«Нет, – сказал Далинару Буреотец. – Прикоснись к нему».
Далинар замешкался – сила перпендикулярности была в его руках, – затем протянул руку и прижал ее к груди Нейла в тот самый момент, когда Вестник потянулся к нему.
Вспышка.
Далинар увидел, как Нейл отступает от клинка, вонзенного в камень.
Вспышка.
Нейл баюкает ребенка, держа одной рукой, в другой – обнаженный клинок, а нечто темное ползет по скалам неподалеку.
Вспышка.
Нейл стоит с группой ученых и разворачивает большой свиток, заполненный письменами. «Закон не может быть нравственным, – говорит им Нейл. – Но вы можете быть нравственны, когда создаете законы. Вы всегда должны защищать самых слабых, тех, кто, скорее всего, будет использован в чужих интересах. Установите право на передвижение, чтобы семья, которая считает своего господина несправедливым, могла покинуть его территорию. Затем свяжите власть господина с людьми, которые следуют за ним».
Вспышка.
Нейл на коленях перед высшим спреном.
Вспышка.
Нейл сражается на поле боя.
Вспышка.
Еще одна битва.
Вспышка.
И еще одна.
Видения приходили все быстрее и быстрее, Далинар уже не мог отличить одно от другого. А потом…
Вспышка.
Нейл пожимает руку бородатому алети, царственному и мудрому. Далинар – сам не зная, каким образом – понял, что это Йезерезе.
– Я это выполню, – тихо сказал Нейл. – С честью.
– Не считай это честью, – сказал Йезерезе. – Долгом – да, но не честью.
– Я понимаю. Хотя я не ожидал, что ты придешь к врагу с таким предложением.
– К врагу, да, – сказал Йезерезе. – Но к врагу, который был прав с самого начала, провозгласив меня злодеем. Мы исправим то, что сломали. Ишар и я достигли согласия. Нет человека, которого мы приняли бы в этот союз охотнее, чем тебя. Ты самый благородный человек, которому я когда-либо имел честь противостоять.
– Хотел бы я, чтобы это было правдой, – проговорил Нейл. – Так или иначе, я сделаю все, что в моих силах.
Видение исчезло, и Нейл отшатнулся от Далинара, задыхаясь и широко раскрыв глаза. Между ними протянулась полоса света.
«Узокователь, – проговорил Буреотец. – Ты установил с ним краткую Связь. Что ты видел?»
– Кажется, его прошлое, – прошептал Далинар. – А теперь…
Нейл почесал в затылке, и Далинар увидел проступающую поверх него конструкцию из света, чем-то похожую на отпечатки, которые оставлял за собой Сзет, только обветшалую и тусклую. Далинар шагнул вперед, пройдя среди своих ошеломленных телохранителей, и увидел восемь линий света, тянувшихся от Нейла вдаль.
– Кажется, я вижу Клятвенный договор, – сказал Далинар. – То, что связало их вместе и сделало способными удерживать врага в Преисподней.
«Клетка, выкованная из их душ, – мысленно ответил Буреотец. – Она была сломана. Еще до смерти Йезриена они разрушили ее своим давним поступком».
– Нет, только одна линия полностью оборвана. Остальные есть, но слабые, бессильные. – Далинар указал на яркую и мощную линию. – Кроме этой. Она еще жива.
Нейл посмотрел на него, затем порвал линию света, соединяющую его с Далинаром, и бросился с платформы. Несколько ветробегунов запоздало пришли на помощь Далинару, но Вестник вспыхнул и умчался прочь.
«Ты владеешь силой богов, Далинар, – сказал Буреотец. – Когда-то я думал, что знаю масштаб твоих способностей. Я отказался от этого ошибочного предположения».
– Могу я перековать его? – спросил Далинар. – Могу ли я переделать Клятвенный договор и снова связать Сплавленных?
«Не знаю. Это возможно, но я понятия не имею как. И будет ли такой шаг разумным? Вестники страдают заслуженно».
– Я видел это в нем, – сказал Далинар, наблюдая, как Нейл исчезает вдали. – Он обременен ужасной болью, которая искажает восприятие реальности. Это не похоже на безумие обычного человека – это безумие, порожденное обветшалой душой…
Сзет подобрал свой меч, будто стыдясь, что его так легко одолели. Далинар не винил ни его, ни остальных, которые настаивали на том, чтобы он и Норка отступили с поля боя теперь, когда полный разгром войск Таравангиана был уже не за горами.
Далинар, погруженный в раздумья, позволил ветробегунам унести себя.
Ему следовало понять свои силы. В его обязанности больше не входило стоять с высоко поднятым мечом, выкрикивая приказы на поле боя. Вместо этого ему нужно было найти способ использовать свои способности, чтобы покончить с этой войной. Перековать Клятвенный договор, а если не получится – найти другой способ обезвредить Вражду раз и навсегда.

48. Запах смерти, запах жизни

Девять лет назад

Оказалось, даже сидя в собственном шатре, можно исследовать мир, если компания живых реликвий выйдет из леса и заявится в гости.
Человеки привели Эшонай в восторг. Как выяснилось, никто это племя не уничтожал. И они были такими удивительными. Говорили без ритма, не слышали песен Рошара. Делали панцири из металла и прикрепляли к телам. Сперва она предположила, что они утратили свои формы, а потом поняла: у них была единственная форма, и они не могли меняться. Им приходилось постоянно пребывать в брачной форме и иметь дело со всеми страстями, которые она пробуждала!
Еще более интригующим было то, что они привели с собой племя в тупоформе, у которого тоже не было песен. У них были такие же узоры кожи, как у слушателей, но они не разговаривали, а петь и подавно не могли. Эшонай находила их завораживающими и тревожными. Где же человеки обнаружили таких странных созданий?
Человеки разбили лагерь в лесу за рекой, и поначалу Пятерка позволила лишь нескольким слушателям встретиться с ними. Старейшины беспокоились, как бы не отпугнуть странных пришлецов, если заявиться к ним всей семьей.
Эшонай считала это глупостью. Человеки не испугаются. Им были ведомы древние вещи. Методы ковки металла и записи звуков на бумаге. Все, что слушатели забыли во время долгого сна в тупоформе, когда лишь сила воли помогала им помнить свои песни.
Эшонай, Клейд и еще ряд слушателей сошлись с несколькими человеческими учеными, чтобы попытаться расшифровать языки друг друга. В песнях, к счастью, сохранились ключевые фразы. Возможно, Эшонай училась быстрее других, потому что когда-то зубрила песни. Или, может быть, ей это удалось благодаря упрямству. Она проводила вечера с человеками, заставляя их повторять звуки снова и снова до поздней ночи при свете удивительных камней.
Да, сферы человеков по яркости превосходили самосветы слушателей – все из-за того, как их обтачивали. Каждый день с этим племенем приносил новые знания.
Как только языковой барьер начал рушиться, человеки спросили, могут ли слушатели показать им Расколотые равнины. И Эшонай повела их туда, хотя пока держала подальше от десяти древних городов и других семей.
Используя карту Эшонай, они подошли к Равнинам с севера и пустились в путь вдоль ущелий, пока не достигли древнего моста. Из расселины в камне пахло влажными гниющими растениями. Едко, но не противно. Там, где растения гнили, вскоре вырастали другие, и запах смерти был одновременно и запахом жизни.
Люди осторожно следовали за Эшонай по мосту из дерева и веревок, стражники в панцирных нагрудниках и шапках из отполированного металла шли первыми. Они, казалось, ожидали, что мост рухнет в любой момент.
Перебравшись через ущелье, Эшонай поднялась на валун и глубоко вдохнула, подставив лицо ветру. В небе кружились несколько спренов. Как только стражники перешли по мосту, некоторые из оставшихся последовали их примеру. Все хотели увидеть Равнины, где обитали ущельные чудовища.
В группе была любопытная женщина, помощница лекаря. Она вскарабкалась на скалу рядом с Эшонай, хотя ее одежда, которая окутывала ее от шеи до лодыжек и почему-то прикрывала левую руку, не особенно подходила для исследования мира. Приятно было видеть, что слушатели познали истины, которые остались недоступны человекам.
– Что ты видишь, – спросила она Эшонай на человеческом языке, – когда смотришь на спренов?
Эшонай запела в ритме задумчивости. Что эта женщина имела в виду?
– Я вижу спренов, – ответила Эшонай медленно и вдумчиво, поскольку иногда ее акцент сильно коверкал слова.
– Да – и как они выглядят?
– Как длинные белые линии. – Эшонай указала на спренов ветра. – И дыры. Дырочки? Есть слово для чего-то поменьше?
– Следы от булавочных уколов?
– Да, как будто в небо потыкали булавкой. И у дырочек хвосты очень длинные.
– Интересно, – проговорила женщина. На правой руке у нее было много колец, хотя Эшонай не понимала зачем. Ими ведь можно за что-нибудь зацепиться. – Мы и впрямь разные.
– Разные? В каком смысле?
– Похоже, вы видите спренов такими, какие они на самом деле – или близко к этому. Расскажи мне вот что. У нас есть предания о спренах ветра, которые ведут себя как люди. Принимают разные формы, кого-нибудь обманывают. Ты когда-нибудь видела такое?
Эшонай мысленно перебирала слова. Кажется, поняла…
– Спрены как люди? Ведут себя как люди?
– Да.
– Видела.
– Отлично. А говорящие спрены ветра? Способные назвать тебя по имени? Ты таких встречала?
– Что? – Эшонай настроилась на удивление. – Говорящие спрены? Нет. Это… неправда? Обман, как в сказке?
– Наверное, ты хочешь сказать «выдумка».
– Вы-дум-ка, – повторила Эшонай, изучая каждый звук.
Да, исследовать мир можно разными способами.
Король и его брат наконец вышли на плато. Слово «король» не было для нее новым, оно упоминалось в песнях. Слушатели в свое время спорили, следует ли им иметь монарха. Эшонай считала, что до тех пор, пока они не перестанут ссориться и не сделаются единым народом, дискутировать на эту тему глупо.
Брат короля был крупным мужчиной, как будто принадлежал к иной породе, чем все остальные. Он был первым, кого она встретила вместе с группой разведчиков в лесу. Этот человек был не просто массивнее большинства соплеменников, он по-другому двигался. Его лицо было жестче. Если бы у людей все-таки была возможность менять облик, то он считался бы боеформой.
А вот сам король… он был доказательством того, что форм у людей нет. Он был таким непредсказуемым. То громким и сердитым, то тихим и пренебрежительным. Конечно, слушатели могли испытывать разные эмоции. Просто у этого человека они не поддавались никаким объяснениям. Возможно, тот факт, что люди говорили без ритма, заставлял Эшонай еще сильнее удивляться, когда в их поступках проявлялся подобный пыл. Еще король был единственным бородатым мужчиной в отряде. Но почему?
– Проводница, – сказал он, приближаясь. – Это здесь вы устраиваете охоту?
– Иногда, – ответила Эшонай. – Зависит от обстоятельств. Сейчас сезон, так что, может быть, они придут. А может, и нет.
Король рассеянно кивнул. Он почти не интересовался ни ею, ни кем-либо из слушателей. Однако его разведчики и ученые, казалось, были так же очарованы Эшонай, как и она ими. Поэтому она предпочитала проводить время с ними.
– Какие большепанцирники здесь обитают? – спросил брат короля. – Кажется, в этих трещинах в земле для них слишком мало места. Они что, похожи на белоспинников? Прыгают туда-сюда?
– Белоспинник? – переспросила она, не зная этого слова.
Женщина с кольцами достала блокнот и показала страницу с рисунком.
Эшонай покачала головой.
– Нет, не то. Они… – Как объяснить, на что похожи чудовища из ущелий? – Они великолепные. И большие. И сильные. Они… эти земли принадлежат им.
– А ваш народ им поклоняется? – спросил один из ученых.
– Поклоняется?
– Почитает? Уважает?
– Да.
А как не уважать таких могучих зверей?
– Это их боги, светлорд, – сказал ученый королю. – Как я и подозревал, они поклоняются большепанцирникам. Мы должны соблюдать осторожность, когда отправимся на охоту.
Эшонай запела в ритме тревоги, показывая, что она в замешательстве, но они ничего не поняли. Им приходилось все говорить словами.
– Здесь, – сказал король, взмахнув рукой. – На этом плато можно с удобством отдохнуть.
Слуги начали распаковывать вещи – палатки из чудесной жесткой ткани, разнообразную пищу. Человеки наслаждались трапезами. Их дорожная роскошь так впечатляла, что Эшонай могла лишь гадать, на что похожи их дома.
Как только они уйдут, она намеревалась проверить. Если они добрались сюда, не имея достаточно прочной формы, то им, должно быть, не пришлось идти далеко. Она настроилась на ритм забавы. Два племени столько лет не контактировали, но теперь, если у нее будет несколько месяцев, она наверняка сама разыщет путь туда, где обитают человеки.
Эшонай принялась помогать с возведением шатров. Она хотела разобраться в деталях. Она была почти уверена, что сможет вырезать шесты, подобные тем, что поддерживали крышу. Но ткань была более легкой и гладкой, чем та, которую могли соткать слушатели. У одного из рабочих возникли проблемы с узлом, поэтому Эшонай достала нож, чтобы разрезать его.
– Что это? – раздался голос у нее за спиной. – Ты не могла бы показать мне этот нож?
Снова женщина с кольцами. Эшонай подумала, что она, возможно, когда-то была брачной подругой короля, учитывая, как часто они беседовали. Но сейчас, по-видимому, никакой связи между ними не было.
Эшонай опустила глаза и поняла, что достала свой хороший охотничий нож. Одну из тех вещей, которые ее предки добыли среди развалин в центре Расколотых равнин: красивую штуковину из металла с полосками и рукоятью с поразительно детальной резьбой.
Она пожала плечами и показала нож странной женщине. Та, в свою очередь, настойчиво помахала королю. Он шагнул вперед из тени, взял нож и, прищурившись, изучил его.
– Где ты это взяла? – спросил он Эшонай.
– Он старый, – сказала она, не желая выдавать слишком многое. – Передавался по наследству. Из поколения в поколение.
– Возможно, с самого Фальшивого Опустошения? – предположила женщина. – Неужели у них действительно есть оружие двухтысячелетней давности?
Осколочные клинки слушателей были еще чудеснее, но Эшонай про них молчала. В любом случае ее семья не владела таким оружием.
– Я бы хотел узнать, – начал король, – откуда у вас…
Его прервал трубный звук, раздавшийся где-то неподалеку. Эшонай развернулась, настраиваясь на ритм напряжения.
– Чудовище из ущелий, – сказала она. – Зовите солдат! Я не думала, что одно из них приблизится.
– Мы справимся с… – начал было король, но замолчал, и глаза его распахнулись.
Появился спрен благоговения – существо, выглядящее как парящий голубой шар, который немедленно увеличился в размере.
Эшонай обернулась и увидела, как из пропасти в отдалении возник темный силуэт. Передвигаясь с помощью множества лап, оттуда выбралось существо, в котором сочетались мощь и изящество. Его лоснящийся панцирь выглядел внушительно. Чудище даже не взглянуло на людей, они были по сравнению с ним такой же мелочью, как оно само – по сравнению с солнцем, в лучах которого намеревалось погреться. Создание было грозным и могучим, словно воплощенный ритм благоговения.
– Кровь предков… – проговорил брат короля, делая шаг вперед. – Какой здоровенный…
– В Алеткаре такие не водятся, – подтвердил король. – Чтобы наткнуться на столь громадного большепанцирника, придется отправиться на гердазийское побережье, но там они живут в воде.
– Они обитают в ущельях, – прошептала Эшонай. – Похоже, он не злится – нам повезло.
– Он достаточно далеко, чтобы заметить нас, – сказал брат короля.
– Он заметил, – возразила Эшонай. – Ему просто все равно.
Другие собрались вокруг, и король призвал их к тишине. Наконец ущельный демон повернулся и посмотрел на них. Затем он соскользнул в пропасть, сопровождаемый несколькими мерцающими спренами ущелий, похожими на стрелы в полете.
– Шквал, – сказал брат короля. – Хочешь сказать, пока мы тут, на плато, одна из этих тварей может рыскать где-то внизу? Прямо под нами?
– Как они могут жить в этих ущельях? – спросила какая-то женщина. – Что они едят?
Трапеза прошла в куда более мрачном настроении, чем раньше, и закончилась быстро. Человеки хотели поскорее расправиться с едой и уйти, но никто не сказал этого вслух и не запел в ритме волнения.
Только король выглядел невозмутимым. Пока остальные занялись своими делами, он продолжил изучать нож Эшонай, который так и не вернул.
– Вы действительно хранили его тысячи лет?
– Нет, – призналась она. – Мы их нашли. Только не мои родители. Родители их родителей. В развалинах.
– В развалинах, говоришь? – встрепенулся король. – В каких развалинах? В тех городах, о которых упоминал другой проводник?
Эшонай тихо прокляла Клейда за то, что тот упомянул десять городов. Решив не уточнять, что она имела в виду руины в центре Равнин, она запела в ритме тревоги. Король уставился на нее, словно на карту с ошибкой.
– Мой народ строил города, – сказала Эшонай. – Древние предки моего народа.
– Да что ты… – пробормотал он. – Очень любопытно. Твой народ помнит те времена? У вас есть записи?
– У нас есть песни. Много важных песен. О формах, которые мы носили. О войнах, в которых сражались. Как мы покинули… я не знаю слово… старых. Которые нами правили. Когда сражались Нешуа Кадал, а товарищами у них были спрены, и они могли делать… делать… разные вещи.
– Сияющие? – спросил король, и его голос смягчился. – У твоего народа есть истории о Сияющих рыцарях?
– Да, наверное. У меня пока еще нет слов. Нужных нет.
– До чего же любопытно…
Как и следовало ожидать, вскоре после трапезы люди решили вернуться в лес. Они были напуганы – все, кроме короля. Всю дорогу он расспрашивал о песнях. Эшонай явно ошиблась, когда предположила, что ему наплевать на слушателей.
С этого момента он казался очень, очень заинтересованным. Он велел своим ученым расспросить их о песнях, преданиях и о том, знают ли они о других руинах. Когда несколько дней спустя человеки наконец ушли в свои земли, король Гавилар подарил народу Эшонай несколько ящиков современного оружия из отличной стали. Они не были заменой древнему оружию, но не у всех ее людей было такое. Ни у одной семьи не было достаточно средств, чтобы снарядить всех своих воинов.
Взамен Гавилар взял с нее обещание, что в следующий раз они встретятся, когда ее племя поселится в одном из городов на краю Равнин – и там он лично послушает хранителей песен.

49. Суть открытий

Боюсь, что в нынешнем лихорадочном состоянии я не сумею сосредоточиться на том, что действительно важно. 
Из «Ритма войны», с. 3 

Под тщательным наблюдением большого числа охранников-певцов Навани приступила к организации работы своих ученых.
Ситуация была непростая. Навани не хотела выдавать больше, чем было абсолютно необходимо. Но если она не добьется хоть каких-то успехов, Рабониэль в конце концов заметит это и примет меры.
Пока что Навани поручила ученым заняться бесполезными делами. Певцы держали ее людей взаперти в одной из двух библиотечных комнат, поэтому Навани приказала подопечным и младшим ревнителям прибраться. Они собрали старые проекты и коробки с записями, затем вынесли их в коридор. Им нужно было освободить место.
Более опытным ученым она велела произвести ревизию: вернуться к проектам и либо проверить расчеты, либо нарисовать новые эскизы. Ревнители принесли свежие журналы учета, чтобы просмотреть цифры, в то время как Рушу развернула большие схемы и поручила нескольким молодым женщинам измерять каждый отрезок. На это уйдет несколько дней, а может, и больше – и это тоже вполне естественное занятие. Навани часто затевала пересчеты после перерыва. Это возвращало ученым способность верно мыслить, и иногда они находили неизбежные ошибки.
Довольно скоро в комнате воцарился порядок. Повсюду раздавались успокаивающие звуки: шелест бумаги, поскрипывание перьев, тихие обсуждения. Не было ни спренов творчества, ни спренов логики, которых часто привлекал самозабвенный труд. Навани надеялась, что певцы не заметят эту странность.
Их стражники вечно путались под ногами, держась достаточно близко, чтобы подслушивать, что Навани говорит своим людям. Она привыкла давать ученым достаточно свободы для творчества, вместе с тем аккуратно направляя их в нужную сторону. Такое количество певцов этому мешало, и Навани часто замечала взгляды, которые ее подопечные бросали на какого-нибудь вооруженного головореза поблизости.
По крайней мере большинство из них были простыми солдатами. Только одна Сплавленная, кроме Рабониэли, оставалась рядом с учеными, и она не была из тех пугающих, которые могли сливаться с камнем. Нет, это была Сплавленная того же типа, что и Рабониэль, высокая, с хохолком на макушке и длинным лицом в бело-красных разводах. Фемалена сидела на полу, наблюдая за ними остекленевшими глазами.
Во время утренней работы Навани тайно следила за этой Сплавленной. Ей говорили, что многие Сплавленные не в себе, и эта, похоже, из их числа. Она часто смотрела в никуда, а потом хихикала. Мотала головой из стороны в сторону. Зачем Рабониэли понадобилось держать здесь эту фемалену – чтобы она наблюдала за Навани? Неужели осталось так мало здравомыслящих Сплавленных, что другого выбора нет?
Навани прислонилась к стене, прикоснулась ладонями к камню – там, где гранатовая жила почти незаметно бежала вдоль пласта, – и сделала вид, что наблюдает, как несколько молодых женщин выносят коробки с бумагами в коридор.
«Ты не разговаривала со мной прошлой ночью», – сказал Сородич.
– За мной следили, – прошептала Навани. – Мне не разрешили жить в собственных комнатах, а отвели в комнату поменьше. Нам придется говорить здесь. Ты слышишь меня, если я говорю так тихо?
«Да».
– Ты видишь, что делает Рабониэль?
«Она приказала нескольким рабочим установить стол рядом со щитом и занялась испытаниями, чтобы выяснить, сможет ли взломать его».
– А она сможет?
«Я не знаю. Щит включили впервые. Но она, кажется, не понимает, что это ты его активировала. Она объяснила другим, что, должно быть, случайно запустила какой-то неизвестный предохранитель, оставленный древними Сияющими. Она думает, что я умерло – ведь башня не работает».
– Любопытно, – прошептала Навани. – С чего бы ей так думать?
«Ей сказала Полуночная Матерь. Та Несотворенная, что обитала здесь столько лет, пока ее не спугнули твои Сияющие. Я все это время пряталось от нее, никогда не сопротивлялось, и потому она думает, что я мертво».
– Все это время? Как долго?
«Века».
– Разве это не было трудно?
«Нет. С какой стати? Века для меня ничего не значат. Я не старею».
– Другие спрены ведут себя так, будто время имеет смысл.
«Сияющие спрены, да. Они затеяли спектакль – притворяются мужчинами или женщинами, маленами или фемаленами, а на самом деле они не являются ни тем ни другим. Они думают как люди, потому что хотят быть похожими на людей. Я не притворяюсь. Я не человек. Мне не нужно заботиться о времени. Мне не нужно походить на тебя. Мне не нужно умолять тебя о внимании».
Навани приподняла бровь, вспомнив, что Сородичу все же пришлось просить ее о помощи, но прикусила язык. Как лучше всего использовать это преимущество? Каков же путь к свободе? Навани нравилось думать, что она может видеть закономерности, создавать порядок из хаоса. Из этой неразберихи точно есть выход. Она обязана в это верить.
«Отнесись к этому как к любой другой проблеме, – мысленно обратилась Навани к самой себе. – Используй систематический подход, разбей ее на части, с которыми можно справиться».
Прошлой ночью она определилась с несколькими общими планами действий. Во-первых, надо удержать уже отвоеванную территорию. То есть убедиться, что щит Сородича остался на месте.
Во-вторых, она должна сообщить о случившемся Далинару и тем, кто снаружи.
В-третьих, нужно выяснить, как враг лишил Сияющих сил. По словам Сородича, это было связано с повреждением древних башенных систем защиты. Нужно отключить их.
Наконец, ей нужно было обратить эту силу против захватчиков. А еще организовать контратаку с помощью пробужденных Сияющих.
Пока она сидела в этом подвале как в ловушке, постоянно под наблюдением, задачи казались невыполнимыми. Но ее ученые заставили корабль взлететь. С их помощью она справится.
Навани подсчитывала стражников-певцов, пока они прогуливались по комнате, заглядывая через плечо работающим ученым. Один остановил девушек, которые несли записи, и проверил коробки. Сплавленная наблюдала за Навани, не переставая вертеть головой и громко напевать. Навани скрыла, что это ее нервирует, и повернулась так, чтобы певица не видела ее губы.
– Давай предположим, – продолжила она еле слышно, – что Рабониэли хватит ума понять, что защиту для тебя создали древние Сияющие. Каков лучший способ, которым она могла бы обойти ее?
Сородич не ответил, и Навани забеспокоилась.
– Что-то случилось? Ты в порядке?
«В порядке. Но мы не друзья, человек. Ты – работорговка. Я тебе не доверяю».
– До сих пор доверял.
«По необходимости. Теперь мне ничего не угрожает».
– И как долго это продлится? Хочешь сказать, Рабониэль не сможет взломать щит?
Сородич не ответил.
– Ладно, как хочешь, – сказала Навани. – Но я не смогу придумать, как тебе помочь, если не узнаю твоих слабостей. Ты останешься один и будешь полностью зависим от решений Рабониэли.
«Ненавижу человечье племя… – в конце концов сказал Сородич. – Люди искажают сказанное и всегда делают вид, что они правы. Как скоро ты потребуешь, чтобы я связалось с человеком, отказалось от свободы и рискнуло жизнью? У тебя точно найдутся замечательные объяснения, почему я должно так поступить».
На этот раз промолчала Навани. Сородич мог создать еще одного узокователя, и, учитывая, как полезны были силы Далинара в условиях войны, со стороны Навани было бы глупостью упускать такой шанс. Ей действительно придется отыскать способ, вынуждающий Сородича опять связать себя узами с человеком. Надо будет найти кого-то безобидного. Того, кто не работал с фабриалями, не занимался политикой. Того, кто мог бы понравиться Сородичу.
Пока что она не собиралась настаивать. У Сородича, несомненно, имелись странные привычки, но общался он вполне по-человечески, что бы при этом ни утверждал. И Навани могла предсказать, как поступил бы человек на его месте…
«Возможно, Рабониэль слышала о созданном нами щите, – наконец сказал Сородич. – Следовательно, она может понять, как его обойти».
– Расскажи мне еще, – попросила Навани.
«Щит – это экстраполяция Потока Духозаклинания. Он заставляет воздух на определенном участке пространства затвердевать, убеждая его, что он стекло. Чтобы щит работал, систему надо подпитывать буресветом извне. Рабониэль может это понять – особенно если исследует остатки узла, который ты использовала для активации щита. Есть другие такие же узлы, чьи кристаллы подключены непосредственно к моему сердцу. Всего их было четыре. Один ты уничтожила. Если она обнаружит какой-нибудь из оставшихся, сможет им воспользоваться, чтобы исказить мою суть».
– Значит, мы должны найти их первыми, – решила Навани. – И уничтожить.
«Нет. Ни в коем случае! Это ослабит щит и разрушит его. Мы должны их защитить. Система и так ослаблена, ведь один ты сломала. Не думай, что, раз я разрешило тебе поступить подобным образом, можно продолжать в том же духе. Человеки вечно все ломают».
Навани тяжело вздохнула. Ей следовало очень осторожно подбирать слова.
– Я не сломаю ни одного из них, если это не будет абсолютно необходимо. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Как тебе удалось связаться со мной раньше? Ты умеешь пользоваться даль-пером?
«Ненавижу эти штуки. Но пришлось воспользоваться».
– Да, но как? У тебя где-то есть руки?
«Просто помощники. Есть безумная женщина, запертая в монастыре, с которой я связался. Те, кто изолирован, те, чьи души истончились, иногда оказываются чувствительны к спренам. Но эта только записывала все, что я говорило, и никогда не отвечала. Я велело Даббиду принести ей даль-перо и писало через нее».
Проклятье. От такого мало пользы, в особенности теперь, когда даль-перья не работали.
– Как враг сумел лишить Сияющих сознания? – спросила Навани.
«Это аспект Ура, Башни, – сказал Сородич. – Защита, созданная для того чтобы воспрепятствовать проникновению Сплавленных – и Несотворенных, в зависимости от обстоятельств».
– Я столкнулась с фабриалем, предназначенным для того же самого, – он, я думаю, был смоделирован по образцу части самосветной колонны. Не хочу показаться грубой, но почему ты не включил эту защиту, когда они напали?
Сородич на какое-то время замолчал, и Навани задумалась, не зашла ли она слишком далеко. К счастью, существо снова заговорило, тихо.
«Я… было ранено. Тысячи лет назад произошло нечто, изменившее певцов. Я тоже пострадало».
– Ты говоришь о наложении пут на Несотворенных, которое лишило певцов их форм? – уточнила Навани, скрывая свое потрясение.
«Да. Этот ужасный поступок отразился на душах всех, кто обитает на Рошаре. Включая спренов».
– Почему ни один спрен не упомянул об этом?
«Я не знаю. Но в тот день я утратило ритм своего света. Башня перестала работать. Мой отец, Честь, должен был помочь мне, но он сходил с ума. И вскоре он умер…»
В голосе Сородича было столько печали, что Навани не стала настаивать на ответе. Такой поворот все изменил.
«Когда эта Сплавленная коснулась меня, – продолжил Сородич, – она исказила часть моей сути, заставила ее звучать в унисон с Враждой. Раньше такое было невозможно, однако теперь все изменилось. Она наполняет мой организм его светом, разрушает меня. Искажает меня».
– Значит… – медленно проговорила Навани, – если бы мы сумели придумать, как уничтожить пустосвет внутри тебя или каким-то образом восстановить утраченный ритм, ты сумел бы опять включить защиту?
«Полагаю, да. Но мне кажется, это невозможно. Я думаю… мы обречены».
Перемена настроения казалась знакомой, человеческой. Навани чувствовала то же самое. Она уперлась затылком в стену и закрыла глаза.
«Разбить задачу на мелкие кусочки, – напомнила она себе. – Защищать Сородича достаточно долго, чтобы разобраться с другими проблемами. Вот что ты должна сделать в первую очередь».
Карту нельзя нарисовать сразу. Она возникает штришок за штришком. Такова суть открытий.
«Но…» – вдруг начал Сородич.
Навани открыла глаза.
– Но что?
«Но возможно, нам не придется будить Сияющих. В башне есть двое, которые не заснули».
Она опять с трудом сохранила спокойный вид. Почему же Сородич не упомянул об этом сразу?
– Как?
«С одной все понятно. Она бодрствует, потому что ее создали странным способом: она использует свет не так, как все остальные. Моя мать сотворила ее для этой цели. Но я ее потеряло и не знаю, где искать. Девушка. Гранетанцор».
– Крадунья, – сказала Навани. Она и впрямь всегда была странной. – Ты ее больше не видишь?
«Думаю, одна из причин, по которым я могу видеть части башни, заключается в том, что между мной и Сияющими есть Связь. Я время от времени видело эту девочку, но вчера она исчезла. Она была в клетке – подозреваю, ее окружили ралкалестом. Есть еще один. Мужчина. Он должен принадлежать к Четвертому Идеалу, однако у него нет доспехов. Значит… он где-то между третьим и четвертым. Возможно, близость к моему отцу и к Потоку Адгезии удерживает его в сознании. Его сила – сила уз. Он ветробегун, но больше не носит форму».
Каладин.
– Ты можешь с ним связаться?

Первой целью Каладина был буресвет. К счастью, он точно знал, где найти заряженные сферы. Рабочие часто устанавливали фонари из самосветов в оживленных коридорах, разгоняя темноту и делая пространство более уютным и гостеприимным. В частности, такое освещение установили на шестом этаже, достаточно далеко от клиники его семьи, чтобы он не опасался приблизиться.
Сперва он ощупью пробирался по темным коридорам возле своего укрытия на одиннадцатом этаже. Вместе с Сил они составили мысленную карту местности, затем медленно двинулись к периметру. Когда вдали мелькнул первый проблеск солнечного света, Каладин словно вышел из клетки работорговца, и ему с трудом удалось не броситься туда со всех ног.
Медленно, равномерно, осторожно. Он позволил Сил исследовать местность впереди. Она подкралась к балкону и выглянула наружу. Каладин притаился в темноте, ожидая, наблюдая и прислушиваясь. Наконец она метнулась назад и сделала круг в воздухе, сигнализируя, что не заметила ничего подозрительного.
Каладин вышел на свет. Он попытался запомнить рисунок на стенах в этом самом дальнем коридоре, затем бросил взгляд в недра одиннадцатого этажа. Коридор был, по сути, прямым путем к его укрытию. Дурацкое воображение тотчас подбросило вариант будущего: вот он забывает дорогу и оставляет Тефта умирать, чахнуть – и, возможно, проснуться в конце. Погибнуть в одиночестве, в ловушке, в ужасе…
Каладин покачал головой и медленно шагнул к перилам балкона, откуда можно было обозреть пространство снаружи башни. Они не видели ни одного охранника, пока шли сюда. Небесные рядом тоже не летали. Что происходит? Неужели они по какой-то причине отступили?
Нет, он все еще чувствовал отупляющий гнет, признак воздействия, которым подавляли Сияющих. Каладин высунулся за край. На плато он увидел фигуры в синих мундирах, охранявшие Врата на обычных постах. Он почувствовал облегчение и даже недоверие. Неужели все это было каким-то ужасным кошмаром?
– Каладин! – прошипела Сил. – Кто-то идет.
По коридору кто-то прошел, и они вдвоем прижались спинами к ближайшей стене. Раздались голоса – говорили по-азирски, ритмично. Певцы-стражники; Каладин успел заметить копья. Он чуть не кинулся на них, но сдержался. Должен существовать более простой и менее шумный способ заполучить оружие.
Враг явно все еще контролировал ситуацию. И пока он размышлял, ему открылась истина.
– Они намеренно придали башне такой вид, чтобы снаружи казалось, будто ничего не произошло, – прошептал он Сил после того, как патруль скрылся из вида. – Они знают, что Далинар пошлет ветробегунов на разведку, как только связь выйдет из строя, поэтому враг пытается сделать вид, что это место не было завоевано. Это либо иллюзии Сплавленных, либо люди-сообщники, возможно остатки армии Амарама в украденной форме.
– Ветробегуны не смогут подобраться достаточно близко, чтобы узнать правду, иначе их силы пропадут, – сказала Сил.
– Такое будет выглядеть подозрительно, – согласился Каладин. – Обман не продержится долго.
Они двинулись к ближайшей лестнице. Похоже, она не охранялась, но он все равно послал Сил проверить. Начав спускаться, они обнаружили, что десятый, девятый и восьмой этажи почти не стерегут. Башня была слишком огромной, чтобы контролировать ее целиком. Хотя они заметили еще один патруль по периметру, идти было легко – до седьмого уровня. Здесь, намереваясь проникнуть на более населенный шестой, они обнаружили охранников у подножия первых пяти лестниц, которыми попытались воспользоваться.
Пришлось забраться вглубь в поисках лесенки, которую помнила Сил. Это означало новое погружение во тьму. Для Каладина солнечный свет был так же жизненно важен, как пища или вода. Покидать его было мучительно, но он сделал это.
Лестница поменьше, как они и рассчитывали, не охранялась. В тишине и темноте они спустились на шестой этаж. Похоже, большая часть человеческого населения башни все еще сидела взаперти. Враг еще не полностью овладел управлением башни, что давало Каладину шанс. С этой мыслью он отправил Сил на задание.
Она пронеслась к комнатам с балконами, оставив его на корточках на лестничной площадке, вооруженного скальпелем. Каладин дрожал, жалея, что у него нет кителя или куртки. Он ни разу не чувствовал в башне такого холода. Что бы ни сделал враг, чтобы остановить Сияющих, это также мешало другим функциям Уритиру. Он переживал за людей.
В конце концов Сил вернулась.
– Твоя семья, как и все остальные, заперта в квартире, – тихо сказала она. – Но у их дверей стоят настоящие стражники. Я не осмелилась заговорить с твоим отцом или матерью, но видела их вместе через окно. Они выглядят здоровыми, хотя и напуганными.
Каладин кивнул. Видимо, это лучшее, на что он мог надеяться. Отец наверняка сумел заболтать певцов и избежать неприятностей.
Сил и Каладин пробрались внутрь – в коридор, где устанавливали фонари. Рабочие оставили здесь кучу фонарей и инструменты, с помощью которых сверлили отверстия в камне для их креплений.
Самосветов не нашлось, и фонари в этом коридоре были пусты. Но в следующем коридоре они оказались заполнены аметистами – самосветами среднего размера, чуть больше броума. Это означало много буресвета, если он сможет вытащить добычу.
– Что скажешь? – спросил Каладин у Сил. – Берем ломик, быстро их вскрываем и удираем?
– Боюсь, будет слишком шумно, – сказала она, приземляясь на один из фонарей.
– Я мог бы просто украсть буресвет и наполнить сферы, которые при мне. Жаль, что не получится забрать хоть часть камней. Мне нужен резерв побольше.
– Мы могли бы попытаться найти хранительницу фонарей и забрать ее ключи.
– За этот этаж отвечает светлоглазая, которая живет где-то на третьем. Лопен пытался уговорить ее с ним поужинать.
– Еще бы… Но наверное, искать ее будет трудно и опасно.
– Согласен.
Она постояла на вершине светящегося фонаря, потом перелетела к его боковой части, превратилась в светящуюся ленточку и проскользнула в маленькую замочную скважину. Сил не могла проходить сквозь твердые предметы, но у нее, как правило, неплохо получалось протискиваться через трещины или дырочки.
Лента завертелась внутри фонаря. Эти штуковины были железными, прочными, защищенными от вандалов. У них были стеклянные стенки, укрепленные металлической решеткой. Ключ отпирал одну из граней, позволяя открыть ее и получить доступ внутрь. Другие грани фонаря можно было отпереть изнутри и также открыть.
Сил подлетела к одной из этих защелок и снова превратилась в человека. Теоретически, если не нашлось ключа, можно было разбить стекло и проволокой вручную повернуть внутренние защелки, чтобы открыть одну из граней. Но толстое стекло и железная паутина превращали это в непростую задачу.
Сил толкнула задвижку, но та оказалась слишком тяжелой. Спрен уперла руки в бока, пристально глядя на непокорную штуковину.
– Попробуй сплетение, – крикнула Сил, и ее голос, эхом отразившись от стекла, прозвучал громче, чем полагалось бы такой крошечной фигурке.
– Сплетения не действуют, – тихо сказал Каладин, краем глаза наблюдая, не появится ли в коридоре патруль.
– Гравитационные – да, не действуют. Но есть и другие!
У ветробегунов было три разновидности сплетений. Чаще всего Каладин использовал гравитационное: вливал буресвет в предмет или человека и менял направление силы тяжести. Но были еще два. Он испытал полное сплетение, когда нес Тефта в клинику во время вторжения. Оно позволяло наполнить предмет буресветом и прилепить его к любой поверхности. Он этим пользовался в те давние дни, когда был мостовиком и приклеивал камни к стене ущелья.
Последнее сплетение было самым странным и загадочным из трех. Обратное сплетение заставляло один объект притягивать к себе другие. Это было похоже на гибрид двух первых сплетений. Зарядив поверхность, Каладин приказывал ей тянуть к себе определенные предметы – и они смещались в нужном направлении. Как будто… как будто заряженный объект становился источником силы тяжести. Будучи мостовиком, Каладин неосознанно применял это сплетение, заставляя стрелы отклоняться от траектории и попадать в мост, а не в его друзей.
– То, что ты называешь «сплетениями», – сказала ему Сил, – на самом деле два потока, действующих совместно. Гравитация и Адгезия в разном соотношении. Ты сказал, гравитационные сплетения не работают, в отличие от адгезионных. Как насчет обратного сплетения?
– Не пробовал, – признался Каладин.
Он шагнул в сторону и извлек буресвет из другого фонаря. Почувствовал энергию, силу в своих венах – то, чего так жаждал. Он улыбнулся и отступил назад, сияя силой.
– Попробуй сделать так, чтобы стекло притягивало защелку, – сказала Сил, жестикулируя. – Если вынудишь эту штучку сдвинуться в нужном направлении, она выскочит – и фонарь откроется.
Каладин прикоснулся к боковой стороне корпуса фонаря. Весь последний год он практиковался в сплетениях. Сигзил вел наблюдение, заставляя его, как обычно, проводить эксперименты. Они обнаружили, что обратное сплетение требует команды – или, по крайней мере, визуализации нужного результата. Наполняя стекло буресветом, он пытался вообразить, как оно притягивает предметы.
Нет, не все предметы. Конкретно защелку.
Буресвет сопротивлялся. Как и в случае с основным гравитационным сплетением, Каладин чувствовал силу, но что-то ее блокировало. Однако в этом случае препятствие было слабее. Он сосредоточился, надавил сильнее, и… свет хлынул из него, как вода через внезапно открывшийся шлюз. Обратное сплетение не вызвало яркой вспышки, которую стоило ждать, учитывая потраченный буресвет. Оно и в этом смысле действовало шиворот-навыворот. Но вслед за манипуляциями Каладина раздался слабый щелчок.
Невидимая сила потянула защелку, и та выскочила из корпуса. Каладин нетерпеливо открыл фонарь, вытащил самосвет и сунул в карман.
Сил выскочила наружу.
– Каладин, надо чаще практиковаться. У тебя не получается использовать его инстинктивно, как два других.
Он задумчиво кивнул и вернул буресвет, влитый в корпус фонаря. Затем они вдвоем украдкой двинулись по коридору, погружая его в темноту по мере того, как камни перемещались в карман Каладина.
– Обратное сплетение требует усилий, – тихо объяснил Каладин, обращаясь к Сил. – Однако это заставляет меня задуматься, смогу ли я каким-то образом заставить основные гравитационные сплетения функционировать.
Он привык полагаться на них в бою – на способность взлетать самому или отправлять в полет противника. Даже на простую возможность сделать себя легче, чтобы проще было сражаться.
Он разобрался с последним фонарем и остался доволен добычей: целый карман буресвета. По меркам родного города – настоящее богатство, хотя он уже привык распоряжаться такими деньгами. Спрятав самосветы в темный мешочек, чтобы карман не сиял, он решил, что пора приступить к следующему заданию – добыть припасы.
На этот раз они держались внутренней части этажа, откуда свет фонаря выдал бы им приближение патруля. Каладин повел Сил вниз по ступенькам, так как хорошо знал, где взять еду и воду.
Как он и надеялся, монастырь посреди четвертого этажа не представлял особого интереса для певцов. По пути ему попались всего два дозорных в униформе, но удалось прокрасться мимо них по боковому коридору и отыскать неохраняемую дверь.
Проникнув в монастырь, Каладин и Сил тихонечко прошли по коридору, вдоль которого тянулись камеры. Он все еще так о них думал, хотя здешние ревнители настаивали, что их приют – не тюрьма. Конечно, комнаты, в которых жили сами ревнители, были хорошо освещены, меблированы и по-домашнему уютны. Каладин нашел одну такую по свету из-под двери, проверил нарисованный на дереве глиф и проскользнул внутрь.
Внутри оказался ревнитель – тот самый, с которым он встретился, когда пришел сюда в первый раз. Каладин узнал, что его зовут Куно. Ревнитель читал, но попытался – и не смог – надвинуть очки на глаза, когда Каладин в спешке пересек комнату и знаком призвал его к молчанию.
– Другие охранники есть? – прошептал Каладин. – Кроме тех, что у парадного входа.
– Н-нет, светлорд, – ответил Куно, теребя бесполезные очки. – Я… Как? Как вы здесь оказались?
– Милостью божьей или удачей. Я еще не решил, что именно. Мне нужны припасы. Пайки, кувшины с водой. Медикаменты, если есть.
Мужчина икнул, затем наклонился ближе, не обращая внимания на очки в своей руке, и прищурился на Каладина:
– Клянусь Всемогущим. Это действительно вы, Благословенный Бурей…
– У тебя есть то, что мне нужно?
– Да, да.
Куно поднялся, проводя рукой по бритой голове, а затем вышел из комнаты.
– Ты был прав, – сказала Сил с плеча Каладина, когда он последовал за ревнителем. – Вероятно, они захватили все посты охраны, клиники и казармы. Но не отдаленный приют для душевнобольных…
Куно отвел их в маленькую кладовую. Внутри Каладин смог найти почти все, что ему требовалось. Больничный халат и судно для Тефта. Различные другие предметы одежды. Губку и тазик для умывания, даже большой шприц для кормления больных в бессознательном состоянии.
Каладин упаковал все в мешок вместе с бинтами, фатомной корой от боли и антисептиком. Затем последовали сухие пайки, в основном духозаклятые, но и они годились. Он привязал четыре деревянных кувшина с водой к веревке, которую мог повесить себе на шею, затем заметил ведро с какими-то чистящими средствами. Он выбрал четыре щетки для мытья пола – с толстой щетиной и крепкими деревянными ручками.
– Собираетесь… драить полы, Сияющий? – удивился ревнитель.
– Нет, но я больше не могу летать, поэтому мне нужны эти штуки, – сказал Каладин, запихивая их в сумку. – У тебя ведь нет бульона?
– Готового нет.
– Жаль. А как насчет оружия?
– Оружия? Зачем? У вас же есть клинок.
– Сейчас он не работает.
– Ну, мы не держим здесь оружия, светлорд, – сказал Куно, вытирая струящийся по лицу пот. – Буря свидетельница. Вы что же… собираетесь с ними драться?
– По крайней мере, сопротивляться. – Каладин накинул веревку с кувшинами себе на шею, затем с некоторым усилием встал и поправил груз так, чтобы веревка не слишком сильно впивалась. – Не говори никому обо мне. Я не хочу, чтобы тебя потащили на допрос. Мне понадобится больше припасов.
– Вы… вы вернетесь? Будете делать это… регулярно? – Ревнитель снял очки и снова вытер лицо.
Каладин положил руку ему на плечо.
– Если потеряем башню, то проиграем войну. Я не в том состоянии, чтобы сражаться. Но другого выхода нет. Мне не надо, чтобы ты брался за копье, но если сможешь готовить для меня бульон и заполнять мои кувшины водой раз в несколько дней…
– Ладно. – юноша кивнул. – Я смогу… Я справлюсь.
– Славный малый, – ответил Каладин. – Как я уже сказал, держи это в секрете. Не хочу, чтобы люди вбили себе в голову, что им надо хвататься за оружие и воевать против Сплавленных. Я должен либо передать весточку Далинару, либо разбудить других Сияющих, иначе мы не выберемся из этого бардака.
Он втянул немного буресвета, чтобы проще было нести груз, и при виде свечения ревнитель явно приободрился.
– Жизнь прежде смерти, – сказал ему Каладин.
– Жизнь прежде смерти, Сияющий, – отозвался Куно.
Каладин подхватил свои мешки и направился в темноту. Он шел медленно, но в конце концов добрался до одиннадцатого этажа. Здесь он сориентировался, пока Сил рыскала вокруг, пытаясь вспомнить дорогу. Им не стоило беспокоиться – в гранатовой жиле на полу появилась маленькая искорка света.
Они последовали за светом в комнату, где оставили Тефта. Дверь открылась легко, не требуя для этого большого количества буресвета. Внутри Каладин сложил свои припасы, проверил, как там его друг, а затем начал более тщательную инвентаризацию добычи. Гранатовый огонек сверкнул на полу рядом с ним, и он провел пальцами по хрустальной жиле.
Тут же в его голове раздался голос:
«Великий маршал? Это правда? Ты в сознании и способен действовать?»
Каладин вздрогнул. Это был голос королевы.

«Светлость Навани? – произнес голос Каладина в голове бывшей королевы. – Я в сознании. В основном способен действовать. Мои силы… ведут себя странно. Не знаю, почему я не в коме, как остальные».
Навани с облегчением перевела дух. Сородич видел, как он прокрался на четвертый этаж, а потом совершил набег на монастырь за припасами. Пока он возвращался, Навани сделала несколько кругов по библиотечной комнате – разговаривала с учеными, подбадривала их, – чтобы не вызвать подозрений. Теперь она вернулась на прежнее место: сидела, прислонившись к стене, и изображала скуку.
На самом деле она испытывала совсем другие чувства. У нее появился Сияющий рыцарь – может, два, если Сородич найдет Крадунью.
– Это хорошо, – прошептала она, и Сородич передал ее слова Каладину. – Пока что мне приходится сотрудничать с захватчиками. Они держат меня и моих ученых в восточной подвальной комнате, рядом с колонной из самосветов.
«Вы знаете, что случилось с Сияющими?» – спросил он.
– В какой-то степени, – прошептала Навани. – Если не вдаваться в детали, в башне есть древняя защита от врагов, которые используют пустосвет. Ученая из Сплавленных обратила ее против нас: теперь защита подавляет тех, кто использует буресвет. Но ей не удалось довести свое дело до конца. Я едва успела ее сдержать, возведя барьер вокруг колонны. К сожалению, тот же самый барьер не дает мне отменить то, что она успела сделать.
«Итак… как же нам быть?»
– Не знаю, – призналась Навани.
Далинар, вероятно, велел бы ей действовать решительно, притворяться, что у нее есть план, когда у нее его нет, – но она не была генералом. Притворство никогда не работало с ее учеными; они ценили честность.
– У меня едва хватило времени, чтобы все спланировать, и я все еще не пришла в себя после вчерашнего.
«Мне знакомо это чувство».
– Враг каким-то образом заставил Клятвенные врата работать, – сказала Навани, и в ее голове созрел план. – Моя первая цель – продолжать защищать Сородича, спрена башни. Моя вторая цель – передать весточку мужу и другим монархам. Если бы мы смогли выяснить, как враг заставляет Клятвенные врата действовать, я могла бы включить даль-перо и послать предупреждение.
«Неплохое начало, светлость, – сказал Каладин. – Я рад, что у меня есть подсказка, куда направить силы. Так вы хотите, чтобы я выяснил, как они управляют Клятвенными вратами?»
– Вот именно. Моя единственная догадка заключается в том, что они каким-то образом питают их пустосветом, но в прошлом я уже пыталась заставить фабриали работать на пустотном свете и потерпела неудачу. Однако я точно знаю, что у врага имеются рабочие даль-перья. Я не смогла хорошенько рассмотреть ни одно из них, но если бы ты смог узнать, как они используют Врата или другие фабриали, мне было бы с чем работать.
«Для этого придется подобраться поближе к Вратам. И чтобы никто не заметил».
– Да. Ты сможешь? Я помню, ты сказал, что твои силы частично сохранились.
«Я… я найду способ, светлость. Подозреваю, что до ночи враг не будет использовать Клятвенные врата. Думаю, они притворяются, что с башней все в порядке – на случай если Далинар пошлет разведчиков. У них есть патруль снаружи, какие-то люди в алетийской униформе. Ночью даже далекие ветробегуны, пытающиеся наблюдать, будут видны в темноте. Я подозреваю, что они сочтут это время суток наиболее безопасным для использования Врат».
Действительно, любопытно. Как долго, по мнению Рабониэли, продлится спектакль? Наверняка Далинар уйдет с поля боя в Азире и всеми силами попытается выяснить, что случилось с Уритиру. Если только в этом не было аспектов, которые Навани не учла.
Последствия пугали ее. Запертая в подвале, она как будто ослепла.
– Великий маршал, – сказала она Каладину, – я попытаюсь связаться с тобой завтра примерно в это же время. А до тех пор будь осторожен. Враг будет искать способ разрушить щит, который я воздвигла. В башне спрятаны четыре узла, большие заряженные самосветы, поддерживающие барьер, но первый уничтожен. Сородич не говорит, где остальные три. Эти узлы – прямые каналы к сердцу башни, и потому они очень уязвимы. Если найдешь один такой, скажи мне. И имей в виду, если враг получит доступ к ним, он сможет окончательно завоевать башню.
«Да, сэр… э-э… светлость».
– Мне нужно идти. Крадунья тоже не спит, так что стоило бы ее поискать. Во всяком случае, будь осторожен, великий маршал. Если задание окажется слишком опасным, отступай. Нас сейчас слишком мало, чтобы идти на неразумный риск.
«Понял».
После минутной паузы опять заговорил Сородич.
«Он вернулся к распаковке своих припасов. Будь осторожнее, когда просишь о фабриалях. Не забывай, я считаю твои прошлые действия чудовищными и преступными».
– Я не забыла, – сказала Навани. – Но ты же не противишься Клятвенным вратам.
«Нет, – неохотно ответил Сородич. – Эти спрены добровольно пошли на преображение».
– Ты знаешь, почему это работает? Как можно напитать Клятвенные врата пустотным светом?
«Нет. Врата – не часть меня. А теперь я тебя покину. Наши разговоры подозрительны».
Навани не стала настаивать, вместо этого опять обошла своих ученых. Она не была уверена, что всецело доверяет Сородичу. Умеют ли спрены лгать? Кажется, она ни разу не спрашивала об этом Сияющих спренов. Напрасно!
Во всяком случае, благодаря Каладину у нее была связь с остальной частью башни. Спасительная связь. Она все-таки сделала шаг вперед в поисках выхода из этого хаоса.

50. Королева

Способность забывать про окружающий мир – завидное качество. Я на собственном опыте узнала, что наиболее важные открытия можно совершить, только если отбросить все менее значимое. 
Из «Ритма войны», примечание к с. 3 

Через два дня после победы над предателями Таравангиана Далинар стоял в походном шатре, помогая готовиться к более крупному наступлению на певцов в Эмуле. У него за спиной маячил замаскированный Сзет. Никто не обращал внимания на бывшего Убийцу в Белом; Далинара часто сопровождали члены Кобальтовой гвардии.
Далинар оглядел стол с картами и списками численности войск. Так много разрозненных фрагментов, представляющих состояние их армий на разных фронтах. Когда он был моложе, подобные абстракции его расстраивали. Он хотел быть на поле боя – с клинком в руке прорубаться через вражеский строй, заставляя такие карты устаревать.
Потом он начал видеть армии за маленькими квадратами на листах бумаги. Начал по-настоящему понимать, насколько перемещение войск – снабжение, логистика, крупномасштабная тактика – важнее, чем победа в сражении, одержанная лично. И это возбуждало его.
Каким-то образом он теперь вышел на новый уровень. Война и все ее аспекты больше не волновали его. Дело было серьезным, и он с ним справится. Но существовал и более важный долг.
«Как мы победим? По-настоящему победим, а не просто получим временное преимущество?»
Он размышлял над этим, пока его генералы и главные письмоводительницы излагали свои окончательные выводы относительно предательства веденцев.
– Наши войска в южном Алеткаре успешно воспользовались поддержкой тайленских кораблей, как вы и советовали, – сказала Тешав. – Наши генералы вдоль побережья смогли отступить через указанные вами крепости. Они перегруппировались в Каранаке, который мы контролируем. Поскольку ни один из наших батальонов не был полностью окружен веденцами, мы практически не понесли потерь.
– Наш флот запер веденские корабли в их портах, – прибавил Кмакл, пожилой тайленский принц-консорт. – Они не прорвут нашу блокаду в ближайшее время, если только Сплавленные и неболомы не окажут им мощную поддержку с воздуха.
– Мы уничтожили почти всех веденцев, которые предали нас вот здесь, – сказал Омал, невысокий азирский генерал, носивший яркий узорчатый пояс поверх мундира. – Ваше руководство на поле боя было превосходным, Черный Шип, не говоря уже о своевременности предупреждений перед битвой. Вместо того чтобы сжечь наши склады и спасти своего короля, они были почти разбиты.
Далинар посмотрел через стол на Норку, который оскалил в довольной улыбке щербатый рот.
– Это было очень хорошо сделано, дядя, – сказала Ясна, рассматривая военную карту на столе. – Ты предотвратил катастрофу.
Нура посовещалась с азирским императором, который сидел на троне у стены боевого шатра, затем подошла к столу.
– Мы сожалеем о потере такого важного союзника, как Таравангиан, – провозгласила она. – Это предательство азирцы будут помнить – и карать – в течение многих поколений. Так или иначе, мы тоже одобряем твое отношение к ситуации. Ты поступил правильно, продолжая подозревать его все эти месяцы, а мы были неразумны, думая, что его предательство осталось в прошлом.
Далинар склонился над столом, освещенным сферами. Хотя он скучал по большой иллюзорной карте, которую мог создавать вместе с Шаллан, в осязаемости этой бумаги, отображающей мысли его лучших генералов, было что-то притягательное. Пока он рассматривал карту, все прочее как будто исчезло из его поля зрения.
Что-то все еще было не так. Долгие месяцы Таравангиан был таким изворотливым, а теперь все же позволил себя схватить?
«Его армии в Йа-Кеведе, похоже, не очень-то заботятся о нем, – подумал Далинар, просматривая боевые отчеты и цифры. Казалось, кто-то шепчет ему на ухо объяснения. – Веденские великие князья будут рады выдвинуть новых правителей. И они быстро примкнули к певцам, как и ириали».
Харбрант, возглавляемый дочерью Таравангиана Саврахалидем, отрекся от своего бывшего правителя и объявил нейтралитет: их лекари были готовы продолжать служить той стороне, которая попросит помощи. Далинар приказал бы своим кораблям блокировать их на всякий случай, но он не собирался высаживать там войска и вести дорогостоящую битву за такую незначительную цель. Они, вероятно, знали это.
Настоящим призом был сам Таравангиан. Тот, кого Далинар и так уже держал в плену. После долгих лет осторожного маневрирования старый король позволил своей империи рухнуть практически в одночасье.
Почему? Зачем рисковать сейчас?
– Какие новости об Уритиру? – спросил Далинар.
– Скоро вернутся ветробегуны с последними донесениями, – послышался с неосвещенного периметра голос Тешав. – Но последнее письмо светлости Навани показывает, что наши люди справляются.
Навани продолжала посылать солдат в поход по внешней стороне горных склонов, чтобы доставлять сообщения. Каждое новое известие лучше разъясняло ситуацию. Некие ученые Таравангиана активировали устройство, подобное тому, что нашел великий маршал Каладин. Обвал нижних туннелей – вероятно, саботаж – перекрыл еще одну возможность попасть в Уритиру или покинуть его.
Устройство было хорошо спрятано, и Навани пока не смогла найти и деактивировать его. Она опасалась, что поиски займут недели. К сожалению, разведчики Далинара на своем опыте убедились в эффективности загадочного устройства. Если они подходили слишком близко, то не только теряли свои силы, но и падали без сознания.
Как бы там ни было, сейчас они в безопасности, хоть и испытывают некоторые неудобства. Если бы Далинар не предвидел предательства, все могло пойти совсем по-другому. Он мог представить себе версию событий, в которой вероломство Таравангиана повергло коалицию в хаос, позволив войскам певцов вырваться вперед и оттеснить армию Далинара до самого Азимира. Там, без надлежащего снабжения и поддержки, их бы просто раздавили.
«Возможно, в этом все дело, – подумал он. – Возможно, Таравангиан именно этого и желал, поэтому пошел на риск».
Король до сих пор хранил молчание во время допросов. Далинар мог бы поговорить с ним напрямую и получить больше информации. Но он беспокоился, что каким-то образом все шло по плану Таравангиана, и не хотел совершить опрометчивый поступок.
– Монархи, – обратился Далинар к группе, – я предлагаю продолжить нашу битву за Эмул, пока мы не получим больше информации об Уритиру.
– Согласен, – немедленно ответил азирский император.
– Мне надо получить одобрение тайленских гильдий и королевы, – сказал принц-консорт Кмакл, просматривая морские отчеты. – Но пока что у меня нет никаких проблем с тем, чтобы продолжать позволять генералам-алети руководить. Однако, светлорд Далинар, вы понимаете, что это предательство сделает отвоевание вашей родины еще более трудным.
– Да, – ответил Далинар. – Я все еще верю, что лучшее, что мы можем сделать для возвращения Алеткара, – это сначала обезопасить Запад.
Каждое из этих слов ножом вонзалось ему в сердце. Придется отказаться от Алеткара на долгие годы. А может, еще дольше. С Йа-Кеведом в качестве плацдарма он мог лелеять мечты о том, чтобы нанести удар прямо по Холинару. Теперь мечтам конец.
«Шквал тебя побери, проклятый Таравангиан».
Кмакл и азирцы высказались, так что единственным промолчавшим монархом оставалась Ясна. Она изучала карты, и Шут, как обычно, стоял у нее за спиной.
– Полагаю, дядя, – сказала она, – что руководить кампанией ты поручишь Норке?
– Один человек не разберется с этим конфликтом без посторонней помощи. Но думаю, проявив себя в руководстве битвой два дня назад, генерал доказал свою ценность. Я потому и старался изо всех сил привлечь его на нашу сторону, чтобы мы смогли положиться на его стратегический гений.
– По воле монархов, – сказал Норка, – я сделаю это, но помни о своих обещаниях, Черный Шип. Я не позволю тебе сбежать от них. Как только мы освободим Алеткар, следующим будет мое королевство.
Ясна кивнула:
– Хотелось бы увидеть ваши планы сражений, генерал Диено. Я предварительно одобряю продолжение наступления на Эмул, но мне нужны подробности. Потеря доступа к Клятвенным вратам может оказаться разрушительной.
На этом Далинар объявил о завершении собрания. Люди начали вытаскивать припрятанные сферы по периметру павильона, показывая, насколько он в действительности огромен. Шатер должен был быть достаточно большим, чтобы вместить все свиты, и поэтому стол с картами показался маленьким, как только все начали отступать в свои углы.
Кмакл направился к тайленским письмоводительницам, которые с помощью даль-перьев отправили протоколы собрания Фэн и главам тайленских гильдий. Далинар покачал головой. Он согласился с решением Фэн остаться дома и пожалел, что Ясна не поступила так же. Слишком много монархов в одном месте – это заставляло его нервничать.
Однако беспокоило, что многие из решений королевы Фэн зависели от прихотей кучки торговцев и глав гильдий. Если они выиграют эту войну, он постарается найти способ помочь ей вырвать контроль над своим королевством у этих угрей.
Азирцы и эмули начали покидать шатер, и повеяло свежим воздухом. Далинар вытер платком пот на затылке – в этом районе Рошара было не так душно, как на Решийских островах, но летняя погода здесь все еще была слишком жаркой на его вкус. Почти хотелось, чтобы кто-нибудь из ветробегунов поднял его на большую высоту, где он мог бы дышать нормальным холодным воздухом и ясно мыслить.
Он решил выйти из палатки и осмотреть лагерь. Они захватили небольшой городок Лакки, расположенный на границе с Эмулом, недалеко от Азимира. Он находился примерно в трех днях пути от линии фронта, где их ряды, которые вскоре предстояло усилить, держались против вражеских сил на юге.
Лакки, похожий больше на деревню, чем на город, был наводнен военными, которые устанавливали пункты снабжения и шатры для командования. Рабочие укрепили восточную сторону, чтобы блокировать бури, и в воздухе парили ветробегуны. Отличный командный центр, достаточно близкий к фронту, чтобы добраться до него коротким полетом, но достаточно далекий, чтобы быть защищенным от наземного нападения.
Далинар, убедившись, что маленький Гэв весело играет со своей гувернанткой, немного подумал об Эви. Буря свидетельница, он так гордился рождением Адолина. Как он позволил себе пропустить столь многое из детства старшего сына?
Он прокрутил эти воспоминания в голове. Поначалу он находил, что помнить Эви – это что-то новенькое, но чем больше воспоминания оседали в нем, тем более уютными они казались, как продавленное кресло у камина. Ему было стыдно за многое из того, что он помнил о себе, но он не поступился бы этими воспоминаниями опять. Он нуждался в них. Нуждался в ней.
Некоторое время он наслаждался свежим воздухом, глубоко дыша, потом вернулся в шатер, чтобы выпить чего-нибудь. Сзет последовал за ним, держа руку на огромном мече – серебряные ножны и черную рукоять маскировало светоплетение. Сзет был молчалив, но Далинар знал, что он считает свое поражение в схватке с Нейлом позорным. По мнению Далинара, это больше говорило о мастерстве Вестника, чем о чем-либо другом. Почему Нейл так часто оставался в стороне от сражений, наблюдая за своими неболомами издалека?
Когда Далинар налил себе вина, к нему подошла Ясна. Она знала, кто такой Сзет на самом деле, но была слишком проницательна, чтобы удостоить его хоть взглядом.
– Ты уходишь от борьбы, дядя, – тихо заметила она. – Я ожидала, что ты лично возглавишь военные действия.
– Я нашел кого-то более пригодного для этой задачи.
– Прости, дядя, но врать надо лучше. Ты никогда не поручаешь другому то, что тебе интересно делать самому. Это одна из твоих наиболее стойких привычек.
Он успокоился, затем оглядел шатер. Ей не следовало затевать этот разговор здесь, где могли услышать представители других монархов. Но именно поэтому Ясна так и поступила – он достаточно ее знал, чтобы это понять. Каждый разговор с ней был маленькой битвой, и она всегда учитывала особенности рельефа.
– Я начинаю кое-что понимать, – тихо сказал Далинар, отодвигая племянницу в сторону, подальше от бара. Сзет держался рядом, как и Шут, остальные расступались перед ними. – Мои способности как узокователя более ценны, чем мы осознаем. Я рассказывал тебе о том, как в битве прикоснулся к Налану и увидел его прошлое.
– С Шалаш и Таленелатом этого повторить не удалось.
– Да, потому что я не знаю, что делаю! Я оружие, которое мы еще не до конца изучили. Мне нужно научиться использовать эти силы – использовать их не только для обновления сфер и открытия перпендикулярности.
– Я ценю твое желание учиться. Но ты и так уже мощное оружие. Ты – один из наших величайших военных умов.
– Мне нужно стать чем-то большим. Я боюсь, что эта война будет тянуться до бесконечности. Мы захватим Эмул, но потеряем Йа-Кевед. Взад-вперед, туда-сюда. Как мы победим, Ясна? Какова наша конечная цель?
Она медленно кивнула:
– Мы должны подтолкнуть Вражду к соглашению. Думаешь, изучение твоих способностей в этом как-то поможет?
Больше года прошло с тех пор, как Вражда согласился на состязание защитников, но с тех пор Далинар не видел этого существа. Никаких визитов. Никаких видений. Ни единого гонца…
– Рейз – Вражда – не из тех, кого можно куда-то подтолкнуть, – сказал Шут из-за плеча Ясны. – Теоретически он мог согласиться на состязание, но точные условия не определил. И не определит, пока думает, что выигрывает войну. Нужно напугать его, убедить, что он может проиграть. Только тогда он решится на состязание, убедившись, что условия ограничивают возможные потери.
– Я предпочту полную победу варианту, который позволит Вражде подстраховаться, – сказал Далинар.
– Ах, восхитительно. – Шут поднял ладонь и сделал вид, что что-то записывает. – Я просто отмечу, что ты желаешь победить. Ну да, Черный Шип, – я просто дурак, раз не понял сразу. Тебе нужна полная победа. Над божеством, которое в настоящее время завладело твоей родиной и недавно обзавелось поддержкой одной из самых сильных воинственных наций на планете. Может, попросить его что-нибудь сладенькое испечь для тебя, в качестве извинения за весь этот бардак с концом света?
– Хватит, Шут, – со вздохом сказал Далинар.
– Выпечка – настоящая традиция, – прибавил Шут. – Я однажды побывал в одном месте, где мать проигравшего в битве готовит победителю что-нибудь вкусное. Мне весьма понравился тот народ.
– Жаль, что ты не задержался у них, – сказал Далинар.
– Ха! Ну, я не считал разумным там оставаться. Они же, как ни крути, были людоедами.
Далинар покачал головой и снова сосредоточился на предстоящей задаче.
– Шут говорит, мы должны каким-то образом убедить Вражду, что представляем для него угрозу. Но мне кажется, что противник нами манипулирует. Весь этот фокус с Таравангианом не дает мне покоя. Мы имеем дело с богом, но не используем все имеющиеся в нашем распоряжении инструменты.
Он поднял ладонь:
– С помощью этого я могу прикоснуться к его миру, к Духовной реальности. Тронув Налана, я что-то почувствовал и увидел. А что, если я смогу перековать Клятвенный договор? Если Сплавленные перестанут возрождаться, разве это не даст нам искомое преимущество перед Враждой? И тогда мы заставим его вести переговоры на наших условиях.
Ясна задумчиво сложила руки на груди. Шут, однако, подался вперед.
– Знаешь, – прошептал он. – Я думаю, Черный Шип прав. Мне стыдно признаться, но он оказался дальновиднее нас. Он полезнее как узокователь, а не как генерал или даже монарх.
– Твои доводы хороши, дядя, – признала Ясна. – Я просто волнуюсь. Если твои способности настолько невероятны, экспериментировать с ними опасно. Мои первые опыты с духозаклинанием временами были губительными. Что произойдет, если ты, со своими более впечатляющими способностями, допустишь ошибку в схожей ситуации?
Это справедливое замечание вынудило их помрачнеть и взяться за вино. Они пили в тишине, размышляя. В это время мимо прошел принц-консорт Кмакл, направляясь к выходу из шатра и слушая письмоводительницу, которая зачитывала ему черновик послания к главам торговых гильдий города Тайлен.
– Еще кое-что, дядя, – заметила Ясна. – В последнее время я вижу, что ты смотришь на Кмакла с подозрительным прищуром. Я думала, Фэн и ее супруг тебе нравятся.
– Нравятся, – подтвердил Далинар. – Мне просто не по нраву то, с какой бюрократией Фэн вынуждена справляться, чтобы хоть что-то сделать. Азирцы еще хуже. Зачем называть своего правителя императором, если любое его решение должна подтвердить свора чиновников?
– Одно государство – конституционная монархия, другое – академическая республика, – весело сказала Ясна. – А чего ты ожидал?
– Король должен быть королем, – пробормотал он, одним глотком допивая вино.
– Обе формы правления уходят в глубь веков. Процедуры совершенствовались на протяжении поколений. Нам бы стоило у них поучиться. – Она задумчиво посмотрела на Далинара. – Вероятно, эпоха, когда вся власть могла быть сосредоточена в руках одного человека, приближается к концу. Не удивлюсь, если окажется, что я последний монарх в истинно алетийском смысле.
– Что бы сказал твой отец, услышав такие речи?
– Думаю, я бы сумела его убедить, – проговорила она. – Он был озабочен своим наследием. Хотел воздвигнуть нечто, способное продержаться не одно поколение. Его цели были похвальны, а вот методы… Управлять нашим королевством было трудно. Когда король полагается на латы и меч, он запросто может увидеть, как и то и другое от него ускользнет, потому что он ослабел. Сравни это с азирской системой: плохой Верховный не может в одиночку погубить государство.
– А хороший не в состоянии добиться чего-нибудь значимого, – парировал Далинар и поднял руку, предотвращая дальнейшие споры. – Я тебя понял. И все же традиционный способ правления кажется мне благородным.
– Я читала исторические хроники и полагаю, что воображаемое тобой благородство связано с преданиями о жителях древних времен, но редко существовало на самом деле. Жизнь любого короля той эпохи, как правило, была недолгой и полной жестокости. Впрочем, ладно. Я надеюсь, после победы в этой войне у меня будут десятилетия, чтобы доказать тебе все это.
Убереги его Келек от такого. Далинар налил себе еще оранжевого вина.
– Я подумаю над тем, что ты сказал о своих способностях, – продолжила Ясна, – и посмотрю, смогу ли я дать какой-нибудь совет, как действовать дальше. А пока, дядя, знай, что я доверяю твоим суждениям и помогу поддержать Норку, если ты уступишь ему главную роль в планировании военных действий. Ты прав, а я ошиблась, задавая вопросы.
– Задавать вопросы – это всегда правильный путь, – сказал Далинар. – Ты меня этому научила.
Она нежно похлопала его по руке, затем отошла к столу, чтобы уделить все внимание военным картам, которые Норка размечал.
Шут задержался, улыбаясь Далинару.
– Я с ней согласен, – прошептал он. – А что касается монархии как таковой, то знай: тебя я нахожу милейшим деспотом. Ты настолько симпатичный, что я почти не ужасаюсь тому факту, что живу среди народа, готового доверить одному человеку почти абсолютную власть над жизнями сотен тысяч людей, полностью игнорируя надлежащие сдержки и противовесы его потенциальной жадности, зависти или амбиций.
– Шут, неужели тебе было обязательно отправиться в этот поход вместе с нами? – спросил Далинар. – Я… – Он осекся и тряхнул головой.
– Что такое?
– Забудь. Если я скажу хоть слово, ты продолжишь швырять в меня камни.
– А ведь предполагается, что ты тупица… – ухмыльнулся Шут. – Разве я над тобой когда-нибудь насмехался?
– Постоянно, Шут. Ты над всеми насмехаешься.
– Неужели? Серьезно? Хм… – Он постучал себя пальцем по подбородку. – Я получаю жалованье как Шут Королевы, и она ожидает от меня только лучших насмешек в ее интересах. Надо поменьше раздавать их остальным задарма. Я вам не дойная корова.
Далинар нахмурился:
– Что такое «корова»?
– Нечто большое, сочное и вкусное. Я бы с удовольствием такую съел. Похоже, у вас они не водятся, что я нахожу удивительным, потому что где-то в роду Садеас одна точно была. Возможно, по отцовской линии. Следи за великими князьями. Они почти наверняка устроят спектакль.
Он неторопливо отошел, чтобы занять свое обычное место рядом с Ясной.
Следить за великими князьями? В каком смысле? По большей части они становились полезными. Аладар продолжал доказывать, что достоин доверия, и Далинар послал его наблюдать за отступлением в Алеткаре. Хатам перестал артачиться, и Далинар заставил его наблюдать за цепочкой поставок из Азимира. Бетаб оказался весьма полезным послом в Тайлене – ну, на самом деле полезной была его жена, но толк был от обоих. Ройон умер достойно, его преемника-сына выбрали тщательно, чтобы он не усложнял ситуацию. Даже Себариаль пригодился!
Один из великих князей, Рутар, сейчас находился с Далинаром в Эмуле. Этот мускулистый бородач был худшим из оставшихся; воображал себя солдатом, но никогда в жизни не носил настоящей униформы. Сегодня он завис в дальнем конце бара, возле крепких вин. По крайней мере, научился не спорить с Далинаром в присутствии других монархов.
Далинар прищурился, глядя на Ясну, которая демонстративно обсуждала с Норкой планы сражения. «Вот уж кто устроил спектакль», – подумал он, заметив, как она специально выявляет детали на картах, предлагая идеи насчет расположения войск. Она неплохо справлялась, хотя и не была генералом.
Норка внимательно слушал ее советы, хотя вряд ли принял бы какой-то из них во внимание. Он, похоже, находил ее очаровательной. Что ж, Ясна определенно была редким самосветом. Был ли ее спектакль предназначен Норке? Нет… Выходит, дело в Рутаре?
Дальнейшие размышления прервало появление в палатке девушки в синем. Ветробегунья Лин заплела волосы в косу, хотя во время полета несколько прядей выбилось. Она возглавляла самую последнюю разведку Уритиру.
Далинар помахал ей рукой и заметил, что Ясна за столом с картами умолкла и повернулась, чтобы выслушать донесение Лин.
– Мы встретились с солдатом, посланным королевой, – доложила ветробегунья, отдавая честь. – Я сама пыталась преодолеть невидимый барьер и приблизиться. Я упала на снег, словно получила удар прямо в челюсть. Солдату пришлось тащить меня к остальным.
– Ты видела мою жену?
– Нет, сэр. Но этот пеший маршрут… просто жуть. Сияющие не могут подобраться к башне ближе чем на сотню ярдов, поэтому солдатам приходится часами маршировать туда-сюда по горам, чтобы добраться до места, откуда можно послать сообщение.
Далинар задумчиво потер подбородок. Сообщения Навани казались заслуживающими доверия, и она просила потерпеть. Но коды доступа не были надежными, и в происходящем ощущалась какая-то неправильность.
– Что ты видела издали?
– Нам пришлось воспользоваться подзорными трубами. На крыше было меньше народу, чем обычно, и все-таки я, кажется, разглядела там Тефта и Изома-светоплета. Они держали большой плакат с глифами… ну, мы решили, что это «терпение» и «прогресс».
Далинар кивнул:
– Спасибо, Сияющая. Иди, отчитайся перед светлостью Тешав, сообщи все подробности, а потом поешь.
– Благодарю вас, сэр, – сказала она и направилась к выходу.
Однако что-то не давало Далинару покоя. Ему не удалось избавиться от всего бремени.
– Лин?
– Сэр?
– У врага есть светоплеты? Или, по крайней мере, что-то похожее?
– Да, сэр. Хотя единственное доказательство их существования – вторжение в Тайленское хранилище год назад.
Он с трудом удержался, чтобы не бросить взгляд на Сзета – такого спокойного, такого непритязательного, – стоящего рядом с ним с лицом алети.
– Попроси командира роты Сигзила сегодня вечером послать еще одну группу разведчиков, – сказал Далинар. – Я наполню самосветы для этого путешествия. Пусть эта новая команда наблюдает за башней издалека, скрытно, а затем сообщит обо всем подозрительном, что увидит.
– Мудрое предложение, сэр, – сказала Лин и с поклоном удалилась.
Ясна кивнула ему и вернулась к демонстративному обсуждению планов. Да, она играла роль.
Далинар взглянул на Рутара, чье лицо постепенно наливалось багрянцем. Возможно, он выпил слишком много, ожидая, пока монархи закончат обсуждение, но ему явно не нравилось, как Ясна нагло вмешивается в военные вопросы. Это было мужское искусство, а ведь самому Рутару сегодня запретили выступать.
Глядя на него, трудно было не согласиться с тем, что Ясна говорила об Алеткаре. Великое объединенное Гавиларом королевство не просуществовало и десяти лет после его смерти, прежде чем, по сути, разразилась гражданская война. Склоки алети закончились в пользу таких людей, как Рутар. Скользких, воинственных, агрессивных. Это были отголоски старого Алеткара.
Ясна превращала себя в приманку. И Рутар наконец-то клюнул.
– Я что, один это вижу? – демонстративно громко спросил он у своей свиты. – Я промолчал, когда она стала королевой. У других народов есть королевы. Но разве кто-нибудь из них в этом шатре допрашивает генерала?
Одна из спутниц попыталась успокоить великого князя, но он отмахнулся, крича:
– Это позор! Далинар научился писать? С таким же успехом он мог бы надеть хаву и начать рисовать. Мы заслуживаем суда Всемогущего после того, как отдали трон безбожной шл…
Он вовремя остановился, возможно осознав, что в шатре все оцепенели.
Далинар шагнул вперед, чтобы отчитать Рутара. Теперь ему ничего не оставалось, кроме как…
– Шут, – ледяным голосом позвала Ясна.
Шут шагнул вперед, раскинув руки, словно вышел из-за кулис навстречу восхищенной толпе.
– Вижу, Рутар, ты завидуешь тем, кто лучше владеет мужскими искусствами, – сказал Шут. – Я согласен, тебе не помешали бы наставления о том, как быть мужчиной, но те, кто находится в этом шатре, преподают уроки слишком для тебя мудреные. Позволь мне позвать евнуха, чтобы он тебя проинструктировал, и, как только достигнешь его уровня, мы продолжим разговор.
– Жестче, – сказала Ясна.
– Ты говоришь о чести, Рутар, хотя понятия не имеешь, что она собой представляет, – продолжил Шут, повышая голос. – Но тебе ее не найти. Видишь ли, я спрятал твою честь там, куда тебе не добраться: в объятиях кого-то, кто по-настоящему любит тебя.
– Шут, – сказала Ясна. – Жестче!
– Я разговаривал с твоими детьми, Рутар, – продолжал Шут. – Нет, это не шутка. Релис, Иванар. Да, я их знаю. Я много чего знаю. Не хочешь ли объяснить королеве, как Иванар на самом деле сломал руку в прошлом месяце? Скажи, ты бьешь своих детей потому, что ты садист, или потому, что ты трус, и они единственные, кто не смеет сопротивляться? Или… О, глупый Шут. И то и другое, не так ли?
– Как ты смеешь! – взревел Рутар, отталкивая придворного, который пытался его удержать. Спрены гнева забулькали у его ног, как лужи пузырящейся крови. – Я требую испытания на мечах! Я буду биться с тобой, дурак. Или с твоим защитником, если ты слишком труслив, чтобы встретиться со мной лицом к лицу!
– Согласен, – беспечно сказал Шут, расстегивая пояс и вытаскивая меч из ножен. – Ну что, приступим?
– Прекрасно! – рявкнул Рутар, обнажая оружие, что заставило многих женщин и слуг разбежаться в стороны.
– Это идиотизм, – заявил Далинар, вставая между ними. – Рутар, тебя спровоцировали. Убийство Шута королевы карается изгнанием и лишением титула. И ты это знаешь.
Рутар хмыкнул; до него дошло.
– Кроме того, – продолжил Далинар, оглядываясь, – этот человек не простой Шут. Я не уверен, что ты сможешь его убить.
– Ты говоришь, что я лишусь своего титула, – прорычал Рутар. – Какой титул? Какие у меня земли? Я изгнанник! Мы все изгнанники, Черный Шип. Может, мне стоит бросить вызов тебе? Ты потерял наше королевство и теперь ждешь, что я буду тратить свое время на чужие земли? Защищая тех, кого мы должны были завоевать? Мы бы так и сделали, если бы твой племянник был хотя бы наполовину похож на своего отца.
– Рутар, – сказал Шут, – тебе не нужно с ним драться. Или со мной. Я принимаю вызов, но я использую свое право выбрать защитника. Ты не рискнешь потерять свои земли, убив Шута.
– Отлично, – рявкнул Рутар. – Согласен. Не вмешивайся, Черный Шип.
Далинар неохотно отступил в сторону. Он чувствовал нарастающий страх, но в происходящем не было ничего противозаконного. И он сомневался, что так или иначе сможет помешать ловушке захлопнуться.
– Итак, – сказал Рутар, размахивая мечом. – Шут. Ты называешь меня трусом, а потом уклоняешься от вызова? Да будет так! Так кого же ты хочешь, чтобы я убил?
– Ваше величество? – сказал Шут. – Если не возражаете?
Он протянул меч в ножнах рукоятью вперед, и Ясна, проходя мимо, вытащила оружие – тонкий серебристый клинок, который Далинар никогда не видел обнаженным.
Ужас Далинара усилился, когда Ясна шагнула на расстояние удара, отбивая меч Рутара. Тот оправился от шока и парировал ее следующий удар. Она сражалась лучше, чем Далинар мог ожидать, но ее стойка была неуверенной, и она плохо рассчитывала движения. В лучшем случае это был уровень многообещающей ученицы.
Однако у нее было два явных преимущества. Она была Сияющей. А Рутар – идиотом.
– Я отказываюсь, – заявил он, отбрасывая меч. – Я не хочу биться с женщиной. Это унизительно.
И тогда Ясна всадила клинок ему прямо в горло.
Этот выпад был лучше предыдущего, но победила она не благодаря мастерству – Рутар просто недооценил, как далеко Ясна способна зайти. Глаза у него полезли из орбит, спрены потрясения начали разбиваться вокруг, как желтое стекло. Он отшатнулся, и кровь хлынула на его красивый камзол.
– Ренарин! – позвала Ясна.
Младший сын Далинара вбежал в шатер снаружи, и сразу стало очевидным, как хорошо королева все просчитала. Напряжение начало отпускать Далинара. Он-то думал запереть всех, послать за родней Рутара и устроить военно-полевой суд.
Ренарин поспешил вперед и с помощью сил правдогляда постарался исцелить Рутара, запечатав рану на шее великого князя, прежде чем тот истечет кровью. Тем не менее Далинар поймал взгляд Фиска, нынешнего капитана Кобальтовой гвардии. Он был крепким парнем, владел клинком, который называли Приносящий Мудрость. Фиск понимающе кивнул и незаметно дал знак своим солдатам создать периметр вокруг шатра – никого не впускать и не выпускать, пока Далинар не будет готов к распространению новостей об этом инциденте.
Ясна протянула Шуту меч, и он взял его, прищелкнув языком.
– Не хотите сначала вытереть кровь, светлость? Полагаю, это первое убийство, которое совершил меч. Адональсиум свидетель, сам я так и не сподобился. Ну… – Он вытер оружие белым носовым платком, взглянув на Рутара. – Я выставлю счет за новый носовой платок.
И Шут, и Ясна демонстративно проигнорировали испуг на лицах присутствующих. Выдающимся исключением был Норка, который ухмылялся, созерцая представление. Далинар почти ожидал, что гердазиец начнет аплодировать.
А вот ему было совсем не весело. Хотя Ясна не дошла до крайностей, ему не понравилось ее заявление. Разрешением спора путем дуэли было если не обычным явлением, то общепринятой частью культуры алети. Он сам убил не одного человека на пиру или каком-нибудь другом собрании. Но это напоминало об их прошлом – о варварской эпохе разделенных княжеств. Алети притворялись, что ее никогда не было. Нынче споры решались иначе, более цивилизованно, с формальными вызовами и поединками на аренах через несколько дней.
– Рутар, – сказала Ясна, стоя над ним. – Сегодня ты трижды оскорбил меня. Во-первых, подразумевая, что королева не должна заботиться о благополучии своих собственных армий. Во-вторых, угрожая напасть на моего Шута, выразителя королевской воли. В-третьих, и это было хуже всего, ты решил, что я не способна защищаться, несмотря на мое призвание в качестве Сияющего рыцаря. Поскольку этим вечером ты погиб, а я победила тебя в бою на законных основаниях, я объявляю тебя лишенным титула. Он перейдет к твоему старшему сыну, который в последнее время говорил с Шутом очень откровенно. Похоже, из него выйдет куда более подходящий великий князь.
– Ублюдок! – прохрипел Рутар. – Этот вероломный ублюдок!
– Значит, он не твой? – встрял Шут. – Вот почему мальчик мне понравился.
– Что ты будешь делать дальше – выбор за тобой, – сказала Ясна. – Увы, покинув шатер, ты обнаружишь, что в твоем княжестве теперь все по-другому. Если попытаешься вернуться, тебе будет закрыт вход в твой собственный лагерь. Я предлагаю тебе вступить в армию в качестве новобранца. Также можешь воззвать к милосердию королевы на каком-нибудь Пиру нищих или в богадельне.
Она оставила его с разинутым ртом лежать на полу и трогать зажившую шею, все еще влажную от крови, а сама направилась к столу с картами. Ренарин неуклюже поспешил за ней.
Шут уронил окровавленный платок перед Рутаром.
– Как замечательно, – сказал он. – Если будешь всю жизнь раздавать людям тумаки, однажды может получиться так, что они не захотят встать на твою защиту. Что посеешь, то и пожнешь – не правда ли, мой дражайший свищ на заднице, шквал бы тебя побрал?
Далинар подошел к столу и встал рядом с Ясной. Сзет держался поблизости, внимательно наблюдая за Рутаром и контролируя тыл Далинара. Ренарин стоял, засунув руки в карманы, и старался не встречаться взглядом с отцом. Мальчик, вероятно, чувствовал себя виноватым за то, что держал этот маленький план в секрете, хотя Далинар не злился на него. В подобных ситуациях отказать Ясне было почти невозможно.
– Не сверли меня взглядом, дядя, – мягко сказала она. – Я должна была преподать урок. Рутар был рупором для многих других недовольных ворчунов.
– Я-то думал, ты преподаешь без меча.
– Мне бы этого хотелось. Но дикую рубигончую добрым словом не приручить. Нужно мясо с кровью.
Она посмотрела на все еще ошеломленных людей в шатре. Все они намеренно держались подальше от Рутара. Далинар встретился взглядом с Фиском и снова кивнул. Охрану можно было ослабить. Ближайшие союзники Рутара славились переменчивым нравом и должны были воспринять его падение как заразу, от которой стоило держаться подальше. Ясна уже заручилась преданностью тех, кто мог быть опасен, – его семьи и военных советников.
– Ты должна знать, – сказал Далинар, – что я нашел весь этот опыт неприятным. И не только потому, что ты не предупредила меня о том, что должно случиться.
– Поэтому я тебя и не предупредила. Вот. Думаю, тебе понравится.
Она постучала по бумаге, которую положила на стол с картой, и Норка начал читать с большим интересом и таким видом, словно уже много лет так не развлекался.
– Проект нового закона, – сказал коротышка-генерал. – Запрещающий судебные поединки. Как неинтересно.
Ясна вырвала листок из его пальцев.
– Я использую свой собственный печальный сегодняшний опыт как пример того, почему эта традиция ужасна. Кровь Рутара будет последней, которую пролили подобным образом. И когда мы покончим с эпохой варварства, каждый придворный будет знать, что первая королева Алеткара – женщина, не боящаяся делать то, что должно быть сделано. Сама.
Она была тверда, поэтому Далинар спрятал свой гнев и повернулся, чтобы уйти. Он понимал суть ее маневра, который, вероятно, будет эффективным. Но в то же время это показывало, что Ясна Холин – блестящая, решительная – не была совершенна. В ней таилось нечто, пугающее даже бессердечного солдата, который жил глубоко внутри его.
Когда он ушел, Ренарин поспешил следом.
– Прости, – прошептал юноша. – Я не знал, что она тебе не сказала.
– Все в порядке, сынок. Я подозреваю, что без тебя она все равно выполнила бы свой план, а потом оставила его истекать кровью на полу.
Ренарин опустил голову:
– Отец. У меня… был приступ.
Далинар остановился:
– Что-нибудь срочное?
– Нет.
– Можем встретиться попозже – допустим, завтра? – спросил Далинар. – Я хочу помочь сдержать последствия этой выходки.
Ренарин быстро кивнул и выскользнул из шатра. Рутар с трудом поднялся на ноги, держась за шею; его безвкусный желтый наряд теперь был испорчен. Он оглядел комнату, словно ища помощи, но его бывшие друзья и слуги тихо убегали, оставались только солдаты и королева, которая повернулась к нему спиной. Как будто Рутар больше не стоил внимания.
Шут стоял в своем угольно-черном костюме, положив одну руку на стол с картами и наклонившись под почти невозможным углом. Далинар обнаружил, что сегодня он не улыбается, вопреки обыкновению. Сегодня Шут выглядел холодным, бесстрастным. Его глаза казались глубокими ямами, их цвет был неразличим в тусклом освещении.
«Эти двое умело манипулировали Рутаром, – подумал Далинар. – Заставили его сделать все неправильные шаги. А не смогу ли я… поступить с Враждой так же?»
Может быть, разозлить бога и заставить его принять безрассудное соглашение?
Но разве можно запугать такое могущественное существо? Чего, ради всего Рошара, Вражда может так бояться или ненавидеть? Придется обсудить этот вопрос с Ясной и Шутом. Хотя… не сегодня.
Сегодня он сыт по горло их махинациями.

51. Петь безнадежные песни

Эта песня – этот тон, этот ритм – звучит так знакомо, но я не могу объяснить или выразить почему. 
Из «Ритма войны», с. 5 

– Среди твоих подчиненных только фемалены умеют читать? – спросила Рабониэль в ритме страстного желания, пока они стояли в коридоре перед комнатой с самосветной колонной. – Венли, я была лучшего мнения о твоих наставнических способностях – учитывая, какая ты способная в других областях. Твои слуги не должны следовать дурацким человеческим обычаям.
Певцы-подчиненные Венли – те, кого она тщательно вербовала в Холинаре на протяжении года, – утром прибыли в Уритиру через Клятвенные врата. Рабониэль велела им немедленно приступить к работе. Неподалеку фемалены разбирали коробки с записями и оборудованием, которые человеческая королева вынесла в коридор. Девушки-письмоводительницы переставляли какие-то ящики, и в целом коридор погрузился в хаос.
Подчиненные Венли изо всех сил старались выполнить приказ Рабониэли и отыскать среди бесчисленных страниц те, которые могли ее заинтересовать, но для этого их приходилось читать. Вскоре эти певцы должны были принять мыслеформу, которая помогла бы справиться с поручением, и все-таки оно оставалось трудным. Венли велела им стараться как следует.
Сегодня Рабониэль стояла спиной к синему щиту, наблюдая за беспорядком в коридоре и напевая себе под нос.
Венли ответила в ритме безразличия:
– Древняя, мои подчиненные хороши, но в культурном смысле они алети. Мой собственный народ слушателей с радостью обучил бы их лучшим способам – однако мудрый Вражда поглотил его.
– Подвергаешь сомнениям действия Вражды? – спросила Венли в ритме страстного желания.
– Меня учили, что Стремление – почетное свойство, Древняя. А удивляться и задавать вопросы – это значит проявлять Стремление.
– Действительно. И все же среди Сплавленных есть много тех, кто считает, что такие Стремления должны быть запрещены для всех, кроме них самих. Ты сильно удивишься, но в этом смысле Вражда поразительно похож на нас. Или, может, это мы на него похожи. – Она кивком указала на хаос, учиненный письмоводительницами и слугами, которые сновали туда-сюда, почти не останавливаясь, словно кремлецы после дождя. – Что ты об этом думаешь?
– Если позволите гадать, человеческая королева, похоже, осознанно творит беспорядок.
– Она придумывает способы тянуть время, которые не будут выглядеть как целенаправленное вредительство, – сказала Рабониэль в ритме насмешки, хотя она выглядела скорее удивленной, чем сердитой. – Она жалуется, что ей не хватает места, и постоянно переставляет эти коробки. Кроме того, я подозреваю, что она пытается проникнуть за пределы комнаты – пусть даже лишь в этот коридор, – чтобы у нее было больше шансов разместить своих людей там, где они могут подслушать наши разговоры. Похоже, она получает больше информации, чем я ожидала; видимо, некоторые из ее людей могут говорить на моем языке.
– Мне трудно в это поверить, Повелительница желаний. Из того, что мне удалось понять, только год назад они наконец уяснили, как читать Напев Зари.
– Да, любопытно, – сказала Рабониэль, улыбаясь и переходя на ритм страстного желания. – Скажи мне, Венли. Почему ты служишь с таким рвением, зная, что Вражда сделал с твоим народом?
Тимбре встревоженно затрепетала, но Венли уже приготовила ответ.
– Я знала, что только самые лучшие из нас заслужат его благосклонность и награду. Большинство просто оказались недостойны.
Рабониэль что-то тихо пропела, потом кивнула и вернулась к своей работе – изучению щита вокруг колонны.
– Я жду сообщений о зачистке Преследователем верхних этажей первого яруса. А также новостей о его поисках Сияющих.
– Я немедленно пойду и спрошу, Древняя, – сказала Венли, отступая.
– Венли, – внезапно продолжила Рабониэль. – Многие смертные в прошлом искали возвышения, чтобы войти в число Сплавленных. Ты должна знать, что после нашего первоначального возвышения он никогда больше не одаривал смертных так щедро.
– Я… благодарю тебя, Древняя.
Венли запела в ритме долга и удалилась, пробираясь через захламленный коридор. Тимбре внутри ее весело затрепетала. Она знала, что Венли не стремится стать Сплавленной.
– Не спеши меня хвалить, – прошептала спрену Последняя Слушательница. – Та, кем я была недавно, пришла бы в восторг от перспективы сделаться бессмертной.
Ритм Тимбре сделался скептическим. Но в те времена она не знала Венли – и это было хорошо.
Когда Венли дошла до конца коридора, к ней присоединился Дул, высокий буревой управляющий, входивший в группу посвященных певцов Венли. Тех, которым она на протяжении минувшего года обещала, что поможет им сбежать от Сплавленных.
Сегодня Дул носил форму посредника, с открытым лицом и гладким, красивым панцирем. У него была в основном красная кожа с крошечными черными разводами, похожими на подводные рифы в глубоком красном море. Они с Венли вышли в помещение с лестницей. Насколько она знала, эта большая открытая комната в форме цилиндра была единственным выходом из подвала. Они зашагали вверх по лестнице, которая вилась по стене, миновали часть наспех восстановленных ступеней, пока не оказались достаточно далеко от остальных, чтобы никто не мог их подслушать.
Она быстро проверила Шейдсмар. Благодаря способности заглядывать в это странное, пронизанное тусклым свечением место Венли могла убедиться, что спрены пустоты не наблюдают за ними. Здесь, на ступеньках, она чувствовала себя в относительной безопасности.
– Докладывай, – прошептала она.
– Как ты и надеялась, – ответил он, пока они шли, – нам удалось все наладить в холинарских складах. Алавах и Рон тайком собирают припасы, которые будет нетрудно забрать, если понадобятся.
– Отлично.
– Не знаю, как нам удастся уйти незамеченными, – продолжил Дул. – Все на взводе, и охранники снаружи начеку – ждут разведчиков-алети.
– Что-то должно случиться, Дул, – сказала Венли в ритме решимости. – Люди попытаются восстать, или начнется штурм, или, возможно, эта плененная королева найдет способ настроить фабриали против Сплавленных. Когда это произойдет, мы будем готовы бежать. Меня привели сюда через горы, и я запомнила маршрут. Мы можем прокрасться через долины, прячась от Небесных в лесу. Здесь, в глуши, должно быть какое-то уединенное место, где несколько десятков слушателей смогут спрятаться от всего мира.
Дул остановился на ступеньках и запел в ритме надежды. Казалось, в его глазах стояли слезы.
– С тобой все в порядке? – спросила Венли, останавливаясь рядом.
Он запел чуть громче:
– После стольких лет я чувствую вкус свободы, Венли. Побег. Выход.
– Будь осторожен, – попросила она. – Нам понадобится какая-нибудь уловка, чтобы убедить всех, будто мы умерли, чтобы нас не искали. И мы должны быть очень осмотрительны, чтобы не навлечь на себя подозрения до того, как все случится.
– Понял, – сказал он, потом запел в ритме напряжения. – У нас возникли проблемы с Шумин, новенькой.
Венли запела в ритме упрека.
– Она пыталась вербовать других, – объяснил Дул. – Намекала, что знает кого-то, кто планирует поднять восстание против Сплавленных.
Венли загудела в ритме злой насмешки. Обычно она не использовала ритмы Вражды со своими друзьями, но этот слишком хорошо подходил к ситуации.
Дул вздохнул совсем как человек:
– Все та же старая проблема, Венли. Те, кто готов к нам прислушаться, немного ненадежны – окажись они по-настоящему способными или умными, не посмели бы хранить секреты от Сплавленных.
– Что же это говорит о нас с тобой?
– Вот это самое и говорит, – ответил Дул с ухмылкой, в ритме забавы.
– Изолируй Шумин, – решила Венли. – Вернуть ее в Холинар мы не осмелимся, но вдруг найдется какая-нибудь черная работа, где нет возможности общаться с другими. И напомни ей еще раз: она не должна никого вербовать.
– Понял, – тихо сказал он в ритме утешения, а потом посмотрел вверх, вдоль широкой спиральной лестницы. – Я слышал, что человеки почти победили здесь, на этих ступенях. Никаких Сияющих – и они держались против Сплавленных и Царственных.
– Недолго. Но… да, зрелище было впечатляющее. Я почти хотела, чтобы они победили.
– Венли, а вдруг наша тропа ведет к ним? – спросил он в ритме мольбы. – Может, стоит пойти к ним, помочь – и они окажут нам помощь взамен?
– Ты знаешь о человеках гораздо больше, чем я. Что тебе подсказывает чутье?
Он отвел взгляд:
– Они не видят в нас людей. Раньше они не разрешали нам с Мазиш пожениться. В тот единственный раз, когда я обратился к хозяину, чтобы его об этом попросить… Я сумел произнести лишь слово, вложив в него весь свой пыл. А он рассердился, что я посмел с ним заговорить. Одно шквальное слово…
Он привлек спрена гнева – тот промчался по ступенькам ниже, словно маленькая молния. Тимбре угрюмо затрепетала. С ее сородичами обращались так же. И все-таки Венли не могла забыть сражение, развернувшееся на этой лестнице. Они были отважными, эти человеки. Хотя, конечно, не стоило допускать, чтобы они обрели над ее народом слишком большую власть.
– Когда вернешься к остальным, – сказала Венли, продолжая подниматься, – сделай так, чтобы наши люди попали в отряды, которые собирают Сияющих рыцарей без сознания и ухаживают за ними. Будем следить – мало ли что случится.
Сначала она надеялась, что они смогут передать ей свои способности, но теперь это казалось невозможным. Она по-прежнему не знала, сможет ли использовать свои таланты здесь, не будучи обнаруженной, и пыталась придумать способ найти ответ на этот вопрос.
– Понял, светлость. – Он кивнул ей, когда они поднялись по ступенькам, а затем разошлись.
Венли настроилась на ритм тоски. Она надеялась, что не заставляет Дула петь безнадежные песни; хотя она говорила в такт уверенности, на самом деле ей не было известно, появится ли у них шанс сбежать в ближайшие недели. И чем больше времени она проводила с Рабониэлью, тем больше волновалась. Эта Сплавленная видела то, чего не должна была видеть, – ее проницательный взгляд срывал покровы с любого заговора.
Каждый день, который соратники Венли проживали втайне, грозил разоблачением: их могли тихонько арестовать с наступлением темноты и казнить либо заставить принять в себя душу Сплавленного. Они нуждались в том, что она пообещала: жить отдельно, как самостоятельный народ. Но сможет ли Венли и впрямь это обеспечить? Она, которая превратила в бурю все, к чему случалось притронуться. Один народ она уже погубила.
Тимбре утешительно затрепетала, пока Венли шла по коридорам.
– Хотела бы я тебе поверить… – тихо проговорила Последняя Слушательница. – Мне бы очень этого хотелось. Но ты не все про меня знаешь. Ты не понимаешь.
Тимбре затрепетала, любопытствуя. Она хотела узнать. Венли долго молчала о самых трудных моментах своего прошлого.
Что ж, давно пора этим поделиться.
– Самое худшее, – прошептала Венли, – началось после того, как человеки появились у нас во второй раз…

52. Тропа к спасению

Восемь с половиной лет назад

– Нежны прикосновенья… – проговорила Джакслим. – Боги… боги…
Венли замерла. Она подняла глаза со своего места у стены, где использовала бумагу – подарок человеков, – чтобы забавляться с буквами и ритмами. Представлениями звуков на возможном письменном языке, как у человеков.
Мать стояла у окна и читала свои ежедневные стихи. Те же успокаивающие песни, исполняемые тем же прекрасным голосом, который с рождения служил Венли проводником. Фундаментом, на котором она строила свою жизнь.
– Нежны прикосновенья… – снова начала Джакслим – и опять запнулась.
– Шустроформы нежны прикосновенья, – подсказала Венли. – Боги многим однажды ее даровали…
Но мать больше не пела. Она молча смотрела в окно, даже не гудела себе под нос. Уже второй раз за эту неделю она забыла целую строфу.
Венли встала, отложила бумагу и взяла мать за руку. Она настроилась на похвалу, но не знала, что сказать.
– Я просто устала, – проговорила Джакслим. – От гнета этих странных дней и странных гостей.
Человеки пообещали вернуться, и вот уже несколько месяцев семье не было покоя от множества идей, что же делать с этими чудны́ми существами.
– Ступай, – продолжила Джакслим. – Найди свою сестру. Она сказала, что придет послушать декламацию и, по крайней мере, выучит Песню перебора. Я немного посплю. Вот что мне нужно.
Венли помогла матери добраться до кровати. Джакслим всегда казалась такой сильной, и действительно, ее тело было крепким. И все же она пошатнулась, ложась. С ней что-то происходило – не снаружи, а глубоко внутри.
До недавнего времени Джакслим никогда не забывала песен. Даже предположить подобное было немыслимо!
Позаботившись о матери, Венли настроилась на ритм решимости и вышла из их дома – не на лесную поляну, а в город. Один из десяти древних городов, окруженный разрушенной стеной и заполненный руинами зданий.
Встреча с человеками придала смелости семье Венли. С новым дарованным оружием они отправились на Равнины и заняли место среди десяти, победив семью, которая обитала здесь до них. Когда-то Венли шла бы с гордо поднятой головой, ликуя от этой победы.
Сегодня она была слишком расстроена. Она пошла искать сестру, не обращая внимания на приветственные оклики в ритме радости. Где же Эшонай? Не могла же она снова уйти, не сказав ни слова…
К счастью, Венли нашла ее в дозорной башне, возведенной у разрушенной стены возле главных ворот. Эшонай стояла на самой вершине, глядя на северо-запад – в том направлении, откуда пришли человеки.
– Венли! – воскликнула она, хватая сестру за руку и таща к передней части хлипкой деревянной конструкции. – Смотри! Это похоже на дым вдалеке. Может быть, от их костров?
Венли окинула взглядом шаткую платформу. А это безопасно?..
– Я думала о том, что мы можем от них узнать, – сообщила Эшонай в ритме волнения. – О, будет так здорово показать их остальным семьям! Тогда все перестанут сомневаться в наших словах, да? И сами увидят человеков!
– Это будет здорово, – согласилась Венли.
Она присела, держась за деревянный пол, а Эшонай привстала на цыпочки. Вот буря! Она как будто собралась вскарабкаться на перила.
– Какими должны быть их города? – продолжала Эшонай. – Наверное, в этот раз я уеду с ними. Хочу путешествовать. Увидеть мир!
– Эшонай, нет! – взмолилась Венли, и неподдельная паника в ее ритме заставила Эшонай наконец опомниться.
– Сестра? – спросила она.
Венли подыскивала нужные слова. Надо поговорить с Эшонай об их матери. О том, что, похоже, происходит. Но она не нашла в себе сил. Казалось, высказав свои страхи, Венли сделает их реальными. Ей хотелось притворяться, что все это пустяки. Как долго, как только получится.
– Сегодня ты должна была прийти, – сказала Венли, – и послушать одну из песен. Может, выучить какую-нибудь.
– Для этого у нас есть ты и мама, – отмахнулась Эшонай, глядя на горизонт. – Я не подхожу.
«Но ты мне нужна, – подумала Венли. – Я хочу, чтобы мы были вместе. Втроем».
Она нуждалась в сестре.
– Я собираюсь возглавить разведывательную группу, чтобы исследовать этот дым, – сказала Эшонай, направляясь к лестнице. – Передашь маме, хорошо?
Она ушла, не дав Венли времени ответить.
Через день Эшонай вернулась с триумфом: человеки действительно появились вновь.

Венли не потребовалось много времени, чтобы найти гостей скучными.
В первый раз они ее едва заметили, а теперь не давали прохода, хотели слушать песни снова и снова. Это было так неприятно! Они не могли воспроизвести песни, даже если бы запомнили их, – они не слышали ритмы.
Хуже того, когда она выступала, люди постоянно перебивали ее и требовали больше информации, больше объяснений, более точных переводов.
«Бесит», – подумала она, настроившись на ритм раздражения.
Она начала изучать их язык, потому что Джакслим настаивала, но это казалось недостойной тратой ее времени и талантов. Пусть человеки сами учат язык слушателей!
Когда они наконец отпустили ее на целый день, Венли вышла из здания и насладилась солнечным светом. Снаружи сидели трое тупоголовых «паршунов», у которых не было песен. Увидев их, Венли почувствовала себя неуютно.
Неужели люди думали, что она такая же? Всего лишь дурочка? Кое-кто из ее семьи пытался говорить с паршунами, но Венли держалась в стороне. Ей не нравилось то, что они заставляли ее чувствовать. Они не были ее народом, как и человеки.
Оглядев шумный город, она заметила толпы слушателей поблизости. Человеки привлекали так много зевак. Слушатели из многих семей – даже самых скромных, у которых не было города, – приходили, чтобы посмотреть. Ряды ее соплеменников со всевозможными узорами на коже заполняли улицы, и Венли пришлось с трудом через них проталкиваться.
– Они, наверное, еще какое-то время не выйдут, – сказала она в ритме упрека группе незнакомых слушателей.
– Ты ученица хранительницы песен, – сказал один из них. – Из семьи, которая открыла человеков!
Он произнес это в ритме благоговения, что заставило Венли приостановиться. Так он про нее слышал?
– Я не ученица. Я просто жду, когда мать разрешит мне занять свое место.
Она оглянулась на здание, которое только что покинула. Как и многие в городе, оно представляло собой древние стены, покрытые кремной глиной, с крышей из панцирей. Людям разрешили разбить лагерь здесь, внутри городских стен, со своими палатками и странными деревянными повозками, способными выдержать бурю. Казалось несправедливым, что их движущиеся конструкции были крепче жилищ, возведенных слушателями.
– Я провела с ними уже много часов, – сказала Венли в ритме задумчивости. – Что вы хотите про них узнать? Я могу поведать.
– У них действительно нет души? – спросила фемалена в бракоформе.
Вот дурочка. Венли намеревалась никогда не принимать эту форму.
– Такова одна из версий. Они не слышат ритмов, их речь и разум не отличаются отточенностью. Странно, почему нашим предкам было так трудно с ними сражаться.
– Они обрабатывают металл, как воск, – сказал другой. – Посмотрите на эти доспехи.
– Гораздо менее практично, чем панцирь, – возразила Венли.
– У нас больше нет панцирных доспехов, – заметил еще кто-то.
Это, конечно, было правдой; их теперешние формы не имели мощного панциря. Большую часть своих знаний о великих формах – таких, как боеформа, – они получили из песен. А Венли, вот же досада, так и не продвинулась в раскрытии этой тайны.
И все же, разве выращивание собственной брони не было бы намного лучше, чем то, что делали люди? Что ж, она ответила еще на несколько вопросов, а ведь ей хотелось, чтобы слушатели заметили, как она устала оттого, что целый день читала песни. Неужели они не могли принести ей что-нибудь выпить?
В конце концов она двинулась дальше и попыталась справиться с плохим настроением. Вероятно, ей следовало бы наслаждаться декламацией для человеков – ведь музыка ей действительно нравилась. Но Венли не упустила из вида, что Джакслим все время направляла гостей к дочери. Мать не хотела, чтобы они увидели, как она ошибается.
Вероятно, это и был истинный источник раздражения Венли. Сгусток беспокойства, гноящийся в животе, заставляющий чувствовать себя беспомощной. И одинокой.
Неподалеку, на улице, слушатели изменили ритмы. Венли догадалась, в чем дело, даже до того как обернулась и увидела Эшонай, шагающую сквозь толпу. Конечно, все ее знали. Она была той, кто открыл человеков.
Венли хотела подойти к ней. Но… зачем? Сестра ее не утешит. Только снова начнет болтать о мире человеков, их городах и тайнах. И ни слова о реальных проблемах дома, которые Эшонай продолжала игнорировать.
Вместо этого Венли проскользнула между двумя маленькими домиками и оказалась на другой стороне улицы. Может быть, стоит выбраться в поля и повидаться с Демидом. Она двинулась в ту сторону… потом передумала. Нет, они решили не показывать людям, как используют буресвет для выращивания растений. Песни предупреждали, что этой тайной нельзя делиться. Значит, сейчас никто не работал на полях, и Демида там не будет.
Вместо этого Венли спустилась на плато, где могла побыть одна. Только она и спрены жизни. Она настроилась на ритм мира, чтобы проверить время, затем села и уставилась на разбитые плато, пытаясь умерить свое беспокойство о матери. Неужели ей придется стать хранительницей песен? Она похвалялась этим перед теми слушателями, но теперь была недовольна своим бахвальством.
Венли не хотела заменять Джакслим. Она хотела вернуться к тому, что было до появления человеков.
Едва подумав об этом, она увидела человеческую женщину, которая покинула город и шла в ее сторону. Венли вздохнула. Неужели ее не могут оставить в покое хоть на миг? Ну, они считают, что она не говорит на их языке – значит, можно притвориться дурочкой. И… для этого не понадобится много усилий. Их безжизненный мертвый язык было трудно понять.
Женщина жестом попросила разрешения, затем села рядом с Венли. Это у нее были кольца на обнаженной руке. Венли говорили, что это какая-то лекарка. Она не казалась важной персоной. Почти все игнорировали ее – она была по большому счету служанкой.
– Впечатляет, не правда ли? – произнесла женщина на языке слушателей, оглядывая Равнины. – Должно быть, здесь произошло что-то ужасное. Не похоже, что эти плато могли образоваться естественным путем.
Венли настроилась на ритм тревоги. Женщина произносила слова без ритма, да, но они были совершенно понятны.
– Как… – начала Венли, а потом загудела в ритме предательства.
– О, мне всегда хорошо давались языки, – ответила чужачка. – Меня зовут Аксиндвет. Хотя немногие здесь знают меня под этим именем, но тебе я его доверю.
– Почему?
– Потому что я думаю, что мы станем друзьями. Венли, меня послали разыскать кого-то вроде тебя. Того, кто помнит, каким был ваш народ. И хочет восстановить утраченную славу.
– Мы славны! – сказала Венли, настраивая ритм раздражения и вставая.
– Славны? – повторила Аксиндвет. – Живя в кремных хижинах? Делая орудия из камня, потому что забыли, как ковать металл? Проживая отпущенный срок в двух формах, в то время как раньше их были десятки?
– Да что ты об этом знаешь? – сказала Венли, собираясь уйти.
Ее матери было бы очень интересно услышать, что один из человеков скрывал способность говорить на их языке.
– Я знаю много о слишком многих вещах, – сказала женщина. – Венли, хочешь узнать, как получить одну из форм власти?
Венли оглянулась:
– Мы от них отказались. Они опасны. Они позволили старым богам управлять нашими предками.
– Разве не странно, – заметила Аксиндвет, – как сильно ты полагаешься на то, что говорили твои предки? Какая-то кучка старых мощей, с которыми ты не была знакома? Если бы ты собрала наугад группу слушателей из других семей, позволила бы им определить свое будущее? А ведь они такими и были, твои древние предки. Случайными.
– Вовсе нет, – ответила Венли в ритме восхваления. – У них была сила. Они бросили своих богов, чтобы обрести свободу.
– Да, – сказала Аксиндвет. – Я полагаю, они так и поступили.
Венли продолжила свой путь. Что за глупая баба.
– Знаешь, существовали формы власти, которые могли исцелять, – рассеянно заметила женщина.
Венли застыла на месте. Затем она развернулась, снова настроившись на ритм предательства. Откуда чужачка знает про ее мать?
– Да, – сказала Аксиндвет, поигрывая одним из своих колец и глядя в сторону от Венли. – Твой народ когда-то вершил грандиозные дела. Твои предки – те, кого ты почитаешь, – могли быть храбрыми. Но задавалась ли ты когда-нибудь вопросом о том, что они не оставили вам в песнях? Замечала дыры в их рассказах? Вы расплачиваетесь за их поступки, поколениями живя без форм. Изгнанные… Разве вы не достойны сделать выбор, как они когда-то, соизмерив формы власти с нынешней жизнью?
– Откуда ты все это знаешь? – спросила Венли, возвращаясь. – Откуда ты знаешь о формах власти? Кто ты такая?
Женщина вытащила что-то из удлиненного рукава. Светящийся самосвет. Кроваво-красный.
– Возьми это в бурю, – сказала она. – И разбей. Внутри найдешь тропу к спасению тех, кого любишь.
С этими словами Аксиндвет встала и ушла, оставив подарок лежать на камне.

53. Сострадание

Подобный опыт заставляет задуматься, не ошиблись ли мы. Мы называем человеков чужими для Рошара, но они живут здесь уже тысячи лет. Возможно, пришло время признать, что на планете нет ни пришельцев, ни чужаков. Только дальние родственники. 
Из «Ритма войны», примечание к с. 5 

Когда Венли закончила свой рассказ, Тимбре сделалась непривычно молчалива. Венли проделала долгий путь на шестой этаж, чтобы собрать отчеты для Рабониэли, и потратила время на повествование о том дне – дне, когда она сделала свой первый выбор на этом пути. Взяла самосвет и спрятала его от матери и сестры.
Венли могла сколько угодно твердить себе, что ее мотивы были благородными. Она знала правду. Она держала случившееся в секрете, потому что боялась, как бы сестра не отняла у нее славу в связи с открытием новой формы.
Вместо этого произошло обратное: Венли теперь проживала судьбу своей сестры. Венли встретилась с Тимбре. Венли стала Сияющей. Венли выжила. Это было доказательством того, что космер совершал ошибки.
Венли вошла в прохладную комнату на балконе шестого этажа, где занимались сбором разведданных. Рабониэль думала, что человеки намеренно уничтожили карты башни, и эта группа создавала свои собственные. Управление городом обещало стать той еще морокой, и Венли была рада, что не ей придется все организовывать.
Когда Венли вошла, певцы загудели в ритме восхваления, демонстрируя, как уважают ее. Даже два Царственных в вестоформе оказали почтение ей, Голосу. По первой же просьбе ей выдали подробные отчеты о том, что здесь происходило.
Начиная с седьмого этажа башня пустовала. Они выставили дозоры на всех лестницах, опасаясь, что после послабления ограничений запаниковавшие человеки попытаются спрятаться наверху. А ограничения на передвижение и впрямь вскоре придется снять. У человеков заканчивались еда и вода. Венли подозревала, что уже к концу дня Рабониэль отдаст приказ о возвращении к нормальной жизни.
Они обнаружили много Сияющих без сознания, которых зачастую другие человеки пытались спрятать в своих домах и защитить. Венли загудела в ритме жестокой насмешки, просматривая список. Глупым человекам повезло: Рабониэль была снисходительнее многих Сплавленных. Она велела наказать любого за укрывательство Сияющих, а их самих казнить – но тех, кто добровольно выдавал рыцарей, щадили.
Это был мудрый шаг: после оглашения ее приказа многих Сияющих выдали. Тех, кого обнаружили позднее, казнили, а с ними и по одному члену семьи укрывателей. Суровое, но справедливое применение закона. Тимбре нашла это ужасающим, а Венли удивилась, что Рабониэль не казнила всех.
«Ей для чего-то нужны эти Сияющие, – подумала она. – Для каких-то планов или экспериментов».
Венли не забыла, чем Повелительница желаний заслужила свою ужасную репутацию: давным-давно она создала болезнь, предназначенную истребить все человечество и покончить с войной.
Что ж, у Венли насчет Сияющих были свои идеи. Она вполуха слушала отчеты, пока вестоформа не сказала кое-что интересное.
– Погоди-ка, – встрепенулась Венли. – Повтори, что ты сказал.
– Лекарь-человек убил одного из наших во время расследования прошлой ночью, – послушно повторил мален.
– Я об этом не слышала.
– Мы сообщили вовремя, и один из Сплавленных немедленно взял на себя ответственность, поэтому мы предположили, что Рабониэль все знает. Этот человек взял с собой потерявшего сознание ветробегуна, когда бежал.
– Какому Сплавленному вы сообщили?
– Преследователю.
Тимбре тревожно затрепетала.
– А описание этого лекаря есть? – спросила Венли.
– Высокий мужчина, – сказал Царственный. – Волнистые волосы до плеч. Рабские клейма. Солдат, который был свидетелем этого события, утверждал, что человек излучал буресвет, но мы подозреваем, что солдат был просто напуган. Он оказался трусом, и его назначили в отряд мусорщиков.
Венли запела в ритме задумчивости, хоть и чувствовала нарастающий страх. Каладин Благословенный Бурей в башне, он не отправился с основной армией воевать в Эмуле. И… он в сознании? Лешви заинтересуется. Она просила Венли наблюдать за Рабониэлью, но, несомненно, этот вопрос заслуживает внимания ее истинной хозяйки.
– Понятно, – сказала Венли, по-прежнему в ритме задумчивости. – Человека нашли?
– Он сбежал на верхние этажи, – объяснил Царственный в ритме злобы. – Мы искали, но ничего не обнаружили – даже Преследователь, который был уверен, что человек рядом, не смог его выследить.
– Повелительница желаний сочтет это интересным. Доложите мне, если обнаружите что-то еще.
Царственный загудел в ритме повеления, выражая согласие, а потом вручил Венли список с описаниями всех прочих Сияющих, которых выдали этой группе. Рабониэль хотела, чтобы их всех держали в одной комнате, под наблюдением. Венли придется отправить своих людей на поиски подходящего места.
Один ветробегун в сознании, а остальные – в коме. Да, надо как-то сообщить Лешви о том, что случилось.
– Певец, который видел, как человек убил нашего солдата, – проговорила Венли, собираясь уйти. – Назови мне его имя и подразделение. Возможно, Повелительница желаний захочет, чтобы я его допросила.
Царственный загудел в ритме жестокой насмешки:
– Этот трус мало что сможет рассказать. Если Повелительницу действительно интересует убийца, ей лучше дождаться вечернего доклада.
– Почему?
– К тому времени Преследователь допросит семью человека, – объяснил Царственный. – И отомстит за смерть нашего соплеменника.
Ритмы стихли. Тимбре, скрытая глубоко в светсердце Венли, казалось, задержала дыхание.
– Значит, мы их захватили?
– Они заперты в клинике неподалеку отсюда, – сказал Царственный в ритме страстного желания. – Лекарь, его жена и детеныш. Мы только сейчас обнаружили, что это семья убийцы. Жаль, что Повелительница так стреножила нас во время захвата башни, но хоть сегодня получим немного крови.
Уходя, Венли пыталась петь в ритме самомнения, но у нее ничего не вышло. Никаких ритмов вообще – это сбивало с толку. Она сунула список в карман и, как только оказалась недалеко от разведывательного поста, прошипела:
– Что ты творишь?
Тимбре трепыхнулась, и ритмы начали медленно возвращаться. Венли расслабилась. На миг она испугалась, что с ней что-то не так.
Тимбре угрюмо пульсировала, подтверждая: и впрямь что-то не так.
– Я согласна, что для семьи ветробегуна все складывается печально, – огрызнулась Венли. – Но ведь их сын действительно убил нашего солдата.
Тимбре продолжала пульсировать.
– Ну да, он не совсем наш солдат… – согласилась Венли. – Но ты-то почему разволновалась? Ты вроде бы ненавидишь человеков?
Это вызвало резкий упрек. Только потому, что Тимбре и другие спрены-странники решили больше не связывать себя узами с человеческим племенем, это не означало, что она их ненавидит. И… убить чью-то семью в наказание за сопротивление? Ужасно. Многие Сплавленные не совершили бы такого шага, но иное дело Преследователь и его подручные – она слышала жажду крови в ритмах вестоформы.
Венли шла молча, встревоженная. У нее были свои дела, свои проблемы. Тем не менее Тимбре продолжала мягко пульсировать, подгоняя ее. Венли однажды узрела Черного Шипа в своем видении. Узокователь. Он проявил к ней доброту. И многие в этой башне были просто людьми, пытающимися жить своей жизнью.
Эшонай сделала бы что-нибудь.
– Я мошенница, Тимбре, – прошептала Венли. – Фальшивая Сияющая. Я не знаю, что творю.
Тимбре всколыхнулась. Смысл был ясен.
«Я знаю».
Этого было достаточно. Венли повернулась и начала спускаться по ступенькам, набирая скорость. Венли мало что могла сделать непосредственно, чтобы помочь семье. Ее власть как Голоса не простиралась так далеко, чтобы перечить воле Преследователя.
Вместо этого она направилась в величественный атриум. Это огромное отверстие в глубине башни напомнило ей шахту, ведущую в подвал – круглый колодец в камне. Только куда крупнее, более ста футов шириной. «Колодец» тянулся во тьму, как будто до самого верха Уритиру.
Лифты ходили вверх и вниз по внутренней части атриума: теперь они работали на пустосвете. Дальняя стена, обращенная прямо на восток, была не каменной, а представляла собой плоское стеклянное окно. Удивительно большое, оно позволяло видеть заснеженные вершины и обеспечивало естественный свет всему атриуму.
Лифты почти не использовались: певцы стремились установить контроль над нижними этажами. Чтобы не тревожить разведчиков-ветробегунов, шанай-им было запрещено парить снаружи. Вместо этого они поселились здесь, в этом большом зале, рея на открытом воздухе. Венли воспользовалась своей властью, чтобы подняться на пятнадцатый этаж на лифте. Здесь она нашла Лешви, медитирующую в своих колышущихся длинных одеждах. Только двое слуг, следили за ее нуждами – остальных она пожертвовала Рабониэли.
Лешви сразу заметила Венли и приоткрыла один глаз. Венли отослала слуг и, напевая в ритме страстного желания, терпеливо стояла и ждала, когда хозяйка официально признает ее появление. Лешви подплыла к балкону и положила руку на перила.
Венли быстро подошла, напевая в ритме долга.
– Почему ты не обратилась ко мне тайно? – спросила Лешви.
Лешви придумала для Венли способ по секрету доставлять записки о действиях Рабониэли. Вся эта политическая кутерьма Сплавленных сбивала с толку: Рабониэль знала, что Венли шпионит, и Лешви знала, что Рабониэль знает, но они обе делали вид, что уловка остается тайной.
– Ветробегун, которого вы хотите победить, находится в башне, – сказала Венли. – И у меня есть основания предполагать, что он не потерял сознания. На самом деле он все еще может пользоваться своими силами.
Лешви запела в ритме восторга. Красноречивый выбор.
– Где он?
– Он убил солдата, пытавшегося забрать бесчувственных Сияющих, – объяснила Венли, – а затем скрылся в недрах Уритиру. Он спас еще одного ветробегуна.
– Честь движет им, – сказала Лешви, – даже сейчас. Даже после смерти бога. Это отличная новость, Венли. Ты хорошо сделала, что нарушила протокол. Знает ли Преследователь?
– Да, к сожалению.
– Рабониэль позволит ему проигнорировать мое предыдущее требование, – сказала Лешви. – Он даже не получит за это выговора, потому что все сведется к охоте на беглеца. Бедный Благословенный Бурей. Он дал им копье, чтобы они его им пронзили. Если я хочу сразиться с ним сама, мне нужно сначала найти его.
– Древняя, вы действительно хотите с ним сразиться? Действительно хотите найти его и убить?
– Почему ты спрашиваешь? – Лешви перешла на ритм страстного желания.
Венли чувствовала себя глупо и могла бы позволить вопросу остаться без ответа. Но Тимбре пульсировала, подталкивая ее.
– Похоже, вы его уважаете, – сказала Венли.
Лешви тихонько запела, но Венли не уловила ритма. Странно. Ее способности обычно позволяли ей понимать все, что говорила или подразумевала госпожа. Но все же в этом ритме было что-то знакомое.
– Редко можно найти человека, который может сражаться в небе достаточно хорошо, чтобы представлять для меня хоть какую-то угрозу, – сказала Лешви. – И его спрен… Я слышала, она древняя… Не важно. Больше не говори со мной об этом.
Тимбре пульсировала, подсказывая, что Венли должна признаться госпоже. Рассказать… про них. Про то, что она Сияющая.
Вот еще, глупость какая. Венли тут же отшатнулась от этой мысли. Лешви ее прикончит.
– Есть что-то еще? – спросила госпожа в ритме повеления.
– Подручные Преследователя удерживают семью Благословенного Бурей в заложниках. Они на шестом, в клинике у периметра, возле главного коридора. Преследователь собирается их допросить, и я опасаюсь, все обернется бедой. Многие из его солдат разгневаны тем, что во время вторжения им запретили убивать. Они… легковозбудимы.
– Ты хотела сказать, жаждут насилия и крови.
– Да, Древняя. Семья ветробегуна была бы для нас полезным приобретением, госпожа. Если вы хотите найти его раньше Преследователя, то, возможно, обладание ими даст нам преимущество.
Лешви запела в ритме задумчивости:
– Ты милосердна, Венли. Не раскрывай это Стремление другим. Подожди здесь.
Лешви оттолкнулась и полетела вниз. Сделав петлю, она грациозно свернула в освещенный центральный коридор шестого этажа. Венли ждала, Тимбре встревоженно трепетала.
Прошел целый час, прежде чем Лешви наконец вернулась, взмыв вверх со стороны большого рынка на первом этаже.
– Что вы сделали? – спросила Венли.
– Я взяла семью ветробегуна под свою опеку. Мое положение дает мне власть над Преследователем.
– Вы ведь не причинили им вреда? – умоляюще спросила Венли.
Лешви уставилась на нее, и только через мгновение Венли поняла, что она ошиблась и использовала один из старых ритмов. Мольба была одним из ритмов Рошара, а не Вражды.
– Не причинила, – подтвердила Лешви. – Теперь, когда я сделала ход – и обнаружила свои намерения, – Преследователь их пальцем не тронет. По крайней мере, пока в башне не изменится расстановка сил. Я поместила семью в безопасное место и велела им не высовываться. Как ты и сказала, они могут быть нам полезны.
Венли запела в ритме подобострастия.
– Найди место, где мы сможем наблюдать за ними, а потом пошли мне записку. Я подумаю, есть ли способ использовать их, чтобы найти Благословенного Бурей, а пока распространю слух, что избавилась от заложников. Даже если Преследователь узнает правду, они должны быть в безопасности до поры до времени. Тем не менее я снова предупреждаю: не показывай другим свое сострадание к человекам. Это будет неправильно истолковано, особенно если учесть, что ты – дитя предателей.
– Да, Древняя.
– Иди, – сказала Лешви. – То, что я сделала сегодня, считаю одолжением тебе. Не забывай об этом.
Венли запела в ритме подобострастия и быстро ушла. Тимбре ободряюще трепыхнулась.
– Я фальшивая Сияющая, – сказала Венли. – Ты же знаешь.
Тимбре снова запульсировала. Возможно. Но сегодняшний день был шагом в правильном направлении.

54. Грядущее обернется пылью

Как все было бы просто, если бы пустосвет и буресвет уничтожали друг друга. Такой простой ответ. 
Из «Ритма войны», с. 6 

– Дедушка, – спросил маленький Гавинор. – Мой папа пал смертью храбрых?
Далинар устроился на полу комнатушки, отложив в сторону деревянный меч, с помощью которого изображал охоту на большепанцирника. Был ли Адолин когда-нибудь таким маленьким?
Он твердо решил не упускать из жизни Гэва так много, как из жизни сыновей. Он хотел любить и лелеять этого угрюмого ребенка с темными волосами и ясными желтыми глазами.
– Он был очень храбрым, – сказал Далинар, жестом приглашая мальчика сесть к нему на колени. – Таким храбрым. Он пошел практически в одиночку в наш родной город, чтобы попытаться спасти его.
– Спасти меня, – тихо сказал Гэв. – Он умер из-за меня.
– Нет! – возразил Далинар. – Он умер из-за злых людей.
– Злых… как мама?
Вот буря. Бедное дитя.
– Твоя мать тоже была храброй. Она не делала этих ужасных вещей; это все враг, который завладел ее разумом. Ты понимаешь? Твоя мать любила тебя.
Гэв кивнул, серьезный не по годам. Ему нравилось играть в охоту на большепанцирника, хотя он и не смеялся во время нее, как другие дети. Даже в игре он находил повод хмуриться.
Далинар попытался возобновить притворную охоту, но разум мальчика, казалось, был затуманен мрачными мыслями. Еще через несколько минут Гэв пожаловался, что устал. Поэтому Далинар позволил няньке отвести его спать. Затем Далинар задержался в дверях, наблюдая, как она укладывает его в постель.
Какой пятилетний ребенок по доброй воле пойдет спать? Хотя Далинар не был самым усердным родителем, он помнил бесконечные жалобы Адолина и Ренарина в такие вечера, как этот, – они вечно настаивали, что уже достаточно взрослые, чтобы не ложиться так рано, и вовсе не устали. Вместо этого Гэв сжал свой маленький деревянный меч, с которым не расставался, и задремал.
Далинар вышел из домика, кивнув стражникам снаружи. Азирцы считали странным, что офицеры-алети привозят на войну семьи, но как еще дети могут научиться военному этикету?
Это был вечер после трюка Ясны с Рутаром, и Далинар провел большую часть дня – до посещения Гэва, – разговаривая через даль-перо с великими лордами и леди, сглаживая их опасения по поводу предстоящей казни. Он позаботился о том, чтобы законность действий Ясны не подвергалась сомнению. И он лично разговаривал с Релисом, сыном Рутара.
Молодой человек проиграл бой Адолину еще в военных лагерях, и теперь Далинара беспокоили его мотивы. Как оказалось, Релису не терпелось доказать, что он может быть преданным сторонником. Далинар позаботился о том, чтобы его отца отвезли в Азимир и дали там небольшой домик, где за ним можно было присматривать. Что бы там ни говорила Ясна, Далинар не допустит, чтобы бывший великий князь выпрашивал объедки.
Наконец – после сглаживания отношений с азирцами, которые совсем не оценили алетийский судебный поединок, – он почувствовал, что держит ситуацию под контролем. Задумавшись, он остановился посреди лагеря. Он почти забыл, что Ренарин рассказывал о вчерашнем приступе.
Далинар повернулся и зашагал через военный лагерь – клокочущее средоточие организованного хаоса. Бегали туда-сюда гонцы, в основном в узорчатых ливреях различных азирских письмоводительских орденов. Капитаны-алети приказывали своим солдатам таскать припасы или отмечать каменную поверхность линиями, указывающими направление.
С северо-запада змеилась вереница повозок – спасительная нить, ведущая к населенным землям и плодородным холмам, не тронутым войной. Опасаясь, что этот лагерь уже стал большой мишенью, Далинар разместил большинство духозаклинателей в Азимире.
Пейзаж отличался от привычного. Больше деревьев, меньше травы, и странные поля кустарников со спутанными ветвями, похожими на огромные колтуны. И все же он видел в этой деревне кое-что очень знакомое. Кусок ткани, застрявший в затвердевшем креме у дороги. Сгоревшие здания – сожженные то ли из садистской забавы, то ли для того, чтобы лишить коек и буревых ставней армию, которая надвигалась следом. Пожары поглотили дома, в которых оставалось слишком много вещей.
Инженеры продолжали укреплять восточную буревую стену, где естественный бурелом создавал расселину. Обычно этот процесс занимал недели. Теперь осколочники вырезали каменные блоки, которые ветробегуны делали достаточно легкими, чтобы без труда задвигать на место. За работой надзирали вездесущие азирские чиновники.
Обеспокоенный Далинар повернулся к лагерю ветробегунов. Выходка Ясны заслонила их разговор о монархах и монархиях, но теперь, поразмыслив, он тревожился на этот счет не меньше, чем из-за дуэли. Речи Ясны… Она как будто гордилась тем, что может стать последней королевой Алеткара. Она хотела, чтобы Алеткар остался с какой-нибудь разновидностью кастрированной монархии, как в Тайлене или Азире.
Как будет функционировать страна без настоящего монарха? Алети не были похожи на привередливых азирцев. Алети любили настоящих вождей, солдат, привыкших принимать решения. Страна – все равно что армия. Кто-то сильный должен быть во главе. Точнее, кто-то решительный.
Эти мысли не покидали его, пока он приближался к лагерю ветробегунов, откуда доносился восхитительный запах. Ветробегуны продолжили традицию, начатую в бригадах мостиков: большое общее рагу, доступное каждому. Далинар изначально пытался регулировать эту трапезу. Но хотя ветробегуны в целом охотно соблюдали военный этикет, они категорически отказались следовать надлежащей процедуре, то есть заказывать провизию через интенданта и ужинать в столовой, а не поедать рагу у костра.
В конце концов Далинар сделал то, что делал любой хороший командир, столкнувшись с таким упорным массовым неповиновением: он отступил. Когда славные ребята не повинуются приказам, стоит перепроверить эти самые приказы.
Сегодня он обнаружил, что к ветробегунам присоединилось необычно много тайленцев. Рагу, как правило, привлекало тех солдат, которые чувствовали себя не в своей тарелке, и Далинар подозревал, что с тайленцами произошло именно это, поскольку они находились слишком далеко от океанов. Командир роты Сигзил рассказывал какую-то историю. Ренарин тоже был там, в униформе Четвертого моста, наблюдая за Сигзилом с напряженным вниманием. Независимо от войны или бури, мальчик каждый вечер отправлялся к этому костру.
Далинар приблизился и только тогда понял, какой вызвал переполох. Солдаты подталкивали друг друга локтями, и кто-то побежал за табуреткой. Сигзил прервал свой рассказ и ловко отдал честь.
«Они думают, что я пришел одобрить традицию», – понял Далинар. Судя по тому, как быстро оруженосец принес ему миску, они явно ждали его визита. Далинар попробовал, одобрительно кивнул. Это вызвало аплодисменты. После этого ничего не оставалось, как продолжать есть, показывая, что остальные могут не отвлекаться от ритуала.
Когда он взглянул на сына, Ренарин улыбался своей сдержанной усмешкой; его зубы мало кто видел. Однако мальчик не вынул из кармана шкатулку, которую часто держал в руках. Здесь, среди этих людей, он чувствовал себя спокойно.
– Это было очень мило с твоей стороны, отец, – прошептал Ренарин, придвигаясь ближе. – Они ждали, что ты заглянешь в гости.
– Хорошее рагу, – отметил Далинар.
– Секретный рогоедский рецепт. По-видимому, всего из двух строчек: «Хватай что есть, бросай в котел. Не подпускай к приправам того, кому воздух ударил в голову».
В голосе Ренарина была нежность, но свою порцию он не доел. Он казался рассеянным. Хотя… он всегда был таким.
– Полагаю, ты пришел поговорить… о моем приступе?
Далинар кивнул.
Ренарин постучал ложкой по краю миски. Он уставился на спренов в пламени костра, на котором готовилось рагу.
– Тебе не кажется, что судьба жестока, отец? Я исцелился от малокровия и наконец могу стать солдатом, как всегда хотел. Но то же самое исцеление наделило меня другим недугом. Гораздо опаснее.
– Что ты видел на этот раз?
– Не уверен, что должен говорить. Я знаю, что попросил прийти и поговорить со мной, но… Я колеблюсь. То, что я вижу, насылает он? Показывает мне, чего хочет. Вот почему я видел, как ты становишься его защитником.
Он посмотрел на свою миску.
– Глис не уверен, что видения плохие. Он говорит, мы нечто новое, и он не думает, что видения от Вражды, – хотя, возможно, желания этого бога искажают то, что мы видим.
– Любая информация, даже если ты подозреваешь, что враг скармливает ее тебе, полезна, сынок. Больше войн проигрывают из-за недостатка сведений, чем из-за недостатка мужества.
Ренарин положил миску на землю рядом с собой. Его было так просто недооценивать. Он всегда двигался очень неторопливо и осторожно и потому казался хрупким.
«Не забудь, – сказал Далинару внутренний голос. – Когда ты лежал на полу, разбитый и поглощенный своим прошлым, этот мальчик держал тебя в объятиях. Помни, кто был силен, когда ты – Черный Шип – оказался слабым».
Юноша встал и жестом пригласил Далинара следовать за ним. Они покинули круг света от костра, помахав на прощание остальным. Лопен крикнул Ренарину вслед, попросил заглянуть в будущее и узнать, обыграет ли он завтра Уйо в карты. Далинару показалось грубоватым это упоминание о странном недуге сына, но сам Ренарин лишь усмехнулся.
Небо потускнело, хотя солнце еще не скрылось за горизонтом полностью. Эти западные земли были теплее, чем Далинару нравилось, – особенно ночью. Они не остывали, как положено.
Лагерь ветробегунов находился на краю деревни, так что они вышли в дикую местность – к зарослям кустарника, в центре которых возвышались несколько деревьев, возможно каким-то образом питавшихся благодаря подлеску. Здесь было относительно тихо, и вскоре они остались вдвоем.
– Ренарин? – спросил Далинар. – Собираешься рассказать мне, что видел?
Его сын замедлил шаг. Его глаза поймали свет теперь уже далекого костра.
– Да. Но я хочу сделать все правильно, отец. Поэтому мне нужно вызвать его снова.
– Ты можешь вызывать приступы? – изумился Далинар. – Я думал, они случаются внезапно.
– Так оно и было. И так будет снова. Но сейчас всё просто есть.
Ренарин повернулся и шагнул в темноту.

Когда Ренарин шагнул вперед, земля под его ногами превратилась в темное стекло. Под каблуком сапога оно треснуло, и целеустремленная паутина линий, черная на черном, разбежалась во все стороны.
Глис, предпочитавший прятаться в Ренарине, встрепенулся. Он запечатлел это видение, когда оно пришло, чтобы они смогли изучить его. Ренарин не испытывал такого энтузиазма. Было бы намного легче, если бы он был похож на других Сияющих.
Витражи раскинулись вокруг него, поглощая пейзаж, из темноты позади них струился мерцающий призрачный свет. При каждом шаге земля под ногами Ренарина пульсировала красным, свет пробивался сквозь трещины. Отец не увидит, что он сделал. Но Ренарин надеялся, что сможет все как следует описать.
– Я вижу тебя в этом видении, – сказал Ренарин отцу. – Ты во многих из них участвуешь. В этом ты стоишь во весь рост, словно сотворенный из цветного стекла, и на тебе осколочный доспех. Белейший осколочный доспех, и при этом ты пронзен черной стрелой.
– Ты знаешь, что это значит? – спросил Далинар – тень, едва видимая позади стеклянного окна, которое его изображало.
– Думаю, это символизирует тебя – каким ты был, каким стал. Более важная часть – враг. Он составляет основу видения. Окно, залитое желтовато-белым светом, разбивающееся на все более мелкие кусочки, простирающееся в бесконечность. Он подобен солнцу, отец. Он контролирует и доминирует над всем – и хотя в видении ты высоко поднимаешь меч, он направлен не в ту сторону. Ты все время сражаешься, но не с ним. Кажется, я понимаю смысл: ты хочешь заключить сделку и добиться состязания защитников, но тебе приходится неустанно бороться с отвлекающими факторами. Зачем врагу соглашаться на состязание, которое он теоретически может проиграть?
– Он уже согласился, – сказал Далинар.
– А вы обговорили условия? Выбрали дату? Не знаю, хотел ли Вражда, чтобы мы узрели это видение. Но в любом случае… Я не думаю, что он достаточно обеспокоен, чтобы согласиться на какие-то определенные правила. Он будет тянуть, заставит тебя сражаться, заставит нас всех сражаться. Вечно. Он может сделать так, что эта война никогда не кончится.
Далинар, сам того не зная, шагнул сквозь витражное стекло и своего двойника.
Ренарину казалось, что его отец не стареет. Даже в самых ранних воспоминаниях Ренарина он был таким – могущественным, непоколебимым, сильным. Отчасти этот образ безупречного офицера-алети создала в его голове мать.
Какая трагедия, что она не дожила до момента, когда Далинар стал именно таким человеком, каким она его себе представляла. Жаль, что Вражда спровоцировал ее гибель. Именно так Ренарин должен был думать о случившемся. Лучше обратить свою боль против врага, чем потерять отца вместе с матерью.
– Я смотрел Вражде в глаза, – сказал Далинар. – Я встречался с ним лицом к лицу. Он ожидал, что я сломаюсь. Отказавшись, я разрушил его планы. Это означает, что он может быть побежден – и, что не менее важно, это означает, что он не всезнающий и не всеведущий.
– Да, – сказал Ренарин, проходя по битому стеклу, чтобы взглянуть на огромное изображение Вражды. – Я не думаю, что он вездесущ, отец. Да, часть его находится повсюду, но он не может получить доступ к этой информации – как Буреотец не в силах познать все, к чему прикасается ветер. Я думаю… Вражда может видеть то же, что и я. Не события или сам мир, а возможности. Эта война опасна для нас, отец. В прошлом Вестники организовывали наши силы, сражались с нами какое-то время, но потом уходили, чтобы запереть души Сплавленных в Преисподней, не давая им перерождаться. Таким образом, каждый Сплавленный, которого мы убивали, был настоящей жертвой. Но Клятвенный договор нарушен, и Сплавленных нельзя запереть.
– Да… – сказал Далинар, подходя к Ренарину. – Я и сам об этом думал. Пытался определить, есть ли способ восстановить Клятвенный договор или каким-то иным способом вселить страх в наших врагов. Как мы, так и Вражда очутились в неизведанных землях. Должно быть, в этой новой реальности есть нечто сбивающее его с толку. Ты видишь что-нибудь еще?
«Видишь грядущую тьму, Ренарин?» – спросил Глис.
– Трения между тобой и Враждой. – Ренарин указал на витраж. – И черноту, которая портит красоту окна. Она словно болезнь, заражающая вас обоих, проступает по краям.
– Любопытно, – сказал Далинар, глядя туда, куда указывал Ренарин, хотя видел только пустой воздух. – Интересно, узнаем ли мы когда-нибудь, что это такое?
– О, это легко, отец, – сказал Ренарин. – Это я.
– Ренарин, я не думаю, что ты должен видеть себя таким…
– Не пытайся защитить мое самолюбие, отец. Когда мы с Глисом сблизились, мы стали… чем-то новым. Мы видим будущее. Сначала я не понимал, в чем моя роль, но потом начал это осознавать. То, что я вижу, ослабляет способности Вражды. Поскольку я вижу варианты будущего, мое знание меняет то, что я буду делать. Поэтому его способность видеть мое будущее понижается. Любого близкого мне человека ему трудно прочесть.
– Меня это утешает. – Далинар обнял Ренарина за плечи. – Кем бы ты ни был, сынок, это благословение. Может, ты не похож на других Сияющих, но все равно сияешь. Ты не должен скрывать ни это, ни своего спрена.
Ренарин смущенно опустил голову. Отец знал, что нельзя прикасаться к нему слишком быстро, слишком неожиданно, так что дело было не в руке, обнимающей его за плечи. Просто… Ну, Далинар так привык делать все, что ему заблагорассудится. Даже книгу написал!
Ренарин не питал иллюзий, что все его примут. Он и его отец могли быть одного ранга, из одной семьи, но Ренарин никогда не умел маневрировать в обществе так, как Далинар. Правда, его отец временами «маневрировал», как чулл, марширующий сквозь толпу, но люди все равно убирались с дороги.
С Ренарином было не так. Жителей Алеткара и Азира тысячи лет учили бояться и осуждать любого провидца. Они от этой идеи так легко не откажутся, особенно ради Ренарина.
«Мы будем осторожны, – подумал Глис. – С нами все будет хорошо».
«Мы постараемся», – подумал Ренарин.
Вслух он просто сказал:
– Для меня очень важно, что ты веришь в это, отец.
«Ты его спросишь? – проговорил Глис. – Про моих братьев и сестер?»
– Глис хочет кое-что добавить. Существуют другие спрены, как он, – те, кого Сья-анат коснулась, изменила, превратила… в то, чем являемся мы.
– Она искажает спренов – это неправильно.
– Отец, но если я – благословение, как мы можем отвергать остальных? Или осуждать ту, которая их создала? Сья-анат не человек и мыслит не как человек, но я верю, что она пытается найти путь к миру между певцами и человечеством. По-своему.
– И все же… Я почувствовал прикосновение одного из Несотворенных, Ренарин.
«И ты по одному судишь о других?»
Впрочем, вслух Ренарин ничего не сказал. Люди слишком часто говорили первое, что пришло на ум. Он вместо этого подождал.
– О скольких искаженных спренах мы говорим? – наконец спросил Далинар.
– Всего лишь о горстке. Она не изменяет разумных спренов без их согласия.
– Что ж, это полезно знать. Я подумаю над этим. Ты… поддерживаешь с ней связь?
– Уже несколько месяцев. Глис беспокоится, что она стала такой молчаливой, хотя ему кажется, что сейчас она где-то рядом.
«Она создает из нас фракцию, которую не любят ни люди, ни Вражда, – объяснил Глис. – Без дома. Без союзников. Ее могут уничтожить и те и другие. Нужно больше. Таких, как ты и я. Вместе».
Витражи вокруг Ренарина начали осыпаться. Потребовались усилия Глиса и буресвет, чтобы их воссоздать, и спрен явно устал. Мир Ренарина постепенно стал нормальным.
– Дай мне знать, если она свяжется с тобой, – сказал Далинар. – И если опять случится приступ, приходи ко мне. Я немного знаю, что это такое, сынок. Ты не так одинок, как, вероятно, думаешь.
«Он знает тебя, – сказал Глис, взволнованный этой мыслью. – Он знает и будет знать».
Ренарин предположил, что, возможно, так оно и есть. Как необычно и как утешительно… Сражаясь с напряжением, юноша прислонился к отцу и принял его силу. Грядущее вокруг него превращалось в пыль.
«Нужно больше, – опять сказал Глис с привычным акцентом. – Нам нужно больше таких, как мы, – чтобы быть. Кто?»
«У меня есть кое-кто на уме, – сказал Ренарин. – Мне кажется, это идеальный вариант…»

55. Родство с открытым небом

Стремление заполучить конкретный результат не должно затуманивать наше восприятие. 
Из «Ритма войны», примечание к с. 6 

Благодаря буресвету Каладин смог исследовать свое маленькое убежище, и оказалось, что оно немного больше, чем он себе представлял. Тефта удалось уложить на каменную полку вдоль стены. Каладин его вымыл, одел в свободную рубаху и подложил судно. Набил одеждой один из мешков, которые забрал из монастыря, и вышла подушка. Одеяла придется поискать, но пока что его друг был устроен настолько удобно, насколько это было в силах Каладина.
Тефт по-прежнему охотно пил воду, высасывая ее из большого металлического шприца, который принес Каладин. В том, как он пил, даже ощущалось нетерпение. Он, казалось, был так близок к пробуждению, что Каладин ожидал в любой момент услышать ругательства и вопрос, куда подевалась униформа.
Сил наблюдала за ним с несвойственной ей мрачностью.
– Что мы будем делать, если он умрет? – тихо спросила она.
– Не думай об этом, – сказал Каладин.
– А что, если я не могу не думать об этом?
– Придумай, как отвлечься.
Она сидела на каменной полке, сложив руки на коленях.
– Так вот как ты это терпишь? Зная, что все умрут? Ты просто… не думаешь об этом?
– В основном, – сказал Каладин, снова наполняя шприц из деревянного кувшина с водой, затем вставляя кончик в рот Тефта и медленно опустошая его. – Все рано или поздно умирают.
– Я не умру. Спрены бессмертны, даже если их убивают. Когда-нибудь мне придется смотреть, как ты умираешь.
– С чего вдруг такие разговоры? – спросил Каладин. – Это на тебя не похоже.
– Ага. Ну да. Конечно. Совсем не похоже. – Она изобразила улыбку. – Прости.
– Я не это имел в виду, Сил. Тебе не нужно притворяться.
– Я не притворяюсь.
– Меня фальшивой улыбкой не обманешь, я слишком часто ими пользовался. Ты и раньше так себя вела, до начала проблем в башне. Что случилось?
Она потупилась.
– Я… я вспомнила, каково было, когда умер Реладор, мой старый рыцарь. Как это заставило меня заснуть, и я проспала все Отступничество. Я все думаю, не случится ли это со мной снова?
– Ты чувствуешь темноту? – спросил Каладин. – Тебе как будто кто-то шепчет, что все всегда будет оборачиваться к худшему? И в то же время парализующий, сбивающий с толку импульс побуждает тебя сдаться и ничего не делать, чтобы изменить это?
Она покачала головой:
– Нет, ничего подобного. Просто беспокойная мысль в глубине моего разума, от которой я не могу избавиться. Как будто… у меня есть подарок, который я хочу открыть и от этого немного волнуюсь, – а потом вдруг вспоминаю, что уже его открыла и внутри была пустота.
– Похоже на то, что я чувствовал, когда вспоминал, что Тьен мертв, – сказал Каладин. – Я привыкал жить нормальной жизнью, чувствовал себя хорошо – только чтобы все вспомнить, увидев камень под дождем или какую-нибудь резную деревяшку вроде тех, которые он делал. Тогда все и рушилось в один миг.
– Да! Но это не портит мне настроение. Просто вынуждает замереть и пожалеть, что я не могу увидеть его снова. Все еще больно. Со мной что-то не так?
– Как по мне, все нормально. Здоровые эмоции. Ты столкнулась с потерей, которую раньше не осознавала по-настоящему. Теперь, становясь собой в полной мере, ты наконец-то осмысливаешь вещи, которые раньше игнорировала.
– Но ты только что сказал мне об этом не думать. Поможет?
Каладин поморщился. Нет, не поможет. Он пытался.
– Иной раз полезно отвлечься. Заняться делом, напомнить себе, что в жизни есть много замечательного. Но… рано или поздно придется подумать о таких вещах. – Он снова наполнил шприц. – Не спрашивай меня о таких проблемах. Я… сам не слишком хорошо с ними справляюсь.
– Такое чувство, что я не должна с ними сталкиваться, – сказала Сил. – Я же спрен, а не человек. Если я думаю о подобных вещах, не значит ли это, что я сломлена?
– Это значит, что ты жива, – сказал Каладин. – Я бы больше волновался, если бы ты не чувствовала потери.
– Может быть, это потому, что вы, люди, создали нас.
– Или потому, что ты частичка божества, как сама всегда говоришь. – Каладин пожал плечами. – Если бог есть, то я думаю, мы могли бы найти его в заботе о ближнем. Люди, думающие о ветре и чести, могли сотворить тебя из бесформенной силы, но теперь ты сама по себе. Как и я сам по себе, хотя родители меня и сотворили.
Она улыбнулась и прошла по полке в облике женщины в хаве.
– Сама по себе, – сказала она. – Мне нравится так думать. Быть такой. Многие другие спрены чести говорят о том, кем мы были созданы, что мы должны делать. Когда-то и я так говорила. Я ошибалась.
– Многие люди такие же. – он наклонился так, чтобы его глаза были на одном уровне с ее. – Думаю, нам обоим нужно помнить: что бы ни происходило в наших головах, что бы ни создало нас, решения мы принимаем сами. Вот что делает нас людьми, Сил.
Она улыбнулась, а затем ее хава из светлой бело-голубой стала более глубокого синего цвета, яркого и отчетливого, как будто была сшита из настоящей ткани.
– У тебя получается все лучше, – сказал он. – На этот раз цвета более яркие.
Она подняла руки:
– Я думаю, чем ближе я к твоему миру, тем больше вариантов того, чем я могу стать, как измениться.
Ей, похоже, понравилась эта идея; она села и начала менять оттенки платья, затем и вовсе сделала его не синим, а зеленым. Каладин закончил поить Тефта с помощью шприца и рассмотрел штуковину получше. На боковых металлических сторонах обнаружились глубокие отпечатки пальцев. Красноречивая деталь. Шприц сперва вылепили из воска, а потом превратили в металл.
– Ты сказала, больше вариантов… – проговорил Каладин. – А в шприц сможешь превратиться? Мы уже говорили о том, что ты могла бы становиться другими инструментами.
– Думаю, я справлюсь. Если бы я могла прямо сейчас проявиться как клинок, то изменила бы форму, чтобы стать такой. Я думаю… если ты это вообразишь, а я поверю, мы сумеем сделать еще больше. И…
Она замолчала, услышав снаружи слабый скрежет из-за двери. Каладин тут же потянулся за скальпелем. Сил насторожилась, взмыла над ним светящейся лентой. Каладин подкрался к двери. Он прикрыл драгоценный камень в стене с этой стороны куском ткани. Он не знал, можно ли увидеть самосвет из коридора, но не хотел рисковать.
Снаружи раздались чьи-то шаги. Кто-то осматривал дверь?
Каладин принял внезапное решение: просунул руку под ткань и прижал ее к камню, приказывая открыться. Стена раздвинулась. Каладин приготовился выпрыгнуть и напасть на певца в коридоре.
Но это был не певец.
Это был Даббид.
Скромный мостовик в заурядном наряде отступил от двери, когда она распахнулась. Увидев Каладина, он кивнул, ничуть не удивленный.
– Даббид?.. – проговорил Каладин.
Кроме Рлайна, Даббид был единственным настоящим мостовиком, который не проявил силы ветробегуна. Так что вполне логично, что он не заснул. Но как ему удалось найти дорогу сюда?
Даббид протянул ему горшок с чем-то жидким внутри. Каладин понюхал.
– Бульон? Как ты узнал?
Молчун указал на кристаллическую линию на стене, где начал мерцать огонек спрена башни. Удивительно; он не просто не говорил, но вообще не часто выдавал какие-нибудь сведения добровольно.
Неловко удерживая горшок, Даббид скрестил запястья, изображая салют Четвертого моста.
– Я так рад тебя видеть. – Каладин провел друга в комнату. – Откуда у тебя бульон? Ладно, забудь.
Даббид был одним из первых, кого Каладин спас, когда начал оказывать медицинскую помощь мостовикам. В то время как раны Даббида зажили, его боевой шок был самым сильным, который Каладин когда-либо видел.
Как бы то ни было, это был изумительный сюрприз. Каладин беспокоился о том, как он оставит Тефта. Если Каладин погибнет на задании, это будет смертным приговором и для ворчливого сержанта. Если только кто-то еще не узнает о нем.
Он усадил Даббида, показал ему, как пользоваться шприцем, и велел покормить Тефта. Каладину было неприятно заставлять немого мостовика работать, едва тот прибыл, но – по внутренним часам Сил – надвигалась ночь. Пришла пора действовать.
– Я объясню больше, когда вернусь, – пообещал Каладин. – Даббид, ты можешь открыть эту дверь? На случай, если понадобится принести еще еды и воды.
Даббид подошел и положил руку на самосвет двери; она открылась для него так же легко, как и для Каладина. Это было несколько тревожно. Каладин коснулся граната на стене.
– Спрен башни? – позвал он.
«Да».
– Есть ли способ запереть эти двери, чтобы их не мог открыть кто попало?
«Когда-то их можно было настроить на отдельных личностей. Теперь я вынужден просто оставить дверь доступной кому угодно или запертой от всех».
Что ж, приятно знать, что в крайнем случае он сможет попросить Сородича запереть эту комнату. Пока что хватит и того, что Даббид сумеет войти и выйти.
Каладин кивнул Сил, оставил один самосвет, чтобы Даббид не сидел в темноте, и выскользнул в коридор.

Навани попросила Каладина понаблюдать за Клятвенными вратами вблизи, когда они будут активированы. Узнать, почему они функционируют, в то время как другие фабриали – нет.
К сожалению, Каладин сомневался, что сможет спуститься на плато Клятвенных врат, пробравшись через коридоры башни. Да, он добрался до уединенного монастыря на четвертом этаже, но это было далеко от густонаселенных первых двух уровней. Даже если бы люди не оказались под замком в своих комнатах, Каладин не мог прогуливаться незамеченным. Каладин Благословенный Бурей привлекал внимание.
Вместо этого он хотел попробовать пробраться по внешней стороне башни. Прежде чем научиться летать, он прилеплял камни к стене пропасти и карабкался по ним. Он полагал, что мог бы сделать нечто подобное и сейчас. Враг явно приказал Небесным оставаться внутри, и мало кто выходил на балконы.
Поэтому, когда наступили сумерки, он вышел на балкон на десятом этаже. Он привязал к поясу мешок и засунул в него четыре щетки, взятые из монастыря. Перед этим он скальпелем срезал щетину, сделав щетки плоскими спереди и рассчитывая держаться за изогнутые ручки.
Каладин не мог применить полное сплетение к собственным ладоням, чтобы приклеивать их к чему-либо. Лопен постоянно цеплял одежду или волосы к полу, но кожа Сияющего была невосприимчива к силе. Возможно, Каладин мог соорудить какие-нибудь рукавицы, но ручки щеток показались ему крепче.
Он высунулся с балкона и проверил, не смотрит ли кто. Уже темнело. Он сомневался, что кто-нибудь сможет разглядеть его во мраке, если он не впитает слишком много буресвета. Если вливать силу в основном в щетки, прикрепленные к стене, он не будет светиться так сильно, чтобы его заметили. По крайней мере, пробираться через заселенные этажи было бы куда рискованнее.
Лучше сперва попробовать и убедиться, что это не опасно. Каладин взял одну щетку, наполнил буресветом и прижал плоской стороной к колонне на балконе. Закрепив щетку, он смог на ней повиснуть, болтаясь, и она не оторвалась – ручка выдержала.
– Годится, – сказал он, забирая буресвет, потраченный на сплетение.
Он снял носки, но надел ботинки. В последний раз оглядел окрестности, высматривая Небесных, затем перебрался через ограждение балкона и замер на маленьком выступе снаружи. Посмотрел вниз, пытаясь разглядеть камни, которые терялись в вечерних сумерках. Он как будто стоял на краю вечности.
Ему всегда нравилась высота. Еще до того, как стать Сияющим, он чувствовал некое родство с открытым небом. Пока он стоял вот так, что-то внутри его возжелало прыгнуть и ощутить силу ветра. Это не был самоубийственный порыв, не теперь. Это был зов чего-то прекрасного.
– Боишься? – спросила Сил.
– Нет. Как раз наоборот. Я так привык прыгать с высоты, что меня она уже не так беспокоит, как следовало бы.
Он зарядил буресветом две щетки и переместился в левую часть балкона. Там простирался прямой «путь» по каменной стене, до самой земли. Каладин глубоко вздохнул, размахнулся и шлепнул по камню сначала одной щеткой, потом другой.
Он нашел опоры для ног, но они оказались скользкими. Когда-то здесь было много украшений, однако годы Великих бурь все стесали и сгладили. Возможно, Крадунья смогла бы взобраться без посторонней помощи, а вот Каладин был рад, что у него есть буресвет. Он заполнил носки своих ботинок буресветом через ступни, затем приклеил их к стене.
Он двинулся к земле: отцеплял конечности от стены по очереди, перемещал и опять приклеивал. Сил шла рядом с ним по воздуху, словно спускаясь по невидимым ступеням. Каладин обнаружил, что спуск труднее, чем ожидалось. Ему приходилось во многом полагаться на силу верхней части тела, так как было трудно заставить ботинки держаться прямо, пользуясь только пальцами ног.
Он отсоединял щетку от стены, приклеивал в другом месте, болтаясь на одной руке, а затем перемещал ноги, прежде чем отсоединить другую щетку. Хоть и Сияющий, к пятому этажу он взмок от усилий. Решил передохнуть и – после того, как Сил убедилась, что там никого нет, – выбрался на балкон. Уселся, глубоко дыша. Несколько колючих спренов холода побежали к нему по перилам, словно дружелюбные кремлецы.
Сил метнулась в коридор, чтобы еще раз проверить, нет ли поблизости кого-нибудь. К счастью, растущий холод и необходимость маскироваться, похоже, побудили большинство захватчиков-певцов укрыться далеко внутри башни. Пока он держится подальше от патрулей, ему ничего не грозит.
Каладин сидел спиной к перилам балкона, чувствуя, как горят мышцы. Будучи солдатом, а затем мостовиком, он привык к ощущению перенапряжения мышц. Он почти чувствовал себя обманутым в последнее время, потому что исцеление буресветом сделало это чувство редким. И в самом деле, стоило передохнуть всего минуту, как жжение полностью исчезло.
Как только Сил вернулась, он продолжил путь. Подлетели спрены ветра: тонкие светящиеся линии, которые петляли вокруг него. Пока Каладин спускался на четвертый этаж, они время от времени показывали ему свои лица или очертания фигур, а потом захихикали и улетели.
Сил наблюдала за ними с нежностью. Он хотел спросить, о чем она думает, но не осмелился заговорить, боясь, что кто-нибудь внутри услышит голоса, доносящиеся через окно. Он не забывал о необходимости не шуметь и передвигал щетки тихо.
Добравшись до четвертого этажа, Каладин наткнулся на препятствие. Заметив это первой, Сил превратилась в светящуюся ленту и сотворила глиф «стоп» в воздухе рядом с ним. Он замер, потом услышал.
Голоса.
Он кивнул Сил, и та отправилась на разведку. Он чувствовал ее беспокойство через узы; когда Сил была клинком, у них была прямая ментальная связь, но в других формах контакт ослабевал. Они практиковались в передаче мыслей, однако получались только смутные впечатления.
На этот раз он уловил какие-то отчетливые слова: «Певцы… с подзорными трубами… балкон третьего этажа… смотрят вверх…» 
Каладин повис на месте, стараясь не издавать ни звука. Он слышал их снизу и слева, на балконе. Подзорные трубы? Для чего?
«Смотрят на небо, – подумал он, пытаясь передать эту мысль Сил. – Ищут разведчиков-ветробегунов. Не хотят пользоваться Вратами, пока не убедятся, что за ними никто не наблюдает».
Сил вернулась, и Каладин снова почувствовал, как горят мышцы. Он вытер вспотевший лоб рукавом, затем осторожно, стиснув зубы, втянул буресвет, чтобы освободить одну щетку. Его кожа начала выделять люминесцентный дым, но, прежде чем свет стал слишком заметным, он снова сплел щетку и вытянулся, прикрепив ее к камню так далеко справа, как только мог.
Он отодвинулся в сторону, подальше от занятого балкона. Можно было перелезть через соседний балкон. Каладин слышал, как певцы болтают на языке алети – фемалены, как ему показалось, хотя у некоторых форм голоса мужчин и женщин почти не отличались. Судя по разговору, они действительно следили за ветробегунами. Они намеренно запускали Клятвенные врата ночью, когда летающие рыцари были отчетливо видны, светясь в ночном небе.
Каладин пересек два балкона справа от себя, затем продолжил путь по другому открытому и плоскому каменному коридору. Он находился в северной части башни и продвигался на запад, чтобы уйти от дозорных. Сил продолжала проверять близлежащие балконы, пока Каладин методично спускался. К несчастью, вскоре после того, как он миновал третий этаж, Клятвенные врата полыхнули темным светом. Он был фиолетового оттенка, как пустотный, но казался ярче, чем пустотная сфера.
Каладин на мгновение замер, держась за щетки.
– Сил, – прошептал он. – Иди проверь, как там дозорные на балконе. Скажи мне, они все еще смотрят на небо?
Она быстро ушла, но через мгновение вернулась.
– Собирают вещи, – прошептала она. – Похоже, уходят.
Именно этого он и боялся. Враг будет использовать Врата как можно реже, так как перемещение войск в башню и из нее разоблачит захватчиков перед разведчиками Далинара. Если дозорные на балконе собирали вещи, это было довольно веским признаком того, что сегодня ночью больше не будет переносов. Каладин был слишком медлителен.
Однако врата вспыхнули пустотным светом. Значит, певцы действительно что-то сделали с фабриалем. Завтра ему придется попробовать еще раз; сегодня он двигался медленнее, чем намеревался, и все же был удовлетворен прогрессом. Еще немного практики, и он, вероятно, сможет спуститься достаточно быстро. Но если подобраться ближе к Клятвенным вратам, сумеет ли он разобраться, что с ними сделали? О фабриалях Каладин знал не так уж много.
Пока он начал карабкаться обратно, чтобы посмотреть, насколько это будет сложнее. Вверх он полз еще медленнее, зато теперь оказалось удобнее упираться носками ботинок в стену. Поднимаясь, он испытывал яростную гордость за свои усилия. Перемены в башне были направлены на то, чтобы удержать его прикованным к земле, но небо принадлежало ему! Он нашел способ снова подняться, хотя и менее впечатляющий. Если он…
Каладин замер, повиснув на щетках: его настигло осознание. Он почувствовал себя очень глупым из-за того, что не понял этого сразу.
– Дозорные на балконе, – прошептал он Сил, когда она примчалась посмотреть, почему он остановился. – Что бы они сделали, если бы заметили в небе ветробегунов?
– Они бы сказали остальным прекратить перенос, иначе тот факт, что Врата светятся не тем цветом, выдал бы правду.
– Как? – спросил Каладин. – Как они связались бы с тем, кто управляет Вратами? Ты видела флаги или что-нибудь еще?
– Нет, – сказала Сил. – Они просто сидели и писали в темноте. Должно быть, они использовали… даль-перо!
И оно работало в башне. Навани пыталась понять, как враг управляет своими фабриалями. Что, если он смог бы вручить ей один такой? Несомненно, это приведет к получению более ценной информации, чем та, которую он мог бы собрать, наблюдая за Вратами.
Сил метнулась к балкону, которым пользовались дозорные.
– Я их вижу! Они собрались и уходят, но пока совсем недалеко.
«Следуй за ними», – мысленно приказал Каладин, а затем как можно быстрее двинулся в том направлении. Возможно, он и пропустил ночной перенос, но все же был способ помочь Навани.
Для этого придется украсть даль-перо.

56. Узлы

Но как мы можем не желать определенного результата? Какой ученый начинает исследование без надежды на открытие? 
Из «Ритма войны», примечание к с. 6 

В лучах фиолетового лунного света, льющегося через окно, Венли изучила большую модель башни – замысловатую конструкцию, скульптурный шедевр. Для чего эта штуковина потребовалась древним Сияющим? Было ли это забытое произведение искусства или нечто большее? Она слышала, как несколько спренов пустоты говорили, что, возможно, это была масштабная модель, в которой обитали спрены, но – при всей сложности – в ней не было ни мебели, ни дверей.
Венли обогнула модель по кругу и прошла между двумя ее частями, чтобы осмотреть башню в поперечном сечении. Каким-то образом миниатюрное подобие сооружения подчеркивало его немыслимую громадность в жизни. Даже в виде модели башня была в два раза выше Венли.
Покачав головой, Последняя Слушательница покинула модель и прошла среди павших Сияющих, которые рядами безмолвно лежали на полу этого зала. По просьбе Рабониэли Венли нашла место, где можно было держать их всех вместе. Она подыскивала что-то на первом этаже, достаточно близко к подвальным комнатам, но эта часть башни была довольно плотно заселена. Поэтому вместо того, чтобы выгонять людей из помещений, Венли присвоила недавно открытую – и пустую – комнату. У нее был только один вход, так что охранять было легко, а окно давало естественный свет.
Сияющих оказалось примерно пятьдесят. Возможно, с таким малым числом защитников Рабониэль сумела бы занять башню, даже если бы они смогли сражаться. А может, и нет. В этих современных рыцарях было что-то особенное. Они постоянно удивляли Сплавленных. Все ждали от них беспомощности, неопытности. Рошар прожил столетия без уз между людьми и спренами. У новичков не было учителей, им все пришлось осваивать самостоятельно. Как же они сумели так преуспеть?
Тимбре пульсировала, выражая свои мысли по этому поводу. Иногда невежество было преимуществом, поскольку устраняло ожидания, обусловленные прошлым. Может, дело в этом. Или в чем-то другом. Усталым и древним душам Сплавленных теперь противостояли молодые спрены, полные энтузиазма.
Венли задержалась возле молодой женщины. Сияющие лежали на одеялах, накрытые простынями, как трупы, – обнаженными оставались только лица. Эта Сияющая, однако, шевелилась. Ее глаза были закрыты, но лицо подергивалось, как будто она была во власти ужасного кошмара. Может, и так. В прошлом Вражда вторгался в сознание Венли; кто знает, как далеко может зайти его развращающее прикосновение?
«Ветробегунья», – подумала Венли, читая надписи на полу рядом с женщиной. Здесь значилось все, что команда Венли выяснила об отдельных Сияющих, допросив обитателей башни. Она посмотрела в конец ряда на другого Сияющего, чье лицо выражало то же самое. Еще один ветробегун.
Закончив осмотр, она подошла поговорить с Дулом. Для Венли оказалось несложным передать своим доверенным помощникам заботу о павших Сияющих, поскольку Рабониэль считала, что это хорошее применение для них.
– Другие ветробегуны, – тихо проговорила Венли. – Они тоже выглядят так, словно…
– Вот-вот проснутся? – договорил Дул в ритме благоговения. – Ага. Верно. Если кто-то из них хоть шелохнется, это обязательно окажется ветробегун. Некоторые даже бормочут во сне.
– Рабониэль специально попросила меня это проверить, – призналась Венли в ритме тревоги. – Кажется, она предвидела, что так будет.
– Догадаться нетрудно. Тот Сияющий, что не заснул и предположительно бродит по башне – он тоже ветробегун, верно?
Венли кивнула, глядя вдоль рядов тел. Ее тайные сторонники ходили среди них, подавая бульон и меняя грязные простыни.
– Это был хороший маневр, пристроить нас сюда, – прошептал Дул. – Забота о человеках дает нам повод собрать одеяла и одежду для побега. Я начал откладывать бульонную пасту, нам должно хватить.
– Хорошо, – с тревогой сказала Венли. – Когда вокруг будут только наши, проверь этих ветробегунов и посмотри, не сможешь ли кого-нибудь разбудить.
– А если получится? – спросил Дул в ритме скепсиса. – По-моему, ужасная идея.
Первым порывом – даже сейчас – было дать ему пощечину. Как он смеет сомневаться в ее приказах? Она подавила это желание, хотя оно свидетельствовало, что Венли все та же эгоистка, несмотря ни на что. Несколько Слов не сделали ее лучше.
– Их силы будут подавлены, – объяснила Венли. – Значит, никакой угрозы. А если начнут буйствовать, убирайтесь – и пусть все думают, что кто-то проснулся спонтанно. Это убережет нас от подозрений в причастности.
– Хорошо, но зачем рисковать?
– Бежать и прятаться будет гораздо легче с помощью таких, как эти. По крайней мере, нам понадобится отвлекающий маневр, чтобы выбраться. Если ветробегуны внезапно проснутся и начнут драться, он нам гарантирован.
Она взглянула на Дула, который все еще напевал в ритме скепсиса.
– Послушай, – сказала Венли, когда они закончили обход комнаты, – я люблю человеков не больше, чем ты. Но если мы действительно хотим сбежать, нам нужно использовать все преимущества, которые сможем найти. – Она обвела рукой комнату с бессознательными Сияющими. – Это преимущество может оказаться очень важным.
Наконец Дул загудел в ритме примирения.
– Полагаю, ты права. Стоит попробовать, хотя я не знаю, как их разбудить. Нам нужен лекарь. Он бы в любом случае пригодился; у некоторых из них, похоже, появляются язвы, а они могут привлечь спренов гниения. Другие не принимают бульон, хотя вокруг них так и кишат спрены голода.
Венли настроилась на ритм мира, и тут ее осенило.
– Я найду тебе лекарей. На самом деле, знаю одного, который может согласиться помочь. Он человек. Он вынужден прятаться из-за кое-каких дел, о которых нам не следует распространяться. Но я думаю, что его можно поместить сюда, и пусть работает.
Дул кивнул, напевая в ритме признательности. Венли вышла в атриум с его длинной вертикальной шахтой, ведущей к вершине башни. Миновала нескольких Царственных, стоявших на страже у двери в комнату с моделью. Лешви велела ей поместить лекаря и его семью в безопасное место; что ж, все складывалось удачно.
Приближался комендантский час, поэтому здесь, на первом этаже атриума, все спешили завершить свои дела. Человеки – уже не сидящие под домашним арестом – выползли из раковин, как лозы после бури. Многие из них жили вокруг атриума, и они вытаскивали тележки, устраивая временные магазины возле большого окна. Человеки тянулись к солнечному свету, как спрены к Стремлениям.
Сегодня они вели себя робко и держались на расстоянии от Венли, как будто не могли поверить, что жизнь продолжается, словно ничего не случилось. Венли нашла лестницу и поспешила наверх; несколько человеческих женщин отпрянули с ее пути и тихо ахнули, притягивая червеобразного спрена страха. Иногда Венли забывала, как устрашающе выглядит ее Царственный облик. Она привыкла, все больше воспринимая эту форму как естественную, пусть даже в ее светсердце сидел пойманный в ловушку спрен пустоты.
На втором этаже Венли направилась к месту встречи возле балкона атриума. Сегодня вечером она должна была обслужить команду Сплавленных, на случай если им понадобится переводчик. Многим Сплавленным было трудно разговаривать с современными певцами. Логично, учитывая, как мало времени прошло с их возвращения. Венли показалось еще более странным, что некоторые, как Рабониэль, уже научились говорить на современном алетийском.
Прибыв на место встречи, Венли с удивлением обнаружила нескольких Глубинных – странных сплавленных с гибкими телами и молочно-белыми глазами, на дне которых светились красные огоньки. Им нравилось проводить время погруженными в камень, как Небесным – парить. Иногда Венли заходила в какую-нибудь комнату и обнаруживала там одного-двух Глубинных утонувшими в полу, так что снаружи виднелись только лица с закрытыми глазами.
Этим вечером четверо из них собрались в кучку, а рядом стояли несколько обычных певцов, которые принесли оборудование. Сплавленные спорили между собой на своем языке.
– Я не думал, что песок сработает, – сказал один из Глубинных. Его ритмы звучали странно. Они были приглушены. – В этом я оказался прав. Признай.
– В башне слишком много разных фабриалей, – ответил другой. – И слишком много спренов. Устройство, которое мы ищем, спрятано и потому не оставляет достаточно сильного отпечатка.
– Вы ищете фабриаль, который создает щит вокруг самосветной колонны, – догадалась Венли.
Рабониэль упоминала, что поле создает фабриаль, который, по ее теории, должен иметь несколько самосветов, так называемых узлов, поддерживающих его и спрятанных где-то в башне.
Глубинные не упрекнули Венли за то, что она заговорила без разрешения. Как Голос Рабониэли, Венли обладала определенными правами даже по отношению к ним. Командовать не могла, но вступать в беседу – вполне.
– Почему бы не использовать спренов тайны? – спросила она. – Они же могут находить фабриали так же легко, как и Сияющих?
– Вся башня – один сплошной фабриаль, – сказал Глубинный. – Спрены тайны здесь бесполезны, они кружатся на месте, сбитые с толку. Просить их найти тут свет, примененный особым образом, – все равно что просить найти определенный участок воды в океане.
– Бесполезны, – подытожил другой. – А спренов хаоса видела?
Венли видела. Эта разновидность спренов пустоты, обычно видимая лишь избранным, теперь оставляла в воздухе искры, словно каким-то образом реагируя на гасящее поле. Даже тот, кто не мог заглянуть в Шейдсмар, понимал, что за ним следят.
Размышляя над этим, Венли настроилась на ритм волнения. Невидимых спренов нет… а спрены тайны бесполезны. Значит, какой-нибудь Сияющий мог применить в Уритиру свои силы, оставаясь незамеченным.
То есть она сама могла это сделать без риска!
Осознав, какие это влекло за собой последствия, Тимбре тоже загудела от возбуждения, в унисон с Венли. Они наконец-то смогут попрактиковаться.
Но осмелится ли она?
– Голос! – ей махнула рукой одна из Глубинных, фемалена с серовато-белой кожей, испещренной едва заметными красными линиями. – Нам нужно найти эти узлы. Но без спренов тайны, по-видимому, придется обыскать всю башню. Ты начнешь допрашивать человеков: видел ли кто-нибудь из них большой самосвет, который кажется не связанным с каким-либо видимым фабриалем.
– Как пожелаете, Древняя, – сказала Венли в ритме замешательства. – Но если позволите заметить, это решение кажется неэлегантным. Узлы наверняка спрятаны?
– Да, – сказал другой, – но они также должны быть доступны. Их цель в том, чтобы позволить Сияющим зарядить щит буресветом.
– Как бы то ни было, Древняя, я настроена скептически, – ответила Венли. – Даже если человеки будут отвечать мне правдиво, едва ли они располагают нужными сведениями. Они еще не закончили картографировать все этажи башни, не говоря уже о ее тайных местах. Неужели вы действительно хотите, чтобы мы месяцами разговаривали с человеками, задавая расплывчатые вопросы про какой-то самосвет?
Глубинные загудели в ритме разрушения, но в остальном не стали ей перечить. Как и многие из Сплавленных, они принимали хорошо обоснованные возражения. Венли могла бы поучиться у них в этом смысле.
– Как я и говорил, – обратился один из них к остальным. – Можем обыскивать это место годами – и все равно ничего не найдем.
– Разве узлы не должны быть соединены с самосветной колонной? – спросила Венли.
– Да, – сказал Глубинный. – Кристаллическими жилами, для передачи буресвета.
– Тогда мы могли бы их отследить. Вы могли бы погрузиться в скалу и найти их, а затем последовать вдоль них наружу.
– Нет, – ответил другой в ритме насмешки. – Мы не можем видеть внутри камня. Мы можем слышать и петь, звуки Рошара направляют нас. Но этот фабриаль создан тихим. Чтобы отследить кристаллические линии, нам пришлось бы разбить камень и разорвать все связи с колонной. Это может полностью разрушить защиту башни, позволив Сияющим пробудиться и погубив наше дело.
– Значит, если вы найдете в башне самосвет, – сказала Венли, – вы не узнаете, привязан ли он к защитному полю. Вы можете разбить камень и обнаружить, что он был привязан к чему-то совершенно другому.
Сплавленные загудели в ритме насмешки. Венли дошла до пределов вмешательства, которое они могли принять.
– Нет, дурочка, – сказала фемалена. – Этот защитный фабриаль – новый. Добавлен к башне после ее создания. Таких самосветов немного. Остальная часть башни работает как единое целое, поэтому Рабониэль смогла включить ее защиту, наполнив камни пустотным светом.
Это на самом деле объясняло не так много, как они думали, но Венли запела в ритме раболепства, чтобы показать, как она ценит разъяснение и поправку. Однако ее разум все еще был ошеломлен последствиями того, что она узнала ранее. Все эти месяцы она боялась своих сил, убеждая себя, что не осмелится их использовать. Но почему она так волнуется сейчас?
Тимбре затрепетала: бояться пробовать что-то новое – это нормально. Естественно.
Но дело было не только в этом. Похоже, большую часть своей жизни Венли боялась чего-то не того. Ее любопытство привело к гибели слушателей. И теперь она играла с силами, которых не понимала, обнадежив целую группу тех, кто зависел от нее.
Если она сделает неверный шаг, Дул и остальные обречены.
Глубинные совещались. Однако фемалена продолжала наблюдать за Венли. Остальные трое, казалось, считали ее главной, потому что они замолкали, когда она говорила.
– Смертная, – сказала она Венли. – Последняя Слушательница. Немногие Царственные заслужили настоящий титул, и я нахожу странным, что такое случилось с дщерью предателей. Скажи мне, где бы ты разместила эти узлы, если бы выпала такая возможность?
– Я… – Венли настроилась на ритм мучений. – Я ничего не знаю о башне. Понятия не имею.
– А ты попробуй угадать, – не унималась Сплавленная. – Ну же.
– Полагаю, – сказала Венли, – я бы поместила узел в какое-нибудь место, где удобно заряжать его буресветом, но искать там никто не станет. Или…
Тут у нее появилась идея, но она ее подавила. Она не хотела им помогать. Чем больше времени потребуется, чтобы окончательно завоевать башню, тем лучше для ее народа.
– Нет, ерунда. О, Древние – я всего лишь невежественная дура.
– Возможно, однако ты еще и смертная и мыслишь как смертная, – задумчиво произнесла Сплавленная. – Смертные суетливы. Их жизни коротки, а дел слишком много. Но еще они ленивы. Они не хотят делать то, что должны. Скажешь, это неправда?
– Я… это правда, разумеется.
Сплавленная явно не желала услышать возражения.
– Да, – сказал другой Глубинный. – Имеет смысл поместить самосветные узлы – по крайней мере один из них – там, где зарядка буресветом будет происходить естественным образом, не так ли?
– Бури достигают такой высоты лишь изредка, – заметил другой, – но все-таки они сюда поднимаются. Так что было бы разумно поместить один узел там, где время от времени он будет наполняться силой сам по себе.
Внутри Венли Тимбре затрепетала в ритме печали. Это была именно та идея, которой она предпочла не делиться. Где было лучшее место для узла? Где-то снаружи – но не на балконах, где его могли заметить. Она посмотрела через атриум на большое окно. Глубинные явно пришли к такому же выводу, потому что они потекли к дальней стене, чтобы найти следы самосвета, встроенного снаружи.
Тимбре перешла на ритм разочарования.
– Да не хотела я им помогать, – прошептала Венли. – Кроме того, они почти все выяснили сами…
Тимбре снова затрепетала. Оставалось надеяться, что ничего не выйдет. В конце концов, это была всего лишь догадка.
Сплавленные не оставили ей никаких указаний, поэтому она ждала вместе со слугами, пока не увидела, как по коридору спешит знакомая певица. Мазиш, жена Дула, одна из приближенных Венли.
Она быстро шагнула вперед, перехватывая приземистую трудоформу, которая пела в ритме тревоги.
– Что такое?
– Венли, – сказала Мазиш. – Венли, они… нашли еще одного.
– Еще одного Сияющего? – спросила Венли в ритме замешательства.
– Нет. Нет, я не об этом. Я хочу сказать… – Мазиш схватила Венли за руку. – Еще одного – как ты. Еще одного слушателя!

57. Дитя вражды

Восемь с половиной лет назад

Эшонай находила человеков бесконечно очаровательными.
Между первым и вторым визитом Эшонай организовала несколько попыток отыскать их родину. Внезапно все захотели присоединиться к ней, и она возглавила большие экспедиции. Но это были песни без крещендо – единственное, что ей удалось обнаружить, был одинокий человеческий аванпост на западе.
Они предупредили ее, чтобы она ждала второго визита в ближайшее время, но теперь этот визит, казалось, подходил к концу. Поэтому Эшонай использовала каждую оставшуюся возможность, чтобы понаблюдать за человеками. Ей нравилось, как они ходят, как разговаривают, даже как смотрят на нее. А иногда и нет.
Как сегодня, когда она прогуливалась по лагерю Гавилара Холина. Его слуги едва взглянули на нее, собирая вещи. Она подошла к одному из рабочих, который снимал тетиву с большого металлического лука. Мужчина, должно быть, видел, что она стоит рядом, но когда через несколько минут он выпрямился и обнаружил ее, то вздрогнул от неожиданности.
Такое странное поведение. Иногда ей казалось, что она может читать ритмы в движениях людей – тот человек с луком был настроен на тревогу. И все же они, казалось, не понимали, что слушатели могут слышать то, чего не могут они. Каково это, постоянно ходить без ритма в голове? Должно быть, больно. Или одиноко. Так пусто.
Человеки продолжали собирать вещи, складывая все в фургоны перед бурей. У них хорошо получалось предсказывать прибытие Великих бурь – они нередко ошибались с часом, но обычно угадывали день. Сейчас, однако, шла не обычная работа по подготовке к разгулу стихий. Они скоро уедут; она понимала это по тому, как они разговаривали между собой, как перепроверяли ремни и складывали палатки с бо́льшим тщанием, чем обычно. В ближайшее время они не собирались ничего распаковывать.
Ей хотелось, чтобы они задержались подольше – их первый визит был таким коротким, а теперь и этот второй заканчивался, толком не успев начаться. Возможно, она могла бы пойти с ними, как и сказала Венли. Она спросила, далеко ли за холмами их дом, но они не ответили и отказались поделиться картами.
Эшонай собралась уйти из их лагеря, но остановилась, заметив одного человека, стоящего в стороне от остальных. Далинар Холин смотрел на восток – туда, где находился Источник Бурь.
Любопытствуя, Эшонай подошла к нему и заметила: он вытащил свой осколочный клинок и придерживал перед собой, острием вонзив в камень. Казалось, он что-то ищет, но перед ним простирались только Равнины – пустое пространство.
В отличие от остальных Далинар сразу же заметил ее приближение, обернувшись, когда у нее под ногами скрежетнул камешек. Она застыла под его пристальным взглядом, который всегда казался взглядом большепанцирника.
– Ты одна из переводчиков, – сказал он.
– Да.
– Как тебя звать?
– Эшонай, – сказала она, хотя почти не сомневалась, что он снова забудет.
Люди, похоже, не очень хорошо различали слушателей.
– Ты там бывала? – Он кивнул на Равнины. – В центре?
– Нет. Я бы хотела побывать, но старые мосты… их уже нету. Чтобы снова их построить, надо много трудиться. Большинству моих соплеменников не нравится… я забыла слово. Кто ходит во всякие трудные места?
– Исследователи, наверное.
– Да. Исследователи. Раньше много исследовали. Теперь очень мало.
«До недавнего времени».
Он хмыкнул:
– Ты хорошо владеешь нашим языком.
– Мне нравится. Говорить по-новому. Думать по-новому. Это одно и то же, да?
– Да, возможно, так оно и есть. – Он обернулся и посмотрел через плечо на запад. В сторону своей родины. – Возможно, твой народ боится возвращаться туда, где когда-то жил.
– Разве можно этого бояться? – спросила Эшонай, настраиваясь на ритм замешательства.
– Места имеют над нами власть, паршунья. У мест есть воспоминания. Иногда чудесно отправиться туда, где еще ни разу не был… потому что там ты можешь стать кем-то другим. Никто от тебя ничего не ждет. И память, шквал бы ее побрал, тебя не тревожит.
– Мне нравятся новые места, – сказала Эшонай. – Потому что… они новые.
Она настроилась на ритм раздражения. Вышло совсем не то, что она хотела сказать; говоря на языке человеков, она чувствовала себя глупо. Трудно было выразить какую-нибудь глубокую мысль, потому что ритмы не соответствовали звукам.
– Мудрые слова, – сказал Далинар.
Мудрые? Он что, издевается? Человеки, похоже, не ожидали многого от ее народа и удивлялись всякому сложному разговору. Казалось, их забавляло, что слушатели не такие тупые, как паршуны.
– Я хотела бы увидеть места, где вы живете, – сказала Эшонай. – Я бы навещала вас, и вы бы навещали нас снова.
Далинар отпустил клинок; тот превратился в клуб белого тумана и исчез. Она настроилась на замешательство.
– Мой брат заинтересовался вами, – тихо сказал Далинар. – Это… Ну, будь осторожнее со своими приглашениями, паршунья. Наше внимание может быть опасным.
– Я не понимаю.
Это прозвучало так, словно он предостерегал ее от своих собственных соплеменников.
– Я устал давить на людей, – сказал Далинар. – На своем пути я оставил слишком много дымящихся дыр там, где раньше были города. Вы – что-то особенное, что-то, чего мы никогда раньше не видели. И я знаю своего брата – я знаю этот блеск в его глазах, это волнение. Его интерес может принести вам пользу, но за все приходится платить. Не спеши делиться буревым убежищем с теми, кого только что встретила. Не оскорбляй их, но и не торопись доверяться. Любой новобранец должен усвоить оба урока. В данном случае я бы предложил вежливость – но осторожность. Не позволяйте ему загнать вас в угол. Он будет уважать вас, если вы сумеете постоять за себя. И что бы вы ни делали, не давайте ему повода возжелать того, чем вы владеете.
Быть сильными, уметь постоять за себя, но не оскорблять их короля? Бессмыслица какая-то. И все же, глядя на него, слушая его спокойный, но твердый голос, она думала, что понимает. Казалось, некий ритм нес его намерение.
«Будь осторожна с нами. Мы гораздо опаснее, чем ты думаешь». 
И еще он упомянул… сожженные города.
– В скольких городах живет ваш народ? – спросила она.
– В сотнях. Количество людей в нашем королевстве ошеломило бы тебя. Оно во много раз превосходит количество паршунов, которые обитают здесь.
Невозможно. Это… невероятно!
«Мы так мало знаем».
– Спасибо, – сказала Эшонай.
У нее получилось произнести слово на языке человеков, но в ритме благодарности. Значит, их все-таки можно объединить.
Он кивнул ей:
– Мы уходим. Я понимаю, что визит был коротким, но моему брату нужно вернуться в свои земли. Мы… конечно, встретимся еще. Мы отправим к вам посла. Я обещаю.
Далинар повернулся – словно покатился валун – и направился к своему буревому фургону.

Венли казалось, что ярко-красный самосвет прожжет дыру в кармане. Она съежилась в одном из буревых убежищ – широкой расселине неподалеку от города, которую они прикрыли панцирями и замазали щели кремом. Каждое такое убежище находилось на вершине холма, так что вода из него утекала по склонам.
Ближайшие родственники Венли собрались здесь, чтобы поболтать и попировать, как они обычно делали в дни бурь. Остальные казались такими веселыми, разговаривая в ритме радости или признательности, пока ели у огня, слушая, как мать Венли поет песни при свете необработанных светсердец.
У них была природная, бугорчатая форма. Они накапливали буресвет, но ни одно не светилось так же ярко, как странный самосвет у нее в кармане. Тот, что дала ей женщина. Венли казалось, что он должен гореть, хотя он был холоден, как обычный камень. Она настроилась на тревогу и посмотрела на остальных, опасаясь, что они увидят это слишком красное свечение.
«Я должна выйти в бурю, – подумала она, слушая, как стучит дождь по камням снаружи. – Эта считается? Я вижу, как буря там, снаружи, вспыхивает и создает свой собственный ритм, слишком неистовый. Слишком дикий».
Нет, она устроилась недостаточно близко к выходу. Сидя в убежище, она не сможет даже случайно принять бракоформу, которая была единственной трансформацией, совершаемой регулярно. В конце концов, никто не хотел возвращаться в тупоформу.
Но ведь были и другие формы. Она почти поняла, как обрести ту, которая нужна для боя. И теперь… с этим самосветом…
Несколько недель она носила его с собой, боясь того, что может произойти. Она взглянула на мать и близких родственников, которые сидели и слушали. Восхищались прекрасными песнями. Даже Венли, которая слышала их сотни раз, поймала себя на том, что ей хочется вернуться и сесть у ног матери.
Никто другой не знал, что происходит с Джакслим. Мать хорошо это скрывала. Правда ли, что другие формы могут помочь ей? Человеки уходили, так что это последний шанс Венли попробовать драгоценный камень, а затем, если он не сработает, попросить помощи у женщины, которая дала его ей.
Венли настроилась на ритм решительности и, поднявшись с места, направилась к выходу из убежища, где они привязали свои самосветы для обновления – достаточно близко к буре, чтобы получить свет от прикосновения Укротителя. Несколько слушателей зашептались позади нее, их голоса звучали в ритме забавы. Они думали, что Венли решила принять бракоформу, несмотря на все заверения, что никогда этого не сделает.
Однажды ее мать улыбнулась в ответ на вопрос и объяснила, что мало кто принимал бракоформу намеренно. Это происходит само собой, как внезапный приступ жажды. А иной раз стоило выбрать себе местечко слишком близко к выходу во время бури – и внезапно бабах! Превращаешься в тупицу, которого интересует только размножение. Венли стало неловко оттого, что соплеменники приписали ей подобные мысли.
Она добралась до мокрого камня на краю убежища, где сгрудились спрены дождя, устремив к небу очи и вцепившись в землю коготками. Ветер и гром здесь звучали громче, словно боевые кличи соперничающей семьи.
Возможно, лучше всего просто отдать самосвет матери, и пусть она ищет новую форму. Разве не в этом суть?
«Нет, – подумала Венли, дрожа. – Не в этом».
Месяцы, потраченные на поиски новых форм, ни к чему ее не привели – в то время как Эшонай завоевывала все больше и больше признания. Даже их мать, которая раньше называла исследования Эшонай глупыми, теперь говорила о ней с уважением. Она нашла человеков. Она изменила мир.
Венли делала то, что полагалось. Она оставалась с матерью, день за днем разучивала песни, помня о долге. Но похвала доставалась Эшонай.
Не давая себе возможности передумать, Венли шагнула на склон холма, вступая в бурю. Сила ветра заставила ее споткнуться и соскользнуть вниз по мокрой скале. В мгновение ока она перешла от укрытого, наполненного песнями тепла к ледяному хаосу. Ураган звучал так, словно вокруг нее ломались инструменты и песни умирали, едва родившись. Она старалась держаться ритма решимости, но к тому времени, когда она забралась за большой валун и прижалась спиной к камню, он превратился в ритм ветра.
С этого момента ее разум переключился на ритм мольбы, граничащий с паникой. Что она делает? Это безумие. Она часто насмехалась над теми, кто выходил в бурю без щитов или другой защиты.
Она хотела вернуться в убежище, но была слишком напугана, чтобы шевельнуться. Что-то большое рухнуло на землю поблизости, заставив ее вздрогнуть, но мгновение темноты в завывающем урагане помешало увидеть, насколько близок был удар. Как будто молния, ветер и дождь сговорились против нее.
Венли сунула руку в карман и достала самосвет. То, что раньше казалось таким ярким, теперь выглядело хрупким. Красный свет едва озарял ее ладонь.
Разбить его. Она должна его разбить. Уже онемевшими от холода пальцами она пошарила вокруг и в конце концов нашла большой камень. Земля здесь растрескалась, образуя круг, поперек которого Венли могла бы улечься. Она отступила в относительное укрытие валуна, дрожа, держа самосвет в одной руке, подобранный камень – в другой.
Затем наступила тишина.
Это было так неожиданно, так внезапно, что у нее перехватило дыхание. Ритмы в ее сознании слились в один, единый и ровный. Она посмотрела вверх, в чистейшую тьму. Вокруг теперь было сухо. Венли медленно повернулась и снова съежилась. В небе простиралось подобие лица, сотворенное из облаков и естественного света. Нечто огромное и непостижимое.
– ТЫ ПОЙДЕШЬ НА ЭТОТ ШАГ? – Голос, который не был голосом, прошел сквозь нее, вибрируя, словно ритм.
– Я…
Это был он, спрен Великих бурь – Укротитель. В песнях его называли предателем.
– ТВОЙ НАРОД ТАК ДОЛГО НЕ СЛУЖИЛ НИ ОДНОМУ БОГУ. ТЫ СДЕЛАЕШЬ ЭТОТ ВЫБОР ЗА ВСЕХ СОПЛЕМЕННИКОВ?
При этих словах Венли почувствовала и трепет, и ужас. Значит, в самосвете действительно что-то было?
– Мой… моему народу нужны формы! – крикнула она громадному существу.
– ЭТО БОЛЬШЕ, ЧЕМ ФОРМЫ. ЭТА СИЛА ИЗМЕНЯЕТ СМЕРТНЫХ.
Сила?..
– Ты служил нашим врагам! – воззвала она к небу. – Как я могу верить тому, что ты говоришь?
– И ВСЕ ЖЕ ТЫ ДОВЕРЯЕШЬ ДАРУ ОДНОГО ИЗ ЭТИХ ВРАГОВ? КАК БЫ ТО НИ БЫЛО, Я НИКОМУ НЕ СЛУЖУ. НИ ЛЮДЯМ, НИ ПЕВЦАМ. Я ПРОСТО СУЩЕСТВУЮ. ПРОЩАЙ, ДИТЯ РАВНИН.
ДИТЯ ВРАЖДЫ.
Видение исчезло так же внезапно, как и появилось, и Венли снова оказалась наедине с бурей. От потрясения она чуть не выронила свою драгоценность, но затем, ежась от бойкого ветра, положила светящийся самосвет на землю. Сжала в руке камень, скользкий от дождя. Заколебалась.
Надо ли проявить осторожность?
Но разве величие достигается осторожностью?
Эшонай не была осторожна, и она открыла новый мир. Ударом камня Венли разбила самосвет. Свет вырвался облачком, и она поморщилась под проливным дождем, готовясь к чудесному превращению.
– Наконец-то! – воскликнул кто-то в ритме раздражения. – Ух и натерпелся же я!
Красный огонек превратился в крошечного мужчину-человека: он стоял, уперев руки в бока, и слабо светился посреди бури.
Венли крепко обхватила себя за плечи, дрожа и смаргивая дождевую воду.
– Спрен, – прошипела она. – Я призвала тебя, чтобы ты даровал мне одну из древних форм.
– Ты? – спросил он. – Сколько тебе лет? Есть еще кто-нибудь, с кем я мог бы поговорить?
– Сначала поведай мне этот секрет, – потребовала Венли. – Потом мы передадим твою форму другим. Она может исцелять, верно? Мне так сказали.
Он не ответил.
– Ты не смеешь отказывать! – крикнула Венли, хотя ее слова потонули во внезапном раскате грома. – Я страдала так долго, чтобы добиться этой цели…
– Вот только не надо устраивать сцен! – сказал маленький спрен, топнув ногой. – М-да, придется воспользоваться инструментами, которые нашлись в сарае, даже если они чуток заржавели. Ладно, вот в чем суть. Я собираюсь поселиться внутри тебя, и вместе мы будем делать невероятные вещи.
– Мы принесем полезные формы моему народу? – спросила Венли, стуча зубами.
– Ну да. И нет. Какое-то время нам нужно, чтобы ты выглядела так, будто все еще находишься в трудоформе. Мне нужно выяснить, как сейчас обстоят дела на старом добром Рошаре. Давненько я тут не был. А ты сможешь попасть в Шейдсмар, если понадобится?
– Ш-Шейдсмар?
– Да, нам нужно добраться до бури там. Той, что поновее, на юге? Где я вошел в этот самосвет… Ты понятия не имеешь, о чем я говорю. Восхитительно. Ну ладно, приготовься – у нас дел невпроворот…

Стоя у входа в убежище и пытаясь высмотреть сестру, Эшонай настроилась на ритм тревоги. В хаосе бури почти ничего не было видно: вспышки молний, хотя и яркие, были слишком короткими, чтобы позволить рассмотреть местность.
– Она действительно это сделала? – весело спросил Тьюд, когда подошел к ней, жуя какой-то фрукт. – Столько ворчала, а теперь взяла и вышла наружу, чтобы стать брачницей.
– Сомневаюсь. Она уже несколько месяцев пытается найти боеформу. Она не собирается становиться брачницей. Во всяком случае, она слишком молода.
Человеки были удивлены тем, как молоды Эшонай и Венли, – очевидно, они стареют медленнее? Но до официального совершеннолетия Венли оставалось еще несколько месяцев.
– Такое решение принимали и те, кто помоложе. – Тьюд потер бороду. – Знаешь, я вот о чем подумал: между бывшими брачниками остается связь .
– Ты просто вбил себе в голову, что это смешно, – сказала Эшонай с упреком.
– Ага, точно!
Он рассмеялся. Гром сотряс убежище, заставив обоих на время замолчать, настроившись из уважения на ритм ветра. Было что-то удивительное – хотя и опасное – в ощущении вибрации самой бури.
– Сейчас не время отвлекаться на такие глупости, как бракоформа, – сказала Эшонай. – Человеки снова уйдут, как только закончится эта буря. Мы должны послать кого-нибудь с ними.
– Иногда ты слишком ответственна себе в ущерб, Эшонай, – ответил Тьюд; он оперся рукой о стену и наклонился вперед, позволяя дождю хлестать себя по лицу.
– Я? Ответственная? Мама могла бы тебе кое-что об этом рассказать.
– И это бы напомнило мне о том, как вы обе похожи, – сказал Тьюд, настроенный на ритм радости и улыбающийся буре, как дурак. – Я собираюсь сделать это на днях, Эшонай. Проверим, пойдет ли со мной Била. Жизнь – не только работа в поле или рубка дров.
С этим Эшонай могла согласиться. И она полагала, что может понять кого-то, кто хочет в своей жизни заниматься каким-нибудь другим делом. Никто из них не появился бы на свет, если бы их родители не решили стать брачной парой.
И все-таки эта идея заставляла ее настраиваться на тревогу. Ей не нравилось, как сильно брачная форма меняет образ мыслей. Она хотела быть собой, со своими желаниями и стремлениями, и чтобы никакая форма их не подавляла. Хотя, конечно, даже сейчас на нее влияла трудоформа…
Она настроилась на ритм решимости и выкинула эти мысли из головы. Где же Венли? Эшонай знала, что ей не следует бояться за сестру. Слушатели все время уходили в бурю, и, хотя это нельзя было назвать абсолютно безопасным, ей не стоило напевать в ритме тревоги, как делали люди, когда говорили о Великих бурях. Бури были естественной частью жизни, Рошар даровал их слушателям.
В самой глубине души шевельнулась мысль – насколько легче будет жить без Венли, без ее постоянного нытья, без ее зависти, – но Эшонай не хотела ее признавать. Все в делах Эшонай – каждый разговор, или план, или вылазка, – усложнялось, когда вмешивалась Венли. Проблемы возникали из ничего.
Такие мысли были слабостью Эшонай. Ей надлежало любить сестру. И она действительно не хотела, чтобы с Венли что-нибудь случилось, но было трудно не вспоминать, как спокойно все шло без участия этой дурочки, склонной все драматизировать…
Из бури появилась блестящая от дождя фигура, подсвеченная молнией. Разглядев, что это Венли, Эшонай снова почувствовала угрызения совести и с усилием настроилась на радость. Она вышла в бурю и помогла сестре одолеть остаток пути.
Венли осталась в трудоформе. Мокрая, дрожащая фемалена в трудоформе.
– Не сработало, да? – спросил ее Тьюд.
Венли посмотрела на него, приоткрыв рот, но оставаясь немой, словно человек. Затем она нервно улыбнулась. Улыбка была безумная, совсем на нее не похожая.
– Нет, Тьюд, – сказала Венли. – Не сработало. Мне придется еще много-много раз пытаться найти боеформу.
Он загудел в ритме примирения, бросил взгляд на Эшонай. Она была права – о бракоформе Венли и не подумала.
– Хочу посидеть у огня, – сказала ее сестра. – И согреться.
– Венли? – сказала Эшонай. – Твои слова… Где их ритм?
Венли помолчала. Затем она – как будто превозмогая сопротивление – начала напевать в ритме веселья, но получилось не с первой попытки.
– Что за ерунда, – наконец сказала Венли. – Ты просто была невнимательна.
И она зашагала к огню с видом еще более чванным, чем обычно, – высокомерной походкой фемалены, уверенной, что управляет бурями.

58. Даль-перья

Я нахожу этот опыт таким странным. Я работаю с ученой из древних времен, когда о современной научной теории еще никто не знал. Я все время забываю о том, что моей напарнице абсолютно неизвестны некоторые тысячелетние традиции. 
Из «Ритма войны», примечание к с. 6 

С глухим стуком Каладин приземлился на балкон. Сил светящейся лентой устремилась вглубь башни. Он не видел дозорных, которые собрали вещи и ушли вместе с даль-перьями, но верил, что Сил наблюдает за ними.
Он последовал за ней в темноту, переместив свой буресвет в сферу, чтобы не светиться. Ему не удалось тайком проследить за Клятвенными вратами, но если он каким-то образом сумеет украсть одно из этих пустосветных даль-перьев, то поможет Навани хоть в чем-то.
Держась рукой за стену, он шел во тьме так быстро, как только осмеливался. Вскоре он приблизился к коридору с фонарями вдоль стены; это был третий этаж башни, по большей части заселенный и освещенный. В свете фонарей впереди показались две певицы-фемалены, одетые в хавы и тихо болтающие между собой. Сил осторожно пробиралась за ними, шныряя по боковым туннелям и закоулкам.
Каладин тащился далеко позади, полагаясь на Сил, указывающую повороты, так как две певицы нередко оказывались вне его прямой видимости. В этой части башни располагалась большая прачечная, куда темноглазые приходили, чтобы воспользоваться общественной водой и мылом. Он миновал несколько больших комнат без дверей, где пол представлял собой череду бассейнов.
В столь поздний час здесь почти никого не было. Похоже, наносы башни перенастроили, чтобы они работали на пустосвете, но все-таки Каладину пришлось спрятаться от нескольких водовозных отрядов – повозки тянули люди, а охранниками были певцы, – которые шли по туннелям. Вскоре вернулась Сил, и он нырнул в темную нишу рядом с пустой комнатой, полной корзин для белья. Пахло мылом.
– Впереди сторожевой пост, – прошептала Сил. – Певицы пошли дальше. Что ты собираешься делать?
– Сплавленные поблизости есть?
– Я не видела. Только обычные певцы.
– Теоретически рядовые стражи не должны тебя увидеть, если ты им не позволишь. Следуй за этими певицами с даль-перьями. Надеюсь, их комнаты недалеко. Если они разделятся, выбери ту, что в синей хаве, – вышивка указывает на более высокий статус. Когда узнаешь, где ее комната, возвращайся, и мы придумаем, как туда пробраться другим путем, чтобы украсть даль-перо.
– Хорошо. Но если они уйдут слишком далеко от тебя, я потеряю разум…
– Возвращайся, если почувствуешь себя плохо. Мы можем попробовать в другой раз.
Без единого слова Сил взлетела, оставив Каладина прятаться в комнате с корзинами. К сожалению, вскоре он услышал голоса – и увидел пару певцов с корзинами, идущих по коридору. Похоже, даже воины-захватчики, прислужники древнего зла, нуждались в стирке. Каладин закрыл дверь, погрузившись в темноту, а затем, сообразив, что они могут прийти со своей ношей в эту самую комнату, схватил метлу и сплетением закрепил ее поперек двери.
Поскольку он зарядил концы метлы, буресвет не должен был просачиваться через дверь. Миг спустя она задребезжала: кто-то попытался ее толкнуть. Раздраженные голоса снаружи пожаловались по-азирски, дверь опять затряслась. Каладин сжал скальпель, чувствуя, как давит на плечи темнота. Ужас ночных кошмаров и усталость, которая намного превосходила предыдущее физическое напряжение. Изнеможение, которое он испытывал так давно, что привык считать нормальным.
Когда дверь снова задребезжала, он был уверен, что это темная сила пришла за ним. Он услышал гудение тетивы и крики Газа, призывавшего мостовиков бежать. Крики умирающих, и… и…
Каладин моргнул. Дверь замерла. Когда… когда это случилось? Он подождал несколько минут, вытирая пот со лба, затем отменил сплетение и приоткрыл дверь. Рядом стояли две корзины, певцов не было видно. Он глубоко вздохнул, затем расслабил пальцы, сжимающие скальпель, и спрятал его.
Наконец Сил вернулась.
– Они шли не к себе, – сообщила она, оживленно летая вокруг него в виде светящейся ленты и рисуя узоры в воздухе. – Они оставили даль-перья в комнате чуть дальше – их там десятки! Комнату охраняют две пожилые фемалены.
Каладин кивнул, глубоко дыша, борясь с усталостью.
– Ты… в порядке? – спросила Сил.
– В порядке. Выходит, ты нашла центральное хранилище даль-перьев. Логично, что они устроили такое в башне.
Содержание сотен даль-перьев – непростое дело, поэтому многие великие лорды и леди создавали центральные хранилища. Из разных мест – например, постов охраны вокруг башни – могли посылать отчеты в этот центр, где специальные работники выбирали важные сведения и отправляли вышестоящим чиновникам.
Певцы держали свои перья в центральных хранилищах, возвращали их туда после использования. Все было под контролем. Письмоводительницы не забирали эти штуковины домой. В такое хранилище будет не так просто забраться, как в чью-то спальню, но это открывало дополнительные возможности.
– Надо пройти мимо этого поста, – прошептал Каладин, пряча усталость.
– Есть кое-что еще, Каладин, – сказала Сил. – Посмотри за дверь, в туннель.
Нахмурившись, он сделал так, как она просила. Сперва ничего – а потом он увидел, как что-то мелькнуло в воздухе. Рябь, очертаниями похожая на красную молнию.
– Новый вид спренов пустоты, – сказал Каладин.
Те спрены, которых он уже видел, были похожи на молнии, бегущие по земле.
– На самом деле не новый, – ответила Сил. – Этот спрен должен быть невидим для людей, но что-то не так с его аурой. Он оставляет след, который я заметила, наблюдая за охранниками.
Любопытно. Значит, башня препятствовала невидимости спренов?
– Охранники смотрели на тебя, когда ты пролетала мимо?
– Нет, но они могли меня просто не заметить.
Каладин кивнул и еще немного понаблюдал. Спрен в дальнем конце коридора больше не появлялся.
– Думаю, стоит рискнуть и продолжить, – сказал он. – По крайней мере, мы поймем, если за нами кто-то будет шпионить.
– А как насчет караульного поста?
– Сомневаюсь, что мы сумеем его обойти. Все подступы к такому важному месту, как центральное хранилище даль-перьев, должны охраняться. Но во многих из этих комнат есть вентиляционные туннели. Может, нам удастся проскользнуть через какой-то из них?
Сил осторожно подвела его к перекрестку. Он выглянул направо, туда, где путь преграждали четверо охранников, по двое с каждой стороны коридора. С копьями, в алетийской форме с узлами на плечах. Каладин заметил вентиляционное отверстие поблизости, но слишком маленькое, чтобы он мог протиснуться.
Он и сам не раз стоял на страже. Если эти четверо хорошо обучены, их не удастся отвлечь с помощью простых уловок. Там, где требовалась хорошая охрана, часто ставили четверых стражей. Пока двое разбирались с причиной любого беспорядка, еще двое внимательно следили за окрестностями.
В таком узком коридоре и с такими внешне бдительными охранниками, как эти… Да, Каладин бывал в подобных ситуациях. Отвлекался лишь в тех случаях, когда старший по званию отправлял его на другое задание.
– Сил, – прошептал он. – Тебе все лучше удается менять цвета. Как думаешь, ты могла бы стать похожей на спрена пустоты?
Стоя рядом с ним в воздухе, она склонила голову набок и сосредоточенно нахмурилась. Ее платье стало красным, но кожа – нет, хотя на самом деле и то и другое было ее частью. Странно.
– Думаю, это все, на что я способна.
– Тогда сотвори себе перчатки и прикрой лицо маской.
Она опять склонила голову набок, затем сменила одежду и завернулась в призрачную ткань. Та постепенно сменила цвет на темно-красный, и все ее тело как будто вспыхнуло изнутри.
Сил изучила свои руки.
– Думаешь, это их одурачит?
– Возможно, – сказал Каладин. Он вытащил из мешка веревку и сплетением прикрепил к стене. – Иди и прикажи всем четверым следовать за тобой, а потом веди их сюда, чтобы они посмотрели на это.
– Но… разве эта веревка не рискует вызвать еще больший переполох? Вдруг они отправятся за подкреплением?
– Нам нужен разумный повод, достаточный для того, чтобы рассердить спрена пустоты. Но я знаю, что такое стоять в карауле, и к тому же это обычные боеформы. Рядовые солдаты. Полагаю, когда они поймут, что опасности нет, просто решат, что надо доложить.
Он спрятался в боковом коридоре, а Сил полетела к караульному посту. Она не выглядела в точности как спрен пустоты, но была в достаточной степени похожа на него.
Она приблизилась к посту и заговорила громко, так что Каладину было слышно:
– Эй, вы! Я сердита! Я очень, очень сердита! Не стойте, как столбы! Вы разве ничего не видели?
– Светлость? – спросил один из них на языке алети. – Э-э, Древняя? Нам надо…
– Сюда, сюда! Нет, все сразу. Идите и посмотрите! Прямо сейчас. Я действительно сердита! Разве не видно?
Каладин напряженно ждал. Сработает ли уловка? Даже когда Сил притворялась разгневанной, в ее голосе звучала некоторая дерзость. Для спрена пустоты она казалась слишком… живой.
Стражники последовали за Сил – и, как он и надеялся, светящаяся веревка на стене полностью завладела их вниманием. Каладин смог незаметно проскользнуть позади них, миновав пост.
В конце этого коридора была дверь, которая, по словам Сил, вела в комнату с даль-перьями. Каладин не осмеливался в нее войти; он шагнул бы прямо в центр бурной деятельности. Вместо этого он прокрался в меньший коридор справа – и здесь наконец смог передохнуть. Высоко на стене, под потолком, темная расщелина указывала на большую вентиляционную шахту. Может быть, достаточно широкую, чтобы он смог протиснуться…
Сил вернулась – опять бело-голубая и невидимая для всех, кроме Каладина.
– Они послали одного отчитаться, как ты и сказал. – Она заглянула в шахту в скале, которую нашел Каладин. – Что это такое?
«Вентиляция?» Он попытался обратиться к ней мысленно, чтобы не шуметь.
Сработало.
– Великовато для вентиляции, – проговорила Сил. – Это место такое странное.
С помощью двух щеток Каладин поднялся по стене и осмотрел расщелину. Сил залетела в темную шахту и устремилась к свету на другом конце. Каладин услышал, как разговаривают вернувшиеся охранники, но теперь он был за углом, вне поля зрения.
Эта вентиляционная шахта выглядела так, будто поворачивала к помещению с даль-перьями чуть левее. Она была достаточно широкой. По всей вероятности.
Сил взволнованно помахала рукой, и он протиснулся внутрь. Шахта была вполне просторной в ширину, но не слишком высокой. Пришлось подтягиваться с помощью щеток. Каладин переживал, что скребущие звуки его выдадут, но был вознагражден за усилия, когда слева в шахте появилось отверстие, ведущее в маленькую, хорошо освещенную комнату. Шахта, по которой он пробирался, пролегала в толстой стене между этой комнатой и тем, что находилось по другую сторону.
Это означало, что Каладин, оставаясь в укрытии, мог заглянуть внутрь через отверстие в верхней части стены. Даль-перья застыли на множестве страниц, ожидая донесений. Не было двух певиц, которых он уже видел, – они доставили свое даль-перо и ушли с дежурства. Однако две другие фемалены в платьях с роскошной вышивкой следили за перьями, высматривали мигающие рубины, расставляли активные устройства по доскам с бумагой и складывали бездействующие на столе.
Сил влетела в комнату, и фемалены на нее не взглянули, – значит, она оставалась невидимой для них. Она начала читать поступающие отчеты. Открылась дверь, и вошел охранник с караульного поста, потребовал доложить его начальнику о том, что обнаружены следы Сияющего – именно такие, которые Преследователь приказал всем высматривать.
Возможно, у Каладина осталось мало времени до появления самой твари. Лучше действовать быстро. Когда стражник ушел, Каладин тихо развернулся в шахте, дотянулся до пояса и вытащил кусок веревки. Прямо под ним стоял стол с несколькими даль-перьями, а еще там был кожаный футляр, из которого торчали кончики.
Пришлось дожидаться подходящего момента. К счастью, кое-какие даль-перья начали мигать одновременно – и, должно быть, они были важными, потому что обе фемалены быстро повернулись к ним, забыв про отчет солдата. Каладин сплел веревку с одной из своих щеток, а потом применил к плоской части щетки обратное сплетение, приказав ей притягивать к себе только определенные предметы – точнее, кожаный футляр.
Фемалены были так заняты, что Каладин почувствовал: пробил час. Он опустил щетку на веревке к столу. Когда щетка приблизилась, кожаный футляр двинулся по собственной воле и в конце концов прилип к ее плоской части.
С колотящимся сердцем, уверенный в том, что его вот-вот поймают, Каладин затянул добычу в вентиляцию. Даль-перья в футляре тихонько постукивали, но никто ничего не заметил.
Внутри оказался целый набор устройств – не меньше двадцати штук. Возможно, их только что доставили, потому что они все еще лежали попарно, обвязанные бечевкой. Рубины слабо мерцали, наполненные пустотным светом, и Каладин понадеялся, что они будут работать в башне.
Он убрал футляр в мешок. Затем подумал обо всей важной информации, которая, вероятно, передавалась через эту комнату. Сможет ли он стянуть еще что-нибудь?
Нет. Сегодня он уже достаточно рисковал. Он послал быструю мысль Сил и, извиваясь, попятился назад через вентиляционную шахту. Сил прошмыгнула вперед и крикнула из коридора:
– Пусто!
Он выскользнул из дыры, ухватился пальцами за край и повисел мгновение, прежде чем тихо спрыгнуть с высоты в несколько футов на пол коридора. Снова выглянул в сторону сторожевого поста.
– И что теперь? – спросила Сил. – Хочешь, чтобы я снова прикинулась спреном пустоты?
Он кивнул. Была мысль попробовать другой путь, так как он боялся, что эти солдаты могут заподозрить уловку. Но он также знал, что однажды они попались на эту удочку, и знал прямой путь к периметру по этой тропинке. Так безопаснее.
Однако пока Сил готовилась, Каладин заметил что-то дальше по коридору, в стороне от охранников. Мигающий огонек. Он поднял руку, чтобы остановить Сил, затем указал в ту сторону.
– Что это? – спросила она, устремляясь к свету.
С осторожностью последовав за ней, он подошел к мерцающему гранатовому огоньку. Нахмурившись, Каладин прижал к нему руку.
– Светлость Навани? – спросил он.
«Нет, – раздалось в ответ. Голос был не мужской и не женский. – Ты мне нужен, Сияющий. Умоляю. Они нашли меня».
– Тебя?
«Один из узлов! Тех, которые меня защищают. Умоляю, защити его. Прошу тебя!»
– Откуда ты знаешь? Ты уже сказал об этом светлости Навани?
«Прошу!»
– Где? – спросил Каладин.
«Второй уровень, рядом с центральным атриумом. Я поведу тебя. Они поняли, что один из узлов должен располагаться снаружи, где его запас буресвета будет постоянно обновляться. Они послали за ней. За Повелительницей боли. Она отнимет мой разум. Умоляю, Сияющий. Защити меня».
Сил зависла рядом.
– Что? – спросила она.
Каладин опустил руку. Он так устал.
Но сегодня усталость была непозволительной роскошью. Он должен быть Каладином Благословенным Бурей. Тем, кто сражается, невзирая ни на что.
– Надо найти оружие получше, – проговорил он. – И быстро.

59. Решетка растущего кристалла

Этот момент, касающийся эмоционального влияния ритма войны, будет представлять особый интерес для Эла. 
Из «Ритма войны», с. 10 

Каладин знал: есть шанс, что он совершает огромную ошибку. Он не понимал ни природы башни, ни того, что происходит с ней и Навани. Он очень рисковал, открывая себя.
Однако этот гранатовый свет спас его от когтей Преследователя. И прямо сейчас он услышал что-то в голосе спрена. Неподдельный испуг. Ужас в сочетании с мольбой о защите – такое Каладин не мог проигнорировать.
Он устал умственно и физически. На бегу за ним устремилась стайка спренов изнеможения, похожих на струи пыли. Хуже того, в последнее время всякий раз, когда он собирался взяться за оружие, в душе рождалась паника. За минувшие месяцы он приучил себя действовать, несмотря ни на что. Он положился на всплеск воодушевления, который испытал еще до того, как втянул буресвет, и позволил этой силе, а не усталости управлять собой.
В конце концов, за все придется платить. Но сейчас он мог притвориться сильным. Притвориться, что опять стал солдатом.
Четверо стражников смотрели в другую сторону, так что Каладин, бежавший на полной скорости, почти добрался до них, прежде чем первый стражник обернулся. Каладин воспользовался шансом вспыхнуть силой, заработав еще долю секунды, когда стражник запаниковал и вытаращил глаза от страха.
Певец завопил. Каладин приблизился, вытянув руки перед собой и ожидая удара копья. Многие люди боятся, когда на них надвигается что-то острое, но пока хватало буресвета, единственной реальной опасностью для Каладина было превосходство по числу и силе.
Певец сделал выпад, Каладин поймал копье. Затем дернул, выбив противника из равновесия. Этому маневру его научил Хэв, который сказал, что его нужно выучить, но почти невозможно выполнить. Каладин добавил свой собственный нюанс: применил к древку полное сплетение, заставив его прилипнуть к рукам охранника. Потом он толкнул оружие в сторону и, развернувшись, приклеил его к копью второго стражника.
Каладин схватил это копье, зарядил его тоже, а затем оставил обоих стражников прилипшими к своему оружию. Пока они вопили от неожиданности, Каладин держал древки скрещенных копий – по одному в каждой руке – и толкал их вверх так, чтобы наконечники ударились в потолок. Затем он плавно нырнул под возникшую арку, оставив двух певцов кричать и биться в безуспешных попытках высвободить оружие и руки.
Каладин врезался плечом в следующего певца, хлопнул его по спине и зарядил китель буресветом. Толкнул третьего стражника на четвертого. Они свалились в кучу, переплетенные и слипшиеся. Каладин почти приплясывал на цыпочках, ожидая следующей атаки. Ее не было. Певцы остались там, где он их бросил, крича и ругаясь, не в силах сдвинуться с места.
Он пнул копье и поймал его в воздухе. «Здравствуй, старый друг. Наши пути все время пересекаются, верно?» Пожалуй, вовсе не о Тефтовой зависимости стоило беспокоиться. У Каладина вечно находилось оправдание, почему он опять должен взяться за оружие…
Да, именно этого он и боялся. Вот что заставляло его дрожать. Тревожащая мысль о том, что он так и не сможет отказаться от оружия насовсем.
Он сунул копье под мышку и побежал по туннелю. Мерцающий гранатовый свет появился на полу перед ним, двигаясь вдоль рисунка каменных слоев и указывая путь к лестнице впереди.
– Нет, – сказал Каладин, надеясь, что спрен башни его услышит. – Внизу будет пост охраны. Я уже слышу, как они отвечают на эти крики. Чтобы добраться до второго этажа, мы выйдем на балкон по периметру, спустимся снаружи, а затем направимся внутрь. Так мы сумеем сбросить любой хвост.
Спрен, казалось, услышал, потому что послал свет вдоль стены рядом с ним – напротив бело-голубой ленты Сил с другой стороны. Они добрались до балкона за считаные минуты, долю того времени, которое требовалось, чтобы прокрасться внутрь. Они находились на краю башни, но центральный атриум остался далеко на восточной стороне. По пути туда Каладину придется пересечь весь второй этаж.
Позади раздались крики – да, за ним и впрямь увязались преследователи. Он приклеил копье к рубашке, заполнив буресветом часть древка, а потом размотал веревку на талии. Быстро сплел ее конец с перилами, одновременно запрыгивая на них, а потом шагнул наружу, сплетя другой конец с рубашкой на случай, если сорвется. Покрепче схватился за нее.
Его качнуло на веревке в сторону от башни, а потом – к балкону этажом ниже. Увы, квартира оказалась обитаемой. Отцепив веревку от перил, Каладин промчался сквозь чью-то комнату, перепрыгнул через обеденный стол. Миг спустя он был у входной двери, с копьем в руке. Он услышал доносящиеся со стороны балкона приглушенные вопли ярости: певцы поняли, что беглец ушел таким путем, которым они не могли его преследовать.
Здесь спрен башни нашел его и начал направлять. Рисунок слоев и кристаллические жилы не всегда шли прямо по коридорам, так что иногда огонек двигался по спирали, следуя текстуре камня. Если прямого пути не было, огонек исчезал, но всегда появлялся впереди, сиял на полу или на стене, торопя идти вперед.
Естественно, продвижение Каладина не могло остаться незамеченным. Поздний час уберегал его от опасности увязнуть в толпе, но так же лишал шанса, что внимание патрулей отвлечется на что-то другое. Каладин зарядил и бросил свое копье в пару стражников, которые выскочили в коридор впереди него, а затем подхватил одно из выроненных копий, пока они боролись и ругались, пытаясь отлепить его оружие от ладоней.
Со следующими справиться было уже не так просто. Он увидел, как они спешно готовятся к встрече на перекрестке, через который ему предстояло пройти или сделать долгий крюк. Каладин замедлил шаг, наблюдая, как они выстраиваются с сетями в руках. Первым его побуждением было побежать по стене и сбить их с толку – но, разумеется, у него больше не было доступа к этой способности. Каладин подозревал, что пройдет много времени, прежде чем он внутренне осознает, что гравитационные сплетения больше не работают.
Он взял копье одной рукой, зажав тупой конец под мышкой, и кивнул Сил. Вместе они прорвали блокаду. У нескольких солдат были арбалеты, поэтому он зарядил стену свободной рукой. Когда арбалетчики выстрелили, болты повернули к камню.
Группа с сетями держалась позади певцов с топорами. Оружие напомнило ему о паршенди, но певцы были одеты, как азирцы, в разноцветные плащи, без драгоценных камней, вплетенных в маленские бороды.
Они знали, как бороться с Сияющими. Воины с топорами нагрянули, заставив его вступить в бой, а затем взлетели сети. Каладин отшвырнул одну копьем, но при этом открыл бок, куда и вонзился топор – для обычного солдата такая рана означала бы смерть.
Каладин освободился от топора, острая боль исчезла – буресвет исцелил его, – но другая сеть взмыла над головой. Певцы были готовы поймать кого-то из соратников, лишь бы обездвижить Каладина в достаточной степени, чтобы начать его рубить.
Ощущая одиночество сильнее, чем когда-либо, Каладин увернулся от сети, отступив. Он хотел зарядить одну сеть, чтобы она прилипла к полу и сделалась бесполезной, но не смог наклониться и дотронуться до нее.
«Может, стоит разуться?»
Идея противоречила всем его тренировкам, но он и не сражался так, как когда-то. Нынче ушибленный палец на ноге заживал мгновенно – а возможность зарядить пол через ступни была бы огромным преимуществом.
Несколькими осторожными выпадами он вынудил певцов держаться на расстоянии, а затем отступил еще дальше, туда, где до него не достал бы бросок сети. Увы, эта группа наверняка должна была задержать его, пока не появятся Царственные и Сплавленные. У них получалось. Без осколочного клинка Каладину было далеко до былой неудержимости. Его оттеснили до следующего перекрестка.
– Каладин! – Сил зависла над его головой в виде светящейся ленты. – Налево.
Он мельком взглянул на мигающий гранатовый огонек на стене дальше по левому коридору. Что ж, он определенно не сумеет в ближайшее время пробиться через этих солдат. Он рванулся к свету, и солдаты, благоразумно робеющие перед Сияющим, последовали за ним более осторожно. Это дало Каладину время пинком распахнуть дверь, следуя за светом, и войти в роскошную лавку стеклодувов.
Сперва показалось, что это тупик, но потом Каладин заметил в стене за прилавком самосвет. Он прыгнул туда, зарядил камень, и стена расступилась. Он скользнул в дыру и закрыл за собой фабриальную дверь.
За стеной оказалась другая, более просторная лавка, заполненная недоделанными портновскими манекенами. Каладин напугал ночного трудягу, тайленца с усами морехода и кудрявыми бровями. Тот уронил тесло, вскочил на ноги и хлопнул в ладоши.
– Светлорд Благословенный Бурей!
– Тихо, – сказал Каладин, пересекая комнату и приоткрывая дверь, чтобы выглянуть наружу. – Тебе нужно спрятаться. Когда они придут и спросят – ты меня не видел.
Коридор снаружи был пуст, и Каладин почти точно знал, где находится. Этот короткий путь полностью обошел блокаду. Он надеялся, что такой расклад собьет с толку солдат, когда они попытаются выследить его. Каладин двинулся было к двери, но столяр схватил его за руку:
– Сияющий, как же так? Как ты все еще сражаешься?
– Так же, как и ты. День за днем, думая только о следующем шаге. – Он взял столяра за запястье. – Не дай себя убить. Но и не теряй надежды.
Тайленец кивнул.
– Прячься, – сказал Каладин. – Они придут искать меня.
Он выскочил наружу и присоединился к Сил. Примерно через десять минут бега справа раздались крики, но никто не выскочил наперерез, – значит, понял Каладин, они решили, что он направился в сторону парадной лестницы, ведущей в подвал. Наверное, подумали, что Сияющий пытается освободить королеву или добраться до самосветной колонны.
Их ошибка позволила ему пробраться дальними тропами, не встречая никаких патрулей, пока он наконец не приблизился к атриуму. Ему удалось пересечь весь этаж, но теперь он так углубился в башню, что, по сути, оказался в окружении.
Свет привел его к северной стороне, через несколько жилых коридоров, где под дверями виднелся свет. Комнаты рядом с атриумом и его огромным окном пользовались спросом – здесь люди могли видеть солнечный свет, а сам атриум имел легкий доступ к лифтам и был в целом теплее, чем периметр.
Здесь было неестественно тихо – возможно, из-за комендантского часа. Каладин привык к тому, что в атриуме все время слышались разговоры людей и слабый лязг лифтов. Сегодня вокруг царила тишина. Он крался по указанному спреном маршруту, гадая, когда же наткнется на засаду. Несомненно, кто-то понял его замысел. Конечно, они будут…
Увидев впереди яркий свет, Каладин остановился посреди коридора. Он мог поклясться, что добрался до самого дальнего края башни, где находилось огромное стеклянное окно, выходящее на восток. Здесь не было комнат, и все же впереди и справа от него через какое-то отверстие проникал лунный свет.
Он медленно приблизился и обнаружил место, усыпанное щебнем. В стене взломали потайную дверь; заглянув в нее, Каладин увидел короткий туннель, выходящий в пустоту. Это и впрямь была восточная, плоская стена Уритиру. Потайной коридор, ведущий к горным просторам, выглядел старым.
Здесь обнаружился Преследователь – стоял вместе с еще одной Сплавленной и осматривал странное устройство в конце короткого коридора, у самой границы пустоты. Светящийся сапфир размером со светсердце ущельного демона, на постаменте. Механизм был покрыт кремом, поскольку пробыл здесь очень долго, и Сплавленным пришлось взломать корку грязи, чтобы добраться до самосвета.
Каладин сообразил, что происходит. Как следовало из сбивчивых объяснений Сородича, узел для защиты башни поместили там, где он мог естественным образом подзаряжаться от Великих бурь, когда они достигали этой высоты. Незнакомая Сплавленная была рослой фемаленой с пучком красно-оранжевых волос на макушке. На ней было практичное боевое снаряжение, кожа и ткань; заложив руки за спину, она рассматривала сапфир.
Вторым, как он уже заметил, был Преследователь. Громадная гора хитина и темно-коричневой ткани, светящиеся красным глаза. Все сферы были извлечены из фонарей в коридоре позади Каладина, так что единственным источником света оставался сапфир.
Они заметили Каладина.
– Видишь? – сказала фемалена по-алетийски. – Я же говорила, что он придет. Я держу свои обещания. Преследователь, он твой.
Красные глаза сфокусировались на Каладине, затем потемнели, и из центра массы Преследователя вырвалась лента алого света. Тело – отброшенная оболочка – рухнуло на пол. Каладин поднял копье, прикидывая, куда приземлится Преследователь. Он действовал инстинктивно, надеясь поймать Сплавленного в миг материализации.
На этот раз, однако, лента Преследователя несколько раз дернулась и описала петлю, сбивая Каладина с толку. Он сделал еще один выпад, но промахнулся – Преследователь оказался сбоку от копья. Существо бросилось на Каладина, и тот отпрянул в темный коридор за пределами туннеля.
Существо шагнуло в разбитый дверной проем. Каладин зарядил копье буресветом и бросил его в Преследователя – тот рефлекторно поймал оружие. Его ладони приклеились к древку, а Каладин прыгнул вперед и толкнул Сплавленного, заставив его отступить. Копье застряло, уперевшись концами по обе стороны проема.
Каладин отскочил, оставив частично обездвиженного врага за неловкими попытками освободиться. Затем, конечно, Преследователь просто отбросил это тело, как шелуху, и полетел вперед светящейся лентой. Каладин выругался. Он был слишком неопытен в таких боях – и с подобным противником. То, что подействовало на простых солдат, в такой ситуации оказывалось бесполезно. Он рванулся, чтобы схватить свое копье, но оно оказалось погребенным под разваливающейся оболочкой.
Материализовавшись прямо за спиной Каладина, Преследователь схватил его мощными руками и не позволил дотянуться до копья. В любом случае это оружие не годилось для такой схватки. У Преследователя отлично получалось сокращать дистанцию.
Каладин извивался, пытаясь вырваться, но Преследователь стиснул его безжалостным захватом, прочно обездвижив обе руки. Затем существо, используя свой превосходящий вес, вынудило Каладина упасть на колени.
Преследователь не пытался задушить его. Существо даже не схватило одной рукой нож, как во время предыдущей схватки. Все, что требовалось от Преследователя, – держать Каладина в неподвижности, пока не кончится его буресвет. Они были глубоко внутри башни, окруженные певцами и Сплавленными. Чем дольше продлится этот бой, тем хуже для Каладина.
Он боролся, пытался вырваться. Преследователь наклонился и заговорил с сильным акцентом:
– Я убью тебя. Это мое право. Я убил каждого человека или певца, кто когда-либо убивал меня.
Каладин попробовал откатиться вместе с Преследователем в сторону, но тот удержал и себя, и его на месте.
– Никто никогда не побеждал меня дважды, – прошептало существо. – Но если бы тебе каким-то образом удалось совершить такой подвиг, я бы продолжал приходить. Мы больше не привязаны к Брейзу в конце войны, и я бессмертен. Я могу следовать за тобой вечно. Я как спрен мести.
Каладин попытался зарядить противника светом, как сделал бы для гравитационного сплетения. Свет сопротивлялся, и неудивительно. Сплавленные обладали собственными силами, и по какой-то причине это затрудняло их зарядку.
Поэтому он вместо этого потянулся и провел рукой по полу, заряжая камень. Под воздействием сплетения ноги Преследователя прилипли, как и ботинки Каладина.
– Сдавайся, – сказал Преследователь. – Умри, это твое право. Тебе не суждено спокойно спать, Сияющая тля. Я всегда буду приходить, всегда буду охотиться за тобой. Неотвратимо, как буря. Я…
– Отпусти его! – раздался строгий голос, и красный спрен метнулся по полу. – Прямо сейчас! Он нам нужен. Ты можешь убить его потом!
Преследователь ослабил хватку, возможно ошеломленный приказом спрена пустоты. Каладин ударил Преследователя локтем в подбородок – ощущение было такое, словно это его стукнули по локтю молотком, – заставляя существо разжать руки. Это позволило Каладину броситься вперед и восстановить немного буресвета, коснувшись пола, который, в свою очередь, освободил его ноги. Он неуклюже отскочил, оставив на полу достаточно света, чтобы удержать Преследователя на месте.
Существо сосредоточилось на Сил.
– Для спрена чести ты хорошая лгунья…
Его тело рассыпалось, лента исчезла за углом. Как и прежде, Сплавленный нуждался в отдыхе после того, как покинул третье тело.
Каладин подозревал, что, если Преследователь сотворит четвертое тело, ему уже не хватит пустосвета для бегства. Возможно, именно так его можно прикончить: заперев в четвертом теле. Либо застать врасплох и убить прежде, чем он успеет катапультироваться, что Каладин уже сделал однажды.
– Спасибо, – сказал Каладин, когда к Сил вернулся обычный цвет.
Он схватил свое копье, затем оглянулся. Несколько человек выглядывали из комнат, наблюдая за боем. Он махнул им, чтобы закрыли двери, затем перепрыгнул через обломки и бросился к Сплавленной в конце секретного туннеля.
Подойдя ближе, он заметил стеклянный шар, около шести дюймов в диаметре, в небольшой нише в стене рядом с самосветом. Сначала он подумал, что это какой-то светильник, но тот был обмотан металлическими проводами, как фабриаль. Это еще что за штука?
У него не было времени разглядывать устройство дальше, потому что Сплавленная прижала руку к сапфиру. Свет камня начал угасать.
«Она искажает суть башни, – подумал Каладин, – используя эту штуку как проводник, чтобы прикоснуться к Сородичу».
Он направил на фемалену копье.
Сплавленная остановилась, повернулась к нему и смерила взглядом.
– Преследователь не лжет, – сказала она на языке алети с акцентом. – Он будет охотиться за тобой вечно. Вопреки здравому смыслу и долгу.
– Отойди от самосвета, – сказал Каладин.
– Он скоро вернется, – продолжила она. – Тебе следует бежать. Он поместил самосветы с пустотным светом в тайники поблизости, чтобы зарядиться и создать новые тела.
– Я сказал, отойди.
– Ты ветробегун. Ты не причинишь мне вреда, если я не представляю угрозы.
– Прикосновение к этому самосвету делает тебя угрозой. Отойди.
Она подчинилась – и подошла к нему, сцепив руки за спиной.
– Как думаешь, что позволяет тебе продолжать использовать свои силы? Признаюсь, ветробегуны меня всегда тревожили. Говорят, ваши потоки ближе всего к Чести.
Каладин сжал копье, не зная, что делать. Заколоть ее? Он должен защитить самосвет.
«Или уничтожить», – пришло ему в голову. Шквал, это ослабит щит, установленный Навани… И если враг нашел это устройство так быстро, сколько времени пройдет, прежде чем обнаружат остальные? Он взглянул на сидящую у него на плече Сил, и она покачала головой. Тоже не знала, что делать.
– А, – проговорила Сплавленная. – Он вернулся. Ну что ж, продолжайте.
Каладин рискнул оглянуться и выругался, увидев приближающуюся кроваво-красную ленту. Приняв поспешное решение, Каладин бросил копье и вытащил скальпель. Затем быстро разрезал шнурки на ботинках.
Преследователь возник в туннеле и попытался схватить Каладина, но тот согнулся, уходя от захвата, и зарядил камень под ногами полным сплетением. Затем он прыгнул вперед и в сторону от Преследователя, оставив ботинки прилипшими. Сплавленный не удержался и приземлился на пол – а тот поймал его в ловушку.
Выставив скальпель, Каладин босиком отступил по обломкам потайной двери. Преследователь сверлил его взглядом, не в силах сойти с места. Потом Сплавленный ухмыльнулся и, бросив свое тело, устремился к Каладину.
Каладин проник через дыру во внешний коридор и опять зарядил пол, потратив много буресвета. Ему удалось увернуться от следующей атаки Преследователя, а тот опять оказался приклеенным к полу. Но теперь Каладин не мог шагнуть вперед и вернуть использованный свет – он оказался бы в пределах досягаемости Сплавленного.
Его запасы буресвета почти иссякли, и Преследователь явно это понял. Существо покинуло второе тело, а первое уже начало рассыпаться. Когда Каладин прыгнул вперед, чтобы попытаться вернуть свой свет, Преследователь бросился на него светящейся лентой – как щелкающий зубами небесный угорь, – и Каладин отступил.
Они уставились друг на друга в темном коридоре. Преследователь мог создать еще только одно тело, прежде чем ему понадобится обновить свой пустосвет, или рискнуть сражаться в четвертом теле и, возможно, быть убитым. Но у Каладина тоже осталось мало света – и у него не было быстрого способа получить больше.
Шквал. Сплавленная фемалена вернулась к самосвету и снова что-то с ним делала.
– Каладин, мы должны уничтожить его, – прошептала Сил.
Она была права. Он не мог защитить это место в одиночку. Оставалось только надеяться, что остальные узлы лучше спрятаны. Хотя… как можно что-то спрятать лучше, чем в середине стены?
Каладин глубоко вздохнул и бросился вперед, чтобы заставить Преследователя материализоваться. Сплавленный так и сделал – но только после того, как снова оказался в центре второго круга буресвета, образованного Каладином. Это позволило существу воплотиться, стоя на остатках его второй оболочки, которая прилипла к заряженному участку пола.
Сплавленный низко пригнулся, вытянув руки и готовый схватить Каладина, если тот попытается пробежать мимо. Каладин был вынужден отступить.
«Я не могу позволить себе сражаться с ним так, как он хочет, – подумал Каладин. – Если он меня схватит, я окажусь в ловушке».
В прошлый раз Каладину удалось убить Преследователя, сыграв на его предубеждениях. Но теперь существо не повторяло своих ошибок, хотя по-прежнему было очень самоуверенным.
«Используй это. Пусть он победит сам себя».
Каладин повернулся и побежал в противоположном направлении.
Преследователь расхохотался позади:
– Правильно, человек! Беги! Теперь ты понял! Беги, и тебя будут преследовать.
Сил помчалась рядом с Каладином:
– Какой у нас план?
– Его зовут Преследователь. Он любит погоню. Когда мы делали то, чего не должны были делать люди, – пытались бороться с ним, – он был осмотрителен и осторожен. Теперь мы убегаем. Он может стать небрежным. Но он не покинет это третье тело, пока мы не отойдем достаточно далеко, чтобы он убедился, что мы не вернемся и не нападем на Сплавленную. Иди и предупреди меня, когда он это сделает.
– Точно.
Она бросилась назад.
Каладин несколько раз свернул по коридору, затем сказал:
– Спрен башни, ты мне нужен!
Гранатовый огонек впереди начал быстро мигать, как будто встревоженный.
Каладин подбежал к нему, и Сил метнулась обратно.
– Преследователь заряжается, но он не оставил фабриаль без присмотра! Он получает пустосвет от Сплавленной.
Каладин кивнул и прижал руку к стене. Спрен башни затараторил в его голове:
«Она-убивает-меня-она-убивает-меня-она-убивает-меня. Останови-останови-ее!»
– Я пытаюсь, – сказал Каладин.
Он достал несколько камней, а затем влил в них остатки буресвета.
– Я не уверен, что смогу снова победить этого монстра. Не имея отряда на поле боя. Он слишком хорошо сражается один на один. Так что мне нужна еще одна потайная комната. С единственным выходом – и с дверью, которая будет быстро открываться и закрываться.
«Собираешься спрятаться?! – истерично воскликнул Сородич. – Ты не можешь…»
– Я не брошу тебя, но ты должен помочь. У нас не так много времени. Пожалуйста.
– Каладин! – крикнула Сил. – Он идет!
Каладин выругался, оставив Сородича и бросившись к перекрестку в темных коридорах впереди.
– Пригнись! – предупредила Сил.
Каладин пригнулся, тем самым избежав хватки Преследователя, когда тот материализовался. Когда Каладин метнулся в другую сторону, существо снова попыталось его схватить, сбросив оболочку и помчавшись вперед.
Пытаясь сыграть роль испуганной жертвы, Каладин повернулся и побежал в другую сторону – хотя ему очень не хотелось поворачиваться спиной к этому существу. Он почти ощущал его руки на своей шее…
Когда он мчался по коридору, люди, наблюдавшие за ним, захлопнули двери. Позади захохотал Преследователь. Да, он понимал этот вид борьбы. Ему это нравилось.
– Беги! Беги, человечек!
Впереди вспыхнул гранатовый свет, а затем двинулся по боковому коридору. Каладин поспешил в ту сторону, когда Сил предупредила его о приближении Преследователя. К счастью, гранатовый огонек двинулся вверх по стене прямо впереди, затем вспыхнул, открывая самосвет, спрятанный в скале. Каладин втянул свет одной из своих сфер и наполнил камень, заставив дверь приоткрыться. Она работала быстрее, чем предыдущие, как он и просил.
– Он уже почти здесь! – воскликнула Сил.
– Как только я войду, – прошептал Каладин спрену башни, – прикрой дверь. И зафиксируй.
Он оглянулся: красный огонек быстро приближался. Сделав глубокий вдох, Каладин нырнул в некогда скрытый дверной проем. Как он и просил, дверь тут же начала закрываться. Каладин повернулся лицом наружу, с тревогой вытаскивая скальпель. Он сделал вид, что собирается стоять и драться.
«Снова вцепись мне в спину, как делал это раньше. Пожалуйста».
Лента заплясала у него над головой. Каладин прыгнул вперед, протискиваясь сквозь почти закрывшуюся дверь, как раз в тот момент, когда Преследователь появился в комнате позади него.
Каладин рухнул лицом вперед и неуклюже вскочил. За его спиной с глухим стуком закрылась дверь. Он ждал, сердце бешено колотилось в груди; он повернулся и посмотрел на дверь. Достаточно ли мала лента Преследователя, чтобы протиснуться сквозь щель? Эти потайные двери запечатывались так плотно, что их почти невозможно было увидеть снаружи. Сил имела физическую форму ленты. Он предположил, что к Преследователю применимы те же правила, что и к ней.
Сил опустилась рядом с ним, приняв облик молодой женщины в темно-синей униформе Четвертого моста.
Тишина. Затем последовал яростный вопль, почти полностью приглушенный камнем, вставшим между ними. Каладин ухмыльнулся, выпрямляясь. Ему показалось, что он услышал крик Преследователя: «Трус!»
Он отсалютовал закрытой двери, затем повернулся и побежал обратно тем же путем. И снова ему пришлось шипеть на людей, чтобы они закрыли двери и держались подальше. Где же их инстинкт самосохранения?
При виде его в их глазах светилась надежда. По лицам он понял, почему горожане должны видеть это, невзирая на опасность. Они думали, что все покорены и подчинены, но в Уритиру был Сияющий. К тому моменту, когда он наконец достиг скрытого туннеля, их надежды навалились на Каладина тяжким грузом. Фемалена с пучком волос на макушке стояла с сосредоточенным видом, прижав ладонь к сапфиру.
Казалось, она не собирается повредить камень. В другой руке у нее был большой бриллиант, и она, поднеся его к сапфиру, переносила свет. Как будто бы буресвет, но слегка неправильного оттенка…
Каладин подобрал с пола кусок стены. Бока обломка были гладко срезаны – кто-то поработал осколочном клинком. Он прыгнул вперед и толкнул Сплавленную, пытаясь сбросить ее с уступа. Это заставило ее вскрикнуть и прервать транс, но при этом она успела схватиться за выступающий камень и не вывалилась наружу.
Прежде чем она успела что-то предпринять, Каладин ударил обломком по самосвету и расколол его. Этого было достаточно – треснувшие самосветы не могли удерживать буресвет, – но он ударил еще несколько раз на всякий случай, выбил сапфир из корпуса и швырнул в пропасть.
Камень исчез в темноте, упал с отвесного утеса к скалам в сотнях футов внизу. Каладин что-то почувствовал, когда самосвет вырвался из оправы. Как будто тьма в башне сгустилась – или, возможно, он только сейчас осознал результаты недавней попытки Сплавленной погубить Сородича.
Дело сделано. Каладин перевел дух и попятился, но как раз в этот момент – буресвет догорал, запас сил подходил к концу, тьма нарастала – его настигла слабость. Перед глазами все поплыло от невыносимой усталости, и он потянулся к стене, чтобы не упасть.
Перед ним шевельнулась тень, и он заставил себя насторожиться – но не раньше, чем Сплавленная с пучком волос успела вонзить нож ему в грудь. Он тут же почувствовал острую боль и выхватил скальпель, но Сплавленная отпрыгнула назад, не дав ему нанести удар.
Каладин пошатнулся, истекая кровью, спрен боли вырос на каменном полу. Он втянул в себя остатки буресвета и прижал руку к ране. Шквал. Его разум… был затуманен. И темнота казалась такой сильной…
Однако Сплавленная, казалось, не стремилась его добить. Она спрятала нож и сплела пальцы перед собой, наблюдая за Сияющим. Странно, но он заметил, что стеклянный шар, который был в маленькой каменной нише, исчез. Куда его подевала эта певица?
– Ты продолжаешь исцеляться, – заметила она. – И пользуешься потоком Адгезии. Но при этом остаешься прикованным к земле, – значит, Гравитация тебе больше не подчиняется. Выходит, все дело в гибридных силах? Тех, которые ваш вид часто использует, чтобы направлять стрелы в полете?
Каладин не ответил. Он сжал скальпель, ожидая исцеления. Боль не отступала. Заживление шло медленнее обычного.
– Что ты со мной сделала? – прохрипел он. – Этот клинок был отравлен?
– Нет, я просто хотела посмотреть, как ты исцеляешься. Процесс идет вяло, да? Хм…
Ему не понравился ее взгляд, проницательный и заинтересованный, – взгляд лекаря, который готовился вскрыть труп. Ее как будто не волновало, что Каладин уничтожил шанс извратить башню. Наверное, он всего лишь отодвинул конечную цель во времени.
Он поднял скальпель, ожидая, пока заживет шквальная рана. Это происходило очень медленно.
– Если ты убьешь меня, – заметила Сплавленная, – я просто вернусь. Выберу самого невинного из певцов башни. Какую-нибудь мать – возможно, с ребенком, достаточно взрослым, чтобы осознать боль утраты, но все еще неспособным понять, почему мать теперь его отвергает.
Каладин невольно зарычал и шагнул вперед.
– Да, – сказала фемалена. – Истинный ветробегун, вплоть до самого светсердца. Прелестно. У вас не было преемственности спренов или традиций древних, как меня убедили. И все-таки те же установки, те же структуры возникли естественным образом, подобно решетке растущего кристалла.
Каладин снова зарычал, скользнув в сторону к брошенным копью и ботинкам.
– Ты должен идти, – сказала Сплавленная. – Если ты снова убил Преследователя, это вызовет переполох среди моих сородичей. Сдается мне, такого еще не случалось. Как бы то ни было, Сплавленные и Царственные идут сюда, чтобы присоединиться к нам и закончить его работу. Ты успеешь сбежать от них, если уйдешь сейчас.
Каладин застыл в нерешительности. Его инстинкты говорили, что он должен сделать противоположное тому, что говорит эта женщина, из принципа. Но он передумал и побежал по лабиринту коридоров – как же болело в боку! – доверяя башне и Сил, чтобы они вывели его в безопасное место.

60. Эссай

О ком вы говорите? Вы не использовали никакого титула, так что я предполагаю, что это не Сплавленный. Кто же тогда этот Эл? 
Из «Ритма войны», примечание к с. 10 

Когда Венли увидела Рлайна в тюремной камере, она почувствовала, как все ритмы замерли. Это было похоже на тишину после крещендо.
В наступившей тишине Венли наконец-то поверила в то, что сказала ей Мазиш. Весь Рошар преобразился. Венли больше не была последней. Ей показалось, что она слышит нечто, превосходящее ритмы. Единственную чистую ноту.
Рлайн взглянул на нее сквозь прутья решетки и усмехнулся.
Мгновение покоя миновало. Похоже, он перенял некоторые человеческие выражения. Узнал ли он ее в этом обличье? Узоры на ее коже были такими же, но они с Рлайном никогда не были близки. Скорее всего, он видел только незнакомую Царственную.
Венли отошла, минуя пустые камеры с решетками на дверях. Это было на следующий день после инцидента с Благословенным Бурей и разрушением узла. Венли как раз собиралась навестить Рлайна, когда события заставили ее поспешить к хозяйке.
Венли предполагала, что Рабониэль будет в ярости, но Повелительница желаний восприняла инцидент как должное, что вызывало любопытство. Казалось, Рабониэль позабавилась. Она что-то скрывала относительно своих мотивов. Или не хотела, чтобы перемены в башне происходили слишком быстро.
Во всяком случае, разбираться с последствиями пришлось Венли, которая до поздней ночи переводила для разных Сплавленных. Лишь этим утром она смогла вырваться и пойти проверить, что сказала ей Мазиш.
Рлайн. Живой.
Возле двери Венли встретилась с главным тюремщиком: Царственным в жутьформе, с гребнем из шипов, переходящих с головы на шею.
– Я и не знала, что у нас есть тюрьма, – тихо сказала она ему в ритме безразличия.
– Ее построили человеки, – ответил он в том же ритме. – Я допросил некоторых здешних рабочих. Говорят, тут держали убийцу.
– Того самого?
– Да. Он исчез прямо перед тем, как появились мы.
– Он должен был потерять сознание.
– Ну, этого не произошло – и его больше никто не видел.
– Ты должен был сказать мне об этом раньше, – упрекнула Венли. – Госпожа считает, что некоторые Сияющие все еще могут функционировать. Возможно, этот где-то бродит, готовится убивать.
Жутьформа запела в ритме смущения:
– Ну, мы готовили это место на случай, если понадобится запереть Царственного с надлежащими удобствами. У нас есть большая тюрьма для пленных людей. Я решил, что это будет хорошее место для твоего приятеля, пока с ним не разберутся официально.
Венли окинула взглядом зал пустых камер, освещенных топазовыми фонарями на потолке. Они окрашивали комнату в теплые коричневатые тона, напоминающие кремный камень.
– Почему вы его заперли?
– Он эссай, – ответила жутьформа в ритме насмешки.
Древнее слово, которое они переняли у Сплавленных, означало что-то вроде «человечий прихвостень», хотя переводческий дар Венли подсказывал, что слово переводится как «волосатый».
– Он был шпионом, которого мои люди послали следить за человеками.
– Значит, он предал вас, – ответила жутьформа. – Он утверждает, что человеки удерживали его против воли, но не потребовалось много расспросов, чтобы узнать правду. Он дружил с Сияющими – был их слугой или кем-то в этом роде. Мог уйти в любой момент, но остался. Наверное, понравилось быть рабом.
Тюремщик перешел на редко используемый ритм казней.
– Я поговорю с ним, – сказала Венли. – Без свидетелей.
Жутьформа уставилась на нее, вызывающе напевая в ритме разрушения. Венли ответила тем же – будучи Голосом Рабониэли, по своему положению она превосходила тюремщика.
– Я сообщу Повелительнице желаний, – пригрозил он наконец, – о твоем поступке.
– Как угодно, – сказала Венли и демонстративно подождала, пока он выйдет и закроет за собой дверь.
По привычке она заглянула в Шейдсмар, хотя уже знала, что спрены пустоты не могут быть невидимыми в башне. С инстинктом не поспоришь. И она…
Стоп. За ней следили.
Спрен пустоты прятался в теле кремлеца. Большинство спренов могли входить в тела, хоть и не умели проникать сквозь другие твердые объекты. Венли не слишком хорошо разбиралась в видах спренов пустоты, но этот, похоже, сообразил, что не может прятаться в башне старым способом, – и придумал новый, чтобы остаться невидимым.
Она настроилась на ритм тревоги, и Тимбре запела в унисон. Спрен следит за ней или за Рлайном? Не сделала ли она в последнее время чего-нибудь такого, что могло бы ее выдать?
С невозмутимым видом, притворяясь погруженной в раздумья, она неспешно вошла в камеру. Затем как будто впервые заметила кремлеца и прогнала его. Существо проползло вниз по стене и скрылось под дверью. Венли заглянула в Шейдсмар и увидела, как спрен пустоты – сквозь сотни переливов многоцветья, из которых состоял Уритиру, – удаляется вместе с искоркой, которая представляла собой кремлеца.
Это заставило ее нервничать настолько, что она несколько раз прошлась по комнате – и снова проверила Шейдсмар, – прежде чем наконец заставила себя повернуться к решетке.
– Рлайн.
Он поднял на нее глаза. Потом нахмурился и встал.
– Это я, – сказала она в ритме покоя, перейдя ради дополнительной секретности на язык слушателей. – Венли.
Он шагнул ближе к решетке, впился взглядом в ее лицо. Запел в ритме воспоминаний:
– Я думал, всех слушателей убили.
– Не всех, а большинство. Рлайн, как ты здесь оказался? Последнее, что мы о тебе узнали: человеки обнаружили тебя в военных лагерях и казнили!
– Меня… не обнаружили, – сказал Рлайн.
Он говорил в ритме любопытства, но язык тела – он действительно перенял некоторые человеческие особенности – выдавал его истинные чувства. Он явно ей не доверял.
– Меня сделали примером, объектом эксперимента. Отправили в бригаду мостовиков. Не думаю, чтобы кто-нибудь заподозрил во мне шпиона. Они просто думали, что я слишком умен для паршуна.
– Ты все это время жил среди них? Этот охранник говорит, что ты эсс… сочувствующий человекам. Я не могу поверить, что ты жив, и я не…
Язык подвел Венли, и она застыла, напевая в ритме утраты и чувствуя себя идиоткой. Тимбре запела в том же ритме, и это немного помогло.
Рлайн внимательно посмотрел на нее. Он, наверное, слышал, что формы власти меняют личность… шквал, да они же всегда это знали. Знали, что такие формы опасны.
– Рлайн, – тихо сказала она. – Я – это я. По-настоящему. Эта форма не… изменила меня, как буреформа изменила остальных.
Тимбре затрепетала. Скажи ему правду. Покажи ему, кто ты.
Венли сжалась внутри. Нет, она не могла.
– А остальные? – спросил он с надеждой. – Ремала? Эшонай? Мы думаем, она сражалась с Адолином. Ты не знаешь… если она…
– Я сама видела труп моей сестры на дне ущелья, – сказала Венли в ритме боли. – Кроме меня, больше никого не осталось. Он… Вражда забрал их и превратил в Сплавленных. Он оставил меня, потому что хотел, чтобы я рассказывала истории о нашем народе, вдохновляла новоиспеченных певцов. Но я думаю, что он боялся нас как группы. Потому и уничтожил.
Она снова запела в ритме утраты. Рлайн в конце концов присоединился к ней и шагнул вперед, пока не оказался прямо у решетки.
– Прости, Венли, – наконец сказал он. – Должно быть, это было ужасно.
«Он не знает, – поняла Венли, – что это все из-за меня. Да и откуда ему знать? Он был среди человеков. Для него я просто… еще одна выжившая».
Эта мысль привела ее в растерянность.
– Ты должна освободить меня, – продолжил Рлайн. – Я надеялся, что мою историю примут, но меня слишком хорошо знают в Уритиру. Трудно не заметить единственного «паршуна».
– Я посмотрю, что можно сделать, – сказала Венли в ритме примирения. – Стражники мне не доверяют – многие мне не доверяют, – а разговор с тобой только усугубит ситуацию. Если я тебя вытащу, как ты поступишь? Ты ведь не доставишь мне неприятностей, правда?
Он нахмурился, потом загудел в ритме раздражения.
– Ты действительно сочувствуешь человекам, – сказала Венли.
– Они мои друзья, – отрезал он. – А теперь – и семья. Они не идеальны, Венли, но если мы хотим победить Вражду, они нам понадобятся. Нам понадобится эта башня.
– А мы хотим победить Вражду? Рлайн, многим нравится, как идут дела. У нас есть своя страна – не несколько лачуг в сельском захолустье, а настоящая страна с городами, дорогами и прочими сооружениями. Стоит заметить, почти всё строили порабощенные певцы. После всего, что сделали человеки, они не заслуживают нашей преданности или даже союзничества.
Рлайн не сразу возразил. Вместо этого он загудел в ритме напряжения.
– Мы оказались в буквальном смысле между двумя бурями, – наконец сказал он. – Но если я собираюсь выбрать одну из них, Венли, я выберу Великую. Когда-то это была наша буря. Спрены были нашими союзниками. И да, человеки пытались эксплуатировать слушателей, а затем пытались уничтожить нас – но получилось это у Сплавленных. Вражда погубил наш народ. Я не собираюсь служить ему. Я…
Он замолчал, возможно осознав, что говорит. Он попытался начать разговор уклончиво, явно обеспокоенный тем, что она агент Вражды. Теперь он окончательно выдал свои устремления. Он посмотрел на нее, и его напев затих. Он ждал.
– Не знаю, можно ли чего-нибудь добиться, сражаясь с ним, Рлайн, – прошептала Венли. – Но я… у меня есть секреты от Вражды. Я пыталась создать что-то неподвластное ему, найти тех, с кем… ну, я не знаю. Можно было бы воссоздать слушателей.
Она пыталась на свой жалкий лад исправить содеянное.
– Сколько их? – спросил Рлайн в ритме волнения.
– Пока дюжина. Моими стараниями они присматривают за павшими Сияющими. В башне у меня есть кое-какая власть, но я не знаю, как далеко она простирается. Это сложно. У разных Сплавленных разные мотивы, и я запуталась в этой паутине. Я помогла спасти нескольких человеков, которых собирались казнить, но в союзе с этим племенем как таковым я не заинтересована.
– Кого ты спасла? Королеву?
– Нет, это не столь важные особы. Лекарь и его жена, которые…
– Лирин и Хесина? – перебил он в ритме волнения. – И их мальчик, надеюсь.
– Да. Откуда ты…
– Венли, ты должна меня вытащить! – снова перебил Рлайн. – И устрой мне встречу с Хесиной. У меня есть для нее кое-что полезное – и для тебя, если решишь помочь.
– Я пыталась тебе сказать, – прошептала Венли, оглядываясь на дверь. – У меня есть кое-какие полномочия, но многие мне не доверяют. Не знаю, смогу ли я освободить тебя. Это может привлечь ко мне слишком много внимания.
– Венли, – сказал он в ритме доверия, – посмотри на меня.
Она встретилась с ним взглядом. Неужели он всегда был таким пылким? Эшонай знала его лучше, чем она.
– Ты должна это сделать, – сказал ей Рлайн. – Ты должна использовать все свое влияние и вытащить меня.
– Я не знаю, если…
– Венли, перестань быть такой невыносимой эгоисткой! Сделай что-нибудь против своих собственных интересов, ради общего блага, хоть раз в своей шквальной жизни!
Она загудела в ритме предательства. Такого она не заслужила. Она только что рассказала ему, как пытается восстановить племя слушателей. Но он запел громче в ритме уверенности, поэтому Венли пришлось подстроиться.
– Я постараюсь, – сказала она.

Хотя Рабониэль часто проводила время у самосветной колонны – или с человеческими учеными в соседних покоях, – Повелительница желаний дала понять, что сегодня у нее другие планы. Расспросив остальных, Венли выяснила, что госпожа по какой-то причине находится в бывших комнатах Черного Шипа.
В этих помещениях Венли застала необычное количество Сплавленных: они методично перебирали вещи военачальника, составляя опись, делая пометки и упаковывая. Пройдя дальше, Венли обнаружила ящик с носками: каждая пара записана и тщательно уложена.
Они складывали все его вещи на хранение, но почему Сплавленные посвятили себя такой обыденной работе? Более того, они были высокопоставленными Сплавленными, ни одного сумасброда или безумца. Даже Лешви привлекли, и всё вместе это означало, что происходит нечто важное: кто-то очень высоко в певческой иерархии интересовался этим человеком. До такой степени, что ему захотелось препарировать и понять каждую его вещь, даже самую банальную.
Венли обошла комнату по периметру, стараясь держаться подальше от широких дверей или окон на балкон. Они были зашторены – в дневное время действовали строгие правила. Никто из певцов не должен был показываться снаружи, чтобы случайно не открыть правду разведчикам-ветробегунам.
В дверях спальни она обнаружила двух незнакомых ей человеков, наблюдавших за происходящим внутри. Там Рабониэль разговаривала с третьим человеком. Высокий мужчина был одет в плащ и брюки, которые показались Венли элегантными, хотя она мало смыслила в моде. Еще более поразительным было странное существо на его плече, не похожее ни на одно из виденных Венли. Оно стояло на двух ногах, как человек или певец, хотя его «лицо» заканчивалось клювом и у него была ярко окрашенная чешуя, которая выглядела… мягкой. Когда Венли вошла, существо повернулось и уставилось на нее ясными и пугающе умными глазами.
Повелительница желаний с безучастным лицом сидела в кресле у кровати, рядом с ней лежали стопки бумаг и книг.
Кто был этот человек и почему Рабониэль приостановила свои исследования, чтобы дать ему аудиенцию? Повелительница обычно игнорировала просьбы человеков и даже велела выпороть нескольких «важных», когда они требовали разговора с ней. Еще более любопытным оказалось лицо мужчины, которое Венли разглядела, когда обошла комнату вдоль стен: оно было покрыто шрамами и по контрасту с прекрасной одеждой выглядело грубым.
– Единственное, что я нахожу замечательным, – насмешливо сказала Рабониэль, – это то, насколько ты дерзок, человек. Неужели ты не понимаешь, как легко я могла бы приказать тебя избить или убить?
– Это означало бы упустить полезную возможность, – сказал мужчина громко и смело – такова была человеческая версия ритма решимости. – А вы не из тех, кто выбрасывает что-то полезное, не так ли, Древняя?
– Польза относительна, – возразила Рабониэль. – Я откажусь от возможности, которой никогда не успею воспользоваться, если она помешает мне сделать что-то лучшее.
– Что может быть лучше богатства, которое достанется задаром?
– У меня есть Уритиру. Разве мне нужны еще и сферы?
– Речь о другом богатстве, – улыбнулся мужчина.
Он шагнул вперед и почтительно протянул ей какой-то мешочек. Рабониэль взяла, и в нем что-то тихо звякнуло. Рабониэль развязала мешочек и заглянула внутрь. На некоторое время она застыла, а когда снова заговорила, ее голос был лишен ритма.
– Как? Где ты это взял?..
– Я принес это, – только и сказал мужчина, – чтобы побудить вас встретиться с моим бабском и обсудить условия. Я думал подождать, пока утихнет нынешняя… суматоха, но мой бабск настроен решительно. Заключим сделку по использованию Клятвенных врат. Мы не поскупимся.
– Это… прекрасный подарок, – наконец сказала Рабониэль.
– Это не подарок. Это всего лишь аванс за наши будущие платежи. А подарок – вот.
Он махнул рукой в сторону, и странное существо на его плече присвистнуло. Двое мужчин, которых Венли видела снаружи, вошли, неся что-то – это оказался большой, покрытый тканью ящик. Он едва пролез в дверь и был довольно тяжелым, судя по глухому стуку, с которым его опустили.
Главный человек сорвал ткань. Ящик оказался коробкой с решетками по бокам, в которой находилась малорослая девочка-подросток, довольно грязная по виду. Она зарычала, съежившись в центре, в тени. Мужчина сделал театральный жест, затем поклонился и пошел прочь.
– Человек? – окликнула Рабониэль. – Я не разрешала тебе уйти. Что это? Мне не нужны рабы.
– Это не рабыня. Но если твой повелитель когда-нибудь обнаружит Культивацию, пусть спросит, для чего она сотворила гранетанцора, который питается жизнесветом, а не буресветом.
Он снова поклонился – это был формальный военный поклон – и ушел.
Венли все ждала, рассчитывая, что Рабониэль потребует, чтобы его казнили или, по крайней мере, выпороли. Вместо этого госпожа начала напевать в ритме самомнения. Она даже улыбнулась.
– Я в замешательстве, Древняя, – сказала Венли, глядя ему вслед.
– Не стоит, это не имеет к тебе никакого отношения. Он склонен к театральным эффектам, как меня и предупреждали. Надеюсь, он думает, что огорошил меня своим маленьким трюком. Неужели он действительно доставил мне Сияющую, которая бодрствует, несмотря на воздействие башни? – Она посмотрела на ребенка в клетке, тот вызывающе зыркнул в ответ и зарычал. – Ее, похоже, придется укрощать.
Госпожа хлопнула в ладоши, и вошли несколько слуг.
– Заберите ее в надежное место и не выпускайте. Будьте осторожны. Она может быть опасна.
Когда клетку забрали, она повернулась к Венли и заговорила в ритме страстного желания:
– Значит, это действительно кто-то из твоих сородичей, как говорится в донесениях?
– Да, я его знаю, – ответила Венли. – Его зовут Рлайн. Он слушатель.
– Дитя предателей.
– Как и я, – ответила Венли, потом немного помолчала. Перевела дух и сменила ритм на самомнение. – Прошу выпустить его под мою ответственность. У меня не осталось родни, с которой можно было бы поговорить. Он мне дорог.
– Вражда специально истребил твой род, – возразила Рабониэль. – Ты последняя. Это отличие надо ценить, ведь оно делает тебя уникальной.
– Я не желаю уникальности, – не отступила Венли. – Я хочу сохранить жизнь этому малену и наслаждаться его обществом. Я хорошо послужила в нескольких качествах, множеству Сплавленных. Я требую компенсации.
Рабониэль запела в ритме насмешки. Венли запаниковала и чуть не потеряла самообладание – но Тимбре, всегда наблюдавшая за ней, начала пульсировать в ритме… самомнения. Ритм Вражды, ближайший аналог решимости. Ритм, который Венли должна была продолжать выражать сейчас. Она так и сделала, напевая, так как не смела произнести ни слова.
– Ладно, – сказала Рабониэль, беря свои бумаги. – Твое Стремление делает тебе честь. Он твой. Убедись, что он не причинит неприятностей, потому что отвечать за них придется тебе.
Венли запела в ритме благодарности и быстро ретировалась. Внутри ее Тимбре пульсировала в одном из обычных ритмов. Она, казалось, испытывала боль, как будто ей было трудно использовать неправильный ритм. Так или иначе, они справились. Как и в тот раз, когда Венли освободила семью ветробегуна.
Тимбре пульсировала. Свобода. Венли поняла, что это будет ее следующая клятва. Освободить тех, кто был взят под стражу несправедливо. Она чуть было не произнесла новую клятву вслух, но Тимбре предупреждающе затрепетала.
Поэтому Венли, прежде чем отправиться к Рлайну, вернулась в свои комнаты и закрыла дверь.
– Я буду добиваться свободы для тех, кто в рабстве, – прошептала она и стала ждать.
Ничего не произошло. Сработало ли?..
Внезапно раздался фемаленский голос – далекий, гулкий и звенящий от чистых ритмов Рошара.
«Эти слова, – сказал неведомый кто-то, – не принимаются».
Не принимаются? Венли рухнула в кресло. Тимбре затрепетала в ритме смятения. Но в глубине своего светсердца Венли поняла, в чем дело. Она только что видела, как слуги Рабониэли утащили прочь ребенка в клетке. Все логично, если вдуматься.
Она не могла произнести эти слова от всей души. Ведь освобождение Рлайна заботило ее в первую очередь потому, что она хотела довериться другому слушателю. А ребенка в клетке и вовсе была готова проигнорировать.
Если она хочет честно расти как Сияющая, надо поступить так, как говорил Рлайн: начать думать о ком-то, кроме себя. Давным-давно настал момент, когда следовало начать относиться к своим силам с уважением, которого они заслуживали.

61. Масло и вода

При других обстоятельствах песок захватил бы мой разум до такой степени, что не осталось бы места для прочих рациональных занятий. Что он собой представляет? Откуда взялся? 
Из «Ритма войны», с. 13 

Наконец-то Навани услышала голос Каладина.
«Простите, светлость, – передал Сородич его слова. – Вчера вечером, вернувшись в свое логово, я рухнул без сил и заснул. Я не нарочно заставил вас ждать».
Придя утром в комнату ученых, Навани при помощи Сородича обнаружила, что проспала события, едва не положившие конец их сопротивлению. Затем несколько бесконечных часов ждала вестей от ветробегуна.
– Не извиняйся, – прошептала Навани.
Она стояла на своем обычном месте, заложив руки за спину, касаясь кристаллической жилы на стене и рассматривая своих работающих подчиненных. Стражники стояли у двери, а странная безумная Сплавленная сидела у дальней стены, но никто не пытался помешать самой Навани.
– Ты сделал то, что должен был, и сделал хорошо.
«Я потерпел неудачу».
– Нет, – тихо, но твердо сказала Навани. – Великий маршал, твоя задача не в том, чтобы спасти башню. Твоя задача – выиграть для меня достаточно времени, чтобы изменить то, что было сделано. Ты не потерпел неудачу. Ты совершил нечто невероятное, и благодаря этому мы все еще можем сражаться.
Каладин долго не отвечал.
«Спасибо. – Его голос окреп. – Мне нужно было это услышать».
– Я говорю правду. Если у меня будет достаточно времени, я уверена, что смогу очистить башню от вражеского света, а затем вместо этого зарядить соответствующим.
Все сводилось к природе буресвета, пустосвета и тому, как работает Сородич. Навани нужно было все изучить в ускоренном темпе и точно выяснить, что пошло не так.
«Похоже, уничтожение узла только ухудшило ситуацию, – сказал Каладин. – Исцеление теперь занимает больше времени. Сплавленная ударила меня ножом, и прошло добрых десять минут, прежде чем буресвет полностью залечил рану».
– Сомневаюсь, что это произошло из-за уничтожения узла, – сказала Навани. – Рабониэль смогла сильнее исказить башню, прежде чем ты остановил ее.
«Понял. Меня терзают угрызения совести из-за того, что не получилось защитить узел, но, светлость, это было невозможно. Если обнаружат остальные, их придется тоже уничтожить».
– Согласна. Делай то, что должен, чтобы дать мне больше времени. Есть еще новости?
«Ах да! – сказал Каладин. – Я не успел вовремя добраться до Врат. Я думал, что смогу легко спуститься на первый этаж, но это оказался более длительный процесс, чем я себе представлял».
– Ты не летал?
«Эти сплетения не работают, светлость. Мне пришлось использовать Адгезию, чтобы сделать опоры для рук. Мне нужно больше практиковаться – или найти другой путь вверх и вниз, – если вы хотите, чтобы я попытался добраться до Врат. Как бы то ни было, я украл для вас даль-перья. Двенадцать комплектов. Сил осматривает их и думает, что знает причину, по которой они работают. Светлость, спрены внутри искажены, как и спрены Ренарина. Рубины теперь работают на пустосвете, как вы и подозревали, – и все дело в этих спренах».
Навани тяжело вздохнула. Это была одна из ее догадок; жаль, что она подтвердилась. Если ей понадобится заполучить испорченных спренов, она вряд ли сможет заставить фабриали работать без ведома Рабониэли.
– Отдыхай, – сказала она Каладину, – и не теряй сил. Я найду способ обратить вспять то, что здесь происходит.
«Мы должны предупредить Далинара. Может быть, мы могли бы передать ему половину одного из этих даль-перьев».
– Не знаю, как мы этого добьемся.
«Ну, я думаю, это зависит от того, как далеко простирается защитное поле башни. Возможно, я мог бы спрыгнуть с выступа, упасть достаточно далеко, чтобы выйти за пределы подавления, а затем активировать сплетения. Но это оставило бы вас без Сияющего. Честно говоря, мне неприятно это предлагать. Не знаю, смогу ли я уйти, учитывая, как обстоят дела».
– Согласна, – сказала Навани. – Сейчас гораздо важнее, чтобы ты был со мной. Высматривай Крадунью; Сородич потерял ее след, но она не спит, как и ты.
«Понял».
– А в остальном ты в порядке? У тебя есть еда?
«Да. Мне помогает еще один из моих людей. Он не Сияющий, но хороший человек».
– Немой? – догадалась Навани.
«Вы знаете Даббида?»
– Мы встречались. Передай ему мои наилучшие пожелания.
«Будет сделано, светлость. Правда, я не думаю, что смогу отдохнуть. Мне нужно попрактиковаться в лазании по внешней стороне башни, но боюсь, мне не добиться нужной быстроты. Что, если узел обнаружат где-нибудь на сороковом этаже? На такую высоту я буду карабкаться несколько часов».
– Вполне обоснованное беспокойство, – сказала она. – Посмотрим, смогу ли я найти решение. Давай поговорим завтра примерно в это же время.
«Понял».
Навани оттолкнулась от стены и прошлась по комнате. Она не хотела, чтобы ее видели разговаривающей вслух; наверняка певцам наказали следить за признаками того, что где-то есть Сияющие. Она тихо побеседовала с Рушу, объясняя свои планы на следующий этап траты времени.
Рушу одобрила, но Навани почувствовала раздражение, когда двинулась дальше.
«Мне нужно не просто тянуть время. Мне нужно трудиться ради обретения свободы».
Она снова обдумала свой план. Первым шагом было продолжать следить за тем, чтобы они не утратили свои позиции, и это бремя легло на Каладина. Второй шаг состоял в том, чтобы связаться с Далинаром. Теперь, когда у нее есть даль-перья, возможно, она найдет способ.
Сейчас ее волновал третий шаг. Разговор с Сородичем подтвердил несколько ее подозрений. Башня регулировала давление и тепло для тех, кто жил внутри, – и когда-то она справлялась с этим гораздо лучше, наряду с выполнением множества других жизненно важных функций.
Большая их часть, включая защиту башни от Сплавленных, прекратила действовать приблизительно во время Отступничества, когда Сияющие отказались от своих клятв, а древние певцы превратились в паршунов, их песни и формы были украдены. Действия этих древних Сияющих каким-то образом разрушили башню – и Рабониэль, заполняя ее пустосветом, занималась чем-то вроде ремонта на свой извращенный лад.
Навани задыхалась от всего этого. Ей нужно было решить проблему, используя механизмы, которых она не понимала, – она и узнала-то о них всего несколько дней назад. Она расхаживала по комнате, массируя виски. Лучше сначала решить проблему поменьше, чтобы дать мозгу время отвлечься от более серьезной.
Какую меньшую проблему она могла бы решить? Помогать Каладину быстрее двигаться вверх и вниз по башне? Может, существует какой-нибудь скрытый лифт, и она…
Стоп.
«Способ для одного человека быстро подняться и спуститься. Шквал!»
Она резко повернулась и пошла в другой конец комнаты, изо всех сил стараясь не выдать своего волнения.
Младший инженер Томор пережил захват Уритиру. Навани заставила его пересчитывать расчеты по некоторым схемам. Она наклонилась к молодому ревнителю и, указывая на бумаги по его текущему проекту, прошептала:
– Помнишь перчатку, которую ты хотел использовать как лифт для одного человека? Где она?
– Светлость? – удивленно спросил юноша. – В коробках в коридоре.
– Достань ее, – прошептала она, – сегодня, когда будешь уходить.
Младшим ученым певцы позволяли передвигаться более свободно, чем самой Навани. А что им было делать? Заставить три десятка человек спать в этой комнате без удобств? Нескольких ключевых работников – Навани, Рушу, Фалилара – всегда сопровождали, но их подчиненным не уделяли столько внимания.
– Светлость? А если меня поймают?
– Тебя могут убить, – прошептала она. – Но это риск, на который мы должны пойти. Сияющий все еще сражается, Томор, и ему нужно твое устройство, чтобы перемещаться между этажами.
Глаза Томора загорелись.
– Мое устройство… Благословенный Бурей нуждается в нем?
– Ты знаешь про него?
– Все только о нем и говорят. Я думал, это безосновательные слухи.
– Сообщай мне о таких слухах, даже если они безосновательные, – велела Навани. – А пока мне нужно, чтобы ты выкрал эту перчатку и спрятал ее там, где ее не обнаружат, но где Каладин сможет ее найти.
– Я постараюсь, светлость, – нервно сказал Томор. – Но фабриали больше не работают.
– Предоставь это мне. Приложи к перчатке схему расположения противовесов на двадцатом этаже, так как ему придется наведаться и туда.
Сопряженные рубины из украденных Каладином даль-перьев, возможно, подойдут для того, чтобы заставить устройство работать. Она объяснит, что и куда установить. И рубины будут меньше тех, которые Томор встроил в свой прибор; выдержат ли они вес? Придется все просчитать, но если предположить, что Томор использовал новые клетки, которые не нагружали рубины так сильно, должно сработать.
Навани встала, чтобы поговорить с другими, делая вид, что продолжает все те же незначащие беседы. Но вскоре заметила, что в дверях кое-кто стоит.
Рабониэль. Навани перевела дух, успокаиваясь и подавляя всплеск тревоги. Сплавленная, скорее всего, будет недовольна тем, что произошло прошлой ночью. Оставалось лишь надеяться, что она не заподозрит в этом бывшую королеву.
Увы, вскоре в комнату вошел охранник и направился прямо к Навани. Рабониэль не вызывала нижестоящих лично. Навани не могла избавиться от спренов беспокойства, которые последовали за ней, когда она присоединилась к Сплавленной в дверном проеме.
Сегодня на Рабониэли было платье, хотя и незнакомого Навани покроя. Свободное и бесформенное, оно походило на ночную одежду какой-нибудь алети. Хотя на высокой Сплавленной оно сидело изящно, вид ее в чем-то роскошном, а не воинственном обескураживал.
Когда появилась Навани, Сплавленная не произнесла ни слова. Вместо этого она повернулась и неторопливо покинула комнату. Навани последовала за ней в коридор с изразцами. Слева мягко светился щит, окружающий кристаллическую колонну.
– Твои ученые, – наконец заговорила Рабониэль, – похоже, не слишком продвинулись. Они должны были доставить моим соплеменникам фабриали для испытаний.
– Мои ученые напуганы и расстроены, Древняя. Могут пройти недели, прежде чем они снова почувствуют себя способными к плодотворным занятиям.
– Да, и дольше, если ты продолжишь заставлять их топтаться на месте в попытке избежать прогресса.
«Она поняла это быстрее, чем я ожидала», – подумала Навани, пока они вдвоем шли по коридору к щиту. Здесь обычный солдат-певец в боеформе трудился под руководством нескольких Сплавленных. С осколочным клинком.
Они знали, что певцы забрали несколько клинков у людей, с которыми сражались, но Навани узнала этот меч. Он принадлежал ее сыну. Клинок Элокара, Восходящий.
Ценой немалых усилий Навани сохранила безразличный вид, хотя спрены тревоги исчезли, а вместо них появился спрен мучений: перевернутое каменное лицо, словно барельеф на ближайшей стене. Это выдавало ее истинные чувства. Рана была глубока.
Рабониэль взглянула на спрена, но ничего не сказала. Навани продолжала смотреть вперед, наблюдая за чудовищным клинком в руке ужасного существа… Боеформа держала оружие наготове. На эфесе не было самосвета; видимо, меч не был связан с боеформой. Или механизм вызова не работал в башне, с ее включенной защитой.
Боеформа атаковала щит – и, вопреки ожиданиям Навани, клинок вонзился в синий свет. Боеформа вырезала кусок, который испарился, не успев упасть, – и так же быстро щит восстановился. Боеформа попыталась снова, ускорившись. Понаблюдав несколько минут, Навани убедилась, что все усилия тщетны. Пузырь проворно отращивал вырезанную часть.
– Прелестно, не правда ли? – спросила Рабониэль.
Навани повернулась к ней, стараясь побороть воспоминания, вызванные видом меча. Сегодня вечером она снова оплачет свое дитя, как делала это много раз в прошлом. Сейчас она не покажет этим существам свою боль.
– Я никогда не видела ничего подобного этому щиту, Повелительница желаний. Мне не дано постичь, как его создали.
– Мы могли бы разгадать его тайны, если бы действовали сообща, – сказала Рабониэль, – вместо того чтобы тратить время, наблюдая друг за другом в поисках скрытых мотивов.
– Это правда, Древняя, – согласилась Навани. – Но если вы хотите моего сотрудничества и доброй воли, возможно, вам не стоит выставлять напоказ передо мной клинок, снятый с трупа моего сына.
Рабониэль напряглась. Она взглянула на боеформу с оружием:
– Я не знала.
В самом деле? Или это была очередная уловка?
Рабониэль повернулась и кивком пригласила Навани следовать за ней.
– Позвольте спросить, Древняя, – проговорила Навани, когда они отошли от щита, – почему вы отдаете захваченные клинки простым солдатам, а не оставляете себе?
Рабониэль загудела в одном из ритмов – Навани не могла их различать. Певцы, казалось, могли отличить один от другого, услышав короткое слово или пару секунд пения вообще без слов.
– Некоторые Сплавленные хранят захваченные нами клинки, – объяснила Рабониэль. – Те, кто наслаждается болью. А теперь, боюсь, мне придется внести некоторые изменения в порядок работы твоих ученых. Ты, естественно, отвлекаешься, не позволяя им выдать мне слишком много информации. Я неосознанно поставила тебя в такое положение, когда твои очевидные таланты растрачиваются впустую из-за глупого политиканства. Новые условия таковы: ты будешь работать одна за моим столом, отдельно от других. Дважды в день сможешь давать им письменные указания, которые я лично проверю. Это даст тебе больше времени для достойных занятий и меньше для обмана.
Навани поджала губы:
– Я думаю, что это неразумно, Древняя. Я привыкла работать со своими учеными непосредственно. Они действуют гораздо эффективнее, когда я лично направляю их усилия.
– Мне трудно представить их менее эффективными, чем сейчас, Навани. С этого момента мы будем работать именно так, как я сказала. Не обсуждается.
У Рабониэли был длинный шаг, и она намеренно использовала его, чтобы заставить Навани спешить следом. Дойдя до покоев ученых, Рабониэль повернула налево, а не направо – в комнату, которую ученые Навани использовали как библиотеку.
Стол Рабониэли в этой комнате когда-то принадлежал Навани. Сплавленная взмахнула рукой, и Навани послушно села. Неудобный поворот, однако перечить Рабониэли нельзя.
Сплавленная присела, порылась в коробке на полу. Положила что-то на стол. Стеклянный шар? Да, как тот, что был рядом с первым узлом, который активировала Навани.
– Когда мы обнаружили узел, управляющий полем, эта штука была с ним связана, – сказала Рабониэль. – Посмотри внимательно. Что ты видишь?
Навани нерешительно подняла шар. Он оказался тяжелее, чем ожидалось, и был сделан из цельного стекла, но она заметила внутри необычную конструкцию. В прошлый раз она такого не видела или не поняла, что видит. В центре шара поднималась колонна…
– Это копия комнаты с самосветной колонной, – проговорила Навани, от изумления распахнув глаза. – Вы же не думаете, что…
– Так создается поле. – Рабониэль постучала по шару оранжевым ногтем. – Это своего рода духозаклинание. Фабриаль внушает воздуху вокруг столба, что он стекло. Вот почему отрезание куска ничего не дает.
– Невероятно! Я даже не предполагала, что потоки можно применять таким образом. Это не полная трансформация, а какое-то половинчатое состояние. Вечный стазис, с шаром в качестве образца для подражания…
– Такие же шары должны быть и в других узлах.
– Ясно. После того как этот был отсоединен, щит ослабел?
– Этого мы не можем сказать. Одного узла должно быть достаточно, чтобы увековечить трансформацию.
– Поразительно…
«Не поддавайся на уловки, Навани. Она хочет, чтобы ты мыслила как ученый, а не как королева. Она хочет, чтобы ты работала на нее, а не против нее».
Сохранять бдительность стало еще труднее, когда Рабониэль поставила на стол что-то еще. Бриллиант размером с ноготь большого пальца Навани, полный буресвета. Но… оттенок был слегка не тот. Нахмурившись, Навани повертела камень в руках. Она не могла сказать наверняка без сферы с буресветом для сравнения, но, похоже, бриллиант слегка отсвечивал сине-зеленым.
– Это ведь не буресвет? И не пустосвет?
Рабониэль запела. Потом, сообразив, что Навани не понимает, сказала:
– Нет.
– Третий свет. Я так и знала. В тот момент, когда мне стало известно о пустосвете, я задумалась. Три бога, три типа света…
– Ах, – сказала Рабониэль. – Но это не третий тип света. Тот мы называем жизнесветом. Сила Культивации в дистиллированном виде. А это кое-что другое. Кое-что уникальное. Причина, которая привела меня в эту башню. Это смесь из двух компонентов, буресвета и жизнесвета. В том же смысле, в каком…
– В каком Сородич – дитя Чести и Культивации, – подхватила Навани.
Шквал. Так вот что имел в виду Сородич, говоря, что его свет больше не работает. Башня перестала действовать из-за того, что нечто случилось с ее светом.
– Он вытекал совсем тонкой струйкой, – продолжала Рабониэль. – Что-то не так с башней, поток встречает некое препятствие. – Ее ритм стал более энергичным. – Так или иначе, это доказательство. Я давно подозревала, что существует способ смешивать и изменять различные формы света. Эти три энергии – средство, с помощью которого действуют все потоки, и все же мы так мало знаем о них… Что мы могли бы сделать с этой силой, если бы действительно понимали ее? Башнесвет подтверждает, что буресвет и жизнесвет могут смешиваться и создавать нечто новое. Может ли то же самое случиться с буресветом и пустосветом? Или это окажется невозможным, так как они противоположны?
– Разве? – спросила Навани.
– Да. Как ночь и день или масло и вода. Но возможно, мы сможем найти способ соединить их. Если так, то это может послужить… моделью взаимоотношений наших народов. Путем к единству вместо борьбы. Доказательством того, что мы, хотя и противоположности, можем сосуществовать.
Навани уставилась на светящуюся сферу башнесвета и почувствовала, что должна кое-что уточнить.
– Масло и вода не противоположны.
– Еще как противоположны, – возразила Рабониэль. – Это центральный постулат философии. Они не могут смешиваться и должны всегда оставаться разделенными.
– То, что не смешивается, не обязательно противоположно, – не сдавалась Навани. – Песок и вода тоже не смешиваются, и вы бы не назвали их противоположностями. Это к делу не относится. Масло и воду можно смешать, если у вас есть эмульгатор.
– Я не знаю этого слова.
– Это своего рода связующее средство, Древняя. – Навани встала.
Если ее вещи все еще здесь… Да, в дальнем углу комнаты нашелся ящик с простыми материалами для экспериментов. Она налила во флакон немного масла и воды, добавила экстракта сока культяпника в качестве простого эмульгатора. Встряхнула полученный раствор и протянула его Рабониэли. Сплавленная взяла флакон и подержала, ожидая, пока масло и вода разделятся. Но, конечно, этого не произошло.
– Масло и вода постоянно смешиваются в природе, – сказала Навани. – Например, в молоке свиньи есть частицы жира.
– Да… вижу, я слишком долго считала древнюю философию неопровержимой, – проговорила Рабониэль. – Я ношу звание ученой, но сегодня чувствую себя дурой.
– У каждого есть пробелы в знаниях. В неведении нет ничего постыдного. В любом случае масло и вода – не противоположности. Я не уверена, что собой представляет противоположность воды, если это понятие вообще можно применить к стихии.
– Различные формы света действительно имеют противоположности, – упрямо заявила Рабониэль. – Я в этом уверена. И все же я должна поразмыслить о том, что ты мне показала.
Она протянула руку и постучала по сфере, полной башнесвета:
– А пока поэкспериментируй с этим. Чтобы ты не отвлекалась, я должна настаивать на твоем пребывании в этой комнате до конца каждого дня, за исключением тех случаев, когда тебя сопроводят в уборную.
– Ладно, – сказала Навани. – Хотя если вы желаете, чтобы мои ученые действительно что-то для вас разработали, то идея о том, что они рисуют планы, а вы их проверяете, глупа. Это не сработает – по крайней мере, блестящих результатов не ждите. Вместо этого, Древняя, я прошу вас доставить самосветы, которые питают фабриали, способные работать в башне.
Некоторое время Рабониэль что-то напевала, разглядывая эмульсию.
– Я пошлю такие камни твоим людям в доказательство моей готовности сотрудничать. – Она собралась уходить. – Если намереваешься использовать шифры, чтобы давать тайные инструкции ученым, будь добра, сделай их трудными. Спрены, которым я поручу разгадывать твои истинные послания, любят сложные задачи. Это придает их жизни смысл.
Рабониэль выставила стражу у двери, но по комнате Навани могла передвигаться свободно. В остальном помещение пустовало: там были только книжные полки, ящики и несколько сферных ламп. Других дверей не было; зато в дальнем углу Навани обнаружила спрятанную в рисунке слоев гранатовую жилу.
– Ты здесь? – спросила она, притрагиваясь к стене.
«Да, – ответил Сородич. – Я ближе к смерти, чем когда-либо. Со всех сторон враги. Люди и певцы одинаково стремятся мной воспользоваться».
– Не приравнивай одно к другому, это неправильно. Мой вид, возможно, не понимает вреда, который мы причинили спренам, но враг, безусловно, знает, какой вред они наносят, развращая их.
«Какая разница. Я скоро умру. Осталось только два узла, а предыдущий был обнаружен так быстро».
– Еще одно доказательство того, что ты должен помогать нам, а не им, – прошептала Навани, заглядывая между стеллажами, чтобы убедиться, что не привлекла внимания охранника. – Мне нужно лучше понять, как работают различные формы света.
«Не думаю, что смогу многое объяснить, – сказал Сородич. – Для меня все это просто… действовало. Как человеческий ребенок может дышать, так и я привыкло создавать и использовать свет. А потом… звуки исчезли… и свет покинул меня».
– Ладно, – сказала Навани. – Поговорим об этом позднее. Теперь скажи мне, где остальные узлы.
«Нет. Защищай их, когда они будут обнаружены».
– Сородич, – взмолилась Навани. – Если Каладин Благословенный Бурей не сможет защитить узел, то никто не может. Наша цель должна состоять в том, чтобы отвлечь и ввести в заблуждение, не дать Сплавленным когда-либо найти узлы. Для этого мне нужно знать, где они находятся.
«Ты так хорошо говоришь. Так удручающе хорошо… Вы, люди, всегда ведете столь разумные речи. А потом приходит боль, и лишь вслед за ней тайное становится явным».
– Ну тогда молчи в свое удовольствие, – заявила Навани. – Но ты должен был понять, когда увидел, как Каладин сражается за тебя, что мы в неравном положении. Наша единственная надежда – предотвратить обнаружение узлов. Если бы я знала, где находится хотя бы один, я могла бы придумать планы, чтобы отвлечь внимание врага!
«Сначала придумай, – упорствовал Сородич. – Потом поговорим».
– Ладно… – сдалась Навани.
Она сняла с полки несколько книг, чтобы скрыть свою истинную цель, и подошла к своему месту. Там она начала записывать все, что знала о свете.

62. Хранительница форм

Восемь лет назад

Эшонай повертела топаз в пальцах и настроилась на ритм напряжения. Топаз должен был излучать спокойный темно-коричневый свет, но этот испускал зловещий оранжевый, того же оттенка, что полоса на спине ядовитого сигс-кремлеца.
Присмотревшись, Эшонай как будто разглядела спрена, пойманного в ловушку. Это был спрен боли, и он в отчаянии метался туда-сюда. Хотя… возможно, его отчаяние она сама придумала. Попадая в самосвет, спрены почти всегда становились бесформенными – превращались в туманный сгусток буресвета, из которого и состояло их племя. И все же он не мог быть счастлив там, внутри. Как бы она себя чувствовала, если бы оказалась запертой в комнате и не могла исследовать мир?
– Ты научилась этому у человеков? – спросила Эшонай.
– Да, – сказала Венли.
Она удобно устроилась между двумя старейшинами в маленькой комнате для собраний, где было полным-полно плетеных циновок и разноцветных знамен.
Венли не входила в Пятерку – собрание старейшин, – но вела себя так, словно принадлежит к их числу. За последние несколько месяцев с ней что-то произошло. Когда-то она потакала своим желаниям, а теперь излучала эгоизм и уверенность. Эшонай передала самосвет одному из старейшин, и сестра запела в ритме победы.
– Почему ты не принесла это нам раньше, Венли? – сдержанно спросил Клейд, принимая камень. – Человеки ушли несколько месяцев назад.
– Я думала, что могу ошибаться, – сообщила Венли в ритме доверия. – Я решила посмотреть, смогу ли сама поймать спрена. Если бы ничего не получилось, вы бы сочли всё моими фантазиями.
– Я не слышал, что они способны на такое, – сказал Клейд в ритме примирения. – Как ты думаешь, можно поймать спрена жизни? Если да, то мы могли бы лучше выбирать время для бракоформы. Это было бы очень удобно.
– Взгляните на этот камень. – Венли забрала топаз и передала его Варнали. – Я думаю, он может открыть секрет боеформы.
– Опасная форма, – заметил Варнали. – Но полезная.
– Это не форма власти, – проговорил Клейд. – Мы можем ею воспользоваться.
– Человеки пытаются завоевать нашу симпатию, – сказала в ритме раздражения Гангна, главная из пятерых старейшин. Этот ритм был предназначен для того, чтобы вызвать сочувствие в досадной ситуации. – Они ведут себя так, будто мы – единая нация, а не группа ссорящихся семей. Жаль, что мы не можем предстать перед ними, сплотившись. Они так много сделали за столетия, проведенные в разлуке, а мы так мало помним.
– Простите, старейшины, – сказала Эшонай в ритме примирения. – Но у них есть преимущества, которых нет у нас. Их намного больше, у них имеются древние устройства для производства металлов, а также земли, более защищенные от бурь.
Она недавно вернулась из своей последней экспедиции – теперь старейшины полностью поддерживали такие затеи. Эшонай пыталась обойти торговый пост людей, а затем найти их дом. Ей не раз приходилось настраиваться на ритм разочарования; все те места, где она думала обнаружить человеков, пустовали. Они нашли стада диких чуллов и даже заметили вдалеке табун ришадиумов, что было редкостью.
Никаких человеков. Она вернулась на их торговый пост, который был превращен в небольшой форт из камня, укомплектованный солдатами и двумя письмоводительницами. Там ее ждало послание. Король человеков хотел «должным образом оформить отношения» с ее народом, который теперь именовали «паршенди».
Она вернулась с посланием и обнаружила Венли среди старейшин. Венли, такую уверенную в себе. Венли, копирующую человеческие штуковины, о которых Эшонай – несмотря на то, что проводила с ними так много времени, – ни разу не слышала.
– Спасибо, Эшонай, – поблагодарила Гангна. – Ты хорошо справилась со своей задачей.
У трудоформы панцирь был только на тыльной стороне ладоней в виде небольших гребней; у Гангны они уже побелели по краям. Признак почтенного возраста. Слушательница повернулась к остальным и продолжила:
– Мы должны ответить на это предложение. Человеки ожидают, что мы станем нацией. Должны ли мы сформировать правительство, как это сделали они?
– Другие семьи никогда не пойдут за нами, – возразил Клейд. – Они уже возмущены тем, что человеки уделяют нам больше внимания.
– Мне неприятна сама мысль о короле, – с тревогой добавил Хусал. – Мы не должны следовать их примеру в этом смысле.
Эшонай запела в ритме мольбы, показывая, что хочет заговорить снова.
– Старейшины, – сказала она, – я думаю, мне следует навестить другие семьи и показать им свои карты.
– И что это даст? – скептически спросила Венли.
– Если я продемонстрирую, что в мире существует так много всего, они поймут, что как народ мы менее важны, чем считали. Они захотят объединиться.
Венли запела в ритме забавы:
– Думаешь, они просто возьмут и присоединятся к нам? Потому что увидят карты? Эшонай, ты просто прелесть.
– Мы рассмотрим твое предложение, – сказала Гангна, а потом запела в ритме благодарности, намекая, что Эшонай может идти.
Эшонай вышла на солнечный свет, а старейшины принялись задавать Венли новые вопросы о том, как создавать самосветы с плененными внутри спренами. Эшонай настроилась на ритм раздражения, а потом с усилием вернулась к ритму мира. Она всегда ощущала беспокойство после долгих путешествий. Но была недовольна не сестрой, а ситуацией в целом.
Эшонай побрела к потрескавшейся стене, окружавшей город. Ей нравилось это место; оно было старым, а старые вещи казались… продуманными. Она шла вдоль основания бывшей стены, мимо слушателей, которые ухаживали за чуллами, носили зерно с полей, таскали воду. Многие, увидев ее, поднимали руку или окликали в определенном ритме. К сожалению, теперь она стала знаменитой. Ей пришлось остановиться и поболтать с несколькими слушателями, которые хотели расспросить об экспедиции.
Она терпеливо переносила внимание. Эшонай потратила годы, пытаясь вызвать такой интерес к внешнему миру. Теперь она не откажется от благосклонности окружающих.
Когда удалось освободиться, она взобралась на сторожевой пост у стены. Оттуда она могла видеть, как слушатели из других семей бродят по Равнинам или гонят своих свиней по периметру города.
«Их здесь больше, чем обычно».
Одна из других семей, возможно, готовит нападение на город. Неужели они осмелели? Так скоро после того, как пришли человеки и изменили мир?
Да, логично. В конце концов, собственная семья Эшонай тоже осмелела. Другие могли предположить, что сородичи Эшонай получают от человеков секреты или особые товары. Они хотели бы сами воспользоваться дарами человеков.
Эшонай должна пойти к ним и все объяснить. Зачем бороться, когда столько всего можно испытать? Зачем ссориться из-за старых, разрушенных городов? Они могли бы возводить новые, как это делали человеки. Она настроилась на ритм решительности.
А потом опять перешла к ритму волнения, когда увидела фемалену, рассеянно бредущую вдоль основания стены. Мать была одета в свободную коричневую мантию, которая на фоне великолепной красно-черной кожи казалась блеклой.
Эшонай спустилась и подбежала к ней.
– Мама!
– Ах, – сказала ее мать в ритме тревоги. – Я тебя знаю. Ты мне не поможешь? Со мной происходит что-то странное.
Эшонай взяла мать за руку:
– Мама…
– Да. Да, я твоя мать. Ты – Эшонай. – Фемалена огляделась, потом подалась ближе. – Ты можешь рассказать мне, как я попала сюда, Эшонай? Я, кажется, не помню.
– Ты собиралась дождаться моего возвращения домой. С угощением.
– Правда? Тогда почему я этого не сделала?
– Ты, должно быть, потеряла счет времени, – сказала Эшонай в ритме утешения. – Давай отведем тебя домой.
Джакслим загудела в ритме решимости и не двинулась с места – похоже, с каждой секундой она все лучше осознавала себя.
– Эшонай, – сказала она, – надо что-то делать. Я не просто устала. Это что-то похуже.
– Может, и нет, мама. Может быть, это…
Ее мать запела в ритме утраты. Эшонай замолчала.
– Я должна убедиться, что твоя сестра знает все песни, – сказала Джакслим. – Возможно, буря моей жизни приближается к завершению, Эшонай.
– Тебе надо отдохнуть, – проговорила Эшонай в ритме мира.
– Отдых – для тех, у кого есть лишнее время, милая, – сказала мать, но не возражала, когда Эшонай повела ее к дому. Она плотнее запахнула одеяние. – Я могу с этим смириться. Наши предки навлекли на себя слабость, чтобы основать наш народ. Они столкнулись с хрупкостью тела и ума. Я встречу это с достоинством. Я должна.
Дома Эшонай устроила ее, принесла поесть. Потом хотела показать свои новые карты, но передумала: Джакслим не любила слушать о путешествиях дочери. Не стоит ее расстраивать.
Почему все должно было случиться именно так? Эшонай наконец-то получила от жизни, что хотела. Но прогресс, перемены не могли произойти без бурь и течения лет. Каждый прошедший день означал для ее матери еще один шаг на пути к распаду.
Время, жестокий владыка. Оно превращает детей во взрослых, а потом радостно, безжалостно отнимает все свои дары…
Они все еще ели, когда вернулась Венли. Теперь сестра все время прятала улыбку, словно тайком настроилась на ритм забавы. Она положила свой самосвет – тот, что со спреном, – на стол.
– Они собираются попробовать, – объявила Венли. – Набирают добровольцев. Я должна предоставить горсть этих самосветов.
– Как ты научилась делать такую же огранку, как и у человеков? – спросила Эшонай.
– Это было нетрудно. Просто потребовалось немного практики.
Их мать уставилась на самосвет. Она вытерла руки тряпкой и взяла камень.
– Венли. Мне нужно, чтобы ты вернулась к урокам. Я не знаю, как долго еще смогу быть нашей хранительницей песен.
– Потому что твой разум сдает, – сказала Венли. – Мама, как ты думаешь, почему я так старалась найти эти новые формы? Это может помочь.
Взглянув на мать, Эшонай настроилась на ритм изумления.
– Помочь? – переспросила Джакслим.
– У каждой формы свой образ мышления, – объяснила Венли. – Это сохранилось в песнях. А некоторые были сильнее, более устойчивы к болезням, как телесным, так и душевным. Так что если бы ты перешла на эту новую форму…
Ее мать настроилась на ритм размышлений.
– Я… не понимала, – сказала Эшонай. – Мама, ты должна пойти добровольцем! Наверное, это и есть выход!
– Я пыталась уговорить старейшин, – прибавила Венли. – Они хотят, чтобы сперва попробовали измениться молодые слушатели.
– Они прислушаются ко мне, – решительно заявила Джакслим. – В конце концов, моя работа – говорить так, чтобы они слышали. Я попробую эту форму, Венли. И если ты действительно достигла своей цели… Ну, я когда-то думала, что быть нашей новой хранительницей песен – наибольшее, чего ты можешь достичь в жизни. Мне и в голову не приходило, что ты сумеешь изобрести еще более почетное призвание – Хранительница форм.
Эшонай откинулась на спинку стула, слушая, как сестра поет в ритме радости. Только… ритм как будто сбился. Звучал быстрее. Может, жестче?
«Не выдумывай, – приказала она себе. – Не поддавайся зависти, Эшонай. Это может легко разрушить нашу семью».

63. Практика

Мне сказали, что необыкновенными свойствами обладает не сам песок, а то, что растет благодаря ему. Имея в своем распоряжении семя оригинала и некоторые подходящие материалы, можно создать больше песка. 
Из «Ритма войны», примечание к с. 13 

Каладин метался, обливаясь потом и дрожа. Его разум переполняли видения умирающих друзей. Он видел Камня, который замерз на Пиках, Лопена, убитого на далеком поле битвы, Тефта, погибающего в одиночестве, усохшего до костей, с остекленевшими от огненного мха глазами.
– Нет! – закричал Каладин. – Нет!
– Каладин! – Сил летала вокруг его головы, от чего перед глазами вспыхивали полосы бело-голубого света. – Ты проснулся. С тобой все в порядке. Каладин?!
Он задышал размеренно и глубоко. Кошмары казались такими реальными и… цепкими. Как запах крови на одежде после боя.
Он заставил себя подняться на ноги и с удивлением обнаружил на каменном выступе небольшой мешочек со сверкающими самосветами.
– От Даббида, – объяснила Сил. – Он оставил их немного раньше, вместе с бульоном, потом схватил кувшин, чтобы сходить за водой.
– Откуда он…
Может, получил их от ревнителя в монастыре? Или потихоньку взял откуда-то еще. Даббид мог передвигаться по башне так незаметно, как Каладин не мог – люди всегда смотрели на Каладина, помнили его. Все дело в росте, думал он. А может, в поведении. Он так и не научился держать голову опущенной, даже когда был рабом.
Каладин покачал головой, затем принялся за утренние процедуры: потянулся, сделал зарядку, умылся тряпкой и водой, как мог. После этого позаботился о Тефте, вымыл его и переложил, чтобы предотвратить пролежни. Сделав все это, Каладин опустился на колени рядом с постелью Тефта со шприцем и бульоном. Он надеялся, что такое успокаивающее занятие, как кормление друга, утихомирит его разбушевавшийся разум.
Пока Каладин трудился, Сил устроилась на каменной скамье рядом с Тефтом. Она сидела, одетая в свое девичье платье, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Оба долго молчали.
– Как бы я хотела, чтобы он проснулся, – наконец прошептала Сил. – В том, как Тефт злится, есть что-то радостное.
Каладин кивнул.
– Я была у Далинара перед его отъездом, – продолжила она. – Спросила, может ли он заставить меня чувствовать то, что иногда чувствуют люди. Печаль.
– Что? – изумился Каладин. – Почему, ради десятого имени Всемогущего, ты такое учудила?
– Хотела почувствовать то, что чувствуешь ты.
– Никто не должен чувствовать себя так, как я.
– Я сама по себе, Каладин. Сама могу принимать решения. – Она невидящим взглядом смотрела мимо Тефта и Каладина. – Именно в разговоре с ним я начала вспоминать своего старого рыцаря, как уже говорила тебе. Я думаю, Далинар что-то сделал. Я хотела, чтобы он Связал меня с тобой. Он отказался. Но я думаю, что он каким-то образом Связал меня с моим прошлым. Заставил вспомнить и снова испытать боль…
Каладин ощутил бессилие. Он так и не научился бороться с собственной тьмой. Как он мог помочь кому-то еще?
«Тьен бы справился. Тьен бы знал, что сказать».
Буря свидетельница, он скучал по брату. Даже после стольких лет.
– Я думаю, – снова заговорила Сил, – что у нас, спренов, есть проблема. Мы считаем, что не меняемся. Иногда мы об этом говорим. «Люди меняются. Певцы меняются. Спрены не меняются». Мы думаем, поскольку наши части вечны, мы сами тоже вечны. Но ведь и кусочки людей – вечны. Если мы можем выбирать, мы можем измениться. Если мы не можем измениться, то выбор ничего не значит. Я рада, что чувствую себя такой, как сейчас, – это напоминает мне о том, что я не всегда чувствовала то же самое. Была той же самой. Это значит, придя сюда и отыскав другого Сияющего рыцаря, я приняла решение. Не просто сделала то, для чего была создана, но сделала то, что я хотела.
Каладин склонил голову набок, не донеся шприц с бульоном к губам Тефта.
– Когда мне плохо, я чувствую, что не могу измениться. Как будто я никогда не менялся. Всегда так себя чувствовал и всегда буду чувствовать.
– Когда опять придут в голову такие мысли, – сказала Сил, – дай мне знать, хорошо? Вдруг поможет, если мы поговорим.
– Ладно.
– И, Кэл? Сделай то же самое для меня.
Он кивнул, и они оба замолчали. Каладин хотел сказать что-то еще. Он должен был сказать что-то еще. Но он чувствовал себя таким усталым. Спрены изнеможения кружились в комнате, хотя он проспал полдня.
Каладин видел знаки. Вернее, больше не мог их игнорировать. Он был в тисках боевого шока, и то, что башню оккупировали, никоим образом не улучшило ситуацию. Становилось только хуже. Снова драки. Снова много времени наедине с собой. Снова от него зависит множество людей…
Убийство, одиночество и напряжение. Нечестивый триумвират, копьями и ножами загоняющий его в угол.
А в углу его будут бить, пока не прикончат.
– Каладин! – окликнула Сил.
Он понял, что сидел, не двигаясь… как долго? Шквал. Он заново наполнил шприц и поднес его к губам Тефта. Спящий зашевелился, бормоча что-то, и Каладин почти смог разобрать слова. Что-то про родителей…
Вскоре дверь отворилась, и вошел Даббид. Он быстро отсалютовал Каладину, затем поспешил к скамье рядом с Тефтом и что-то положил на камень. Нетерпеливо махнул рукой.
– Что это такое?
Каладин развернул ткань и увидел нечто вроде фабриаля, похожего на кожаный наруч, какой носили Далинар и Навани, чтобы определять время. Только конструкция отличалась. На этой штуковине были длинные кожаные ремни и металлическая деталь вроде ручки, которая ложилась поперек ладони. Перевернув наруч, Каладин обнаружил внутри десять рубинов, но все они были пустыми.
– Это что такое, клянусь Рошаром?
Даббид пожал плечами.
– Тебя Сородич к этому привел?
Немой кивнул.
– Значит, Навани прислала, – решил Каладин. – Сил, который час?
– Примерно полчаса до беседы с королевой, – сказала она, глядя в небо, скрытое за многими футами камня.
– Следующая Великая буря? – спросил Каладин.
– Точно не скажу. По крайней мере, не в ближайшие дни. А что?
– Надо зарядить самосветы, которые я опустошил в схватке с Преследователем. Кстати, спасибо за новые, Даббид. Однако нам нужно придумать, как спрятать остальные снаружи, чтобы подзарядить.
Даббид похлопал себя по груди: будет сделано.
– Похоже, в последнее время тебе стало лучше, – заметил Каладин, усаживаясь, чтобы закончить кормить Тефта.
Немой пожал плечами.
– Секретом не поделишься?
Даббид просто сел на пол и положил руки на колени. Каладин вернулся к своей работе. Это оказалось на удивление утомительным – надо было прилагать усилия, чтобы не перебирать мысленно ночные кошмары. Он обрадовался, когда, закончив, услышал от Сил, что пришло время разговора с Навани.
Он подошел к стене, прижал руку к кристаллической жиле и стал ждать, когда королева заговорит в его голове.
«Великий маршал?» – спросила она через несколько минут.
– Здесь, – ответил он. – Но поскольку я был на пути к тому, чтобы окончательно сделаться лекарем, не уверен, что у меня все еще есть право на это звание.
«Я его восстанавливаю. Мне удалось заставить одного инженера выкрасть фабриаль, который может тебе пригодиться. Сородич должен быть в состоянии направить тебя к нему».
– Он уже у меня. Хотя я понятия не имею, для чего эта штука предназначена.
«Это личный лифт для левитации вверх и вниз на большие расстояния. Он облегчит подъем на верхние этажи башни».
– Интересно… – Каладин покосился на устройство, лежащее на каменной скамье. – Хотя я не сторонник технологий, светлость. Вы уж простите, но я с трудом понимаю, как включить обогреватель.
«Тогда тебе придется учиться быстро. А еще ты должен будешь заменить рубины в фабриале на те, что с пустотными спренами – из украденных даль-перьев. Нам понадобятся все двенадцать пар. Ты получил карту вместе с устройством?»
– Сейчас проверю.
Покопавшись в мешке, он вытащил маленькую сложенную карту. Судя по глифам, она вела к некоему месту на двадцатом этаже.
– Да, она у меня. Я смогу туда добраться. Враг не охраняет верхние этажи.
«Отлично. Там, наверху, в шахте есть гири, на которые нужно будет установить другие половинки этих рубинов. Механизм наруча сбросит одну из этих гирь, и сила передастся фабриалю. Тебя потянет в любом направлении, куда ты направишь устройство».
– За руку? – уточнил Каладин. – Звучит не слишком удобно.
«Увы, да. Мой инженер попытался это сгладить. Есть ремень, который можно обвить вокруг руки и закрепить на плече – он считает, так будет легче».
– Ладно…
Что ж, хоть какое-то занятие.
Но фабриали? Каладин всегда считал их игрушкой богатеев, хотя и догадывался, что это уже не соответствует действительности. Светсердца у новых пород домашнего скота, выведенных искусственно, были все больше, и методы создания фабриалей распространялись. Похоже, теперь в каждой третьей комнате был обогревающий фабриаль, а даль-перья стали достаточно дешевыми, чтобы даже рядовые могли позволить себе платить за отправку сообщений через них.
Навани объяснила, как заменить рубины. К счастью, в украденном чехле с даль-перьями нашлось несколько миниатюрных инструментов для вытаскивания камней из оправы. Это оказалось не сложнее, чем отремонтировать пряжки на кожаной куртке.
Покончив с этим, он и Сил рискнули выйти и осторожно пробрались на девять этажей вверх. Он не пользовался буресветом – осталось слишком мало, чтобы тратить впустую. Кроме того, было приятно подвергать нагрузке собственные мышцы.
На двадцатом этаже гранатовый свет привел его к месту, указанному на карте. Там Каладин нашел шахту и гири, и Навани объяснила, как установить сопряженные рубины. Он начал понимать, как работает устройство. Большие противовесы были достаточно тяжелыми, чтобы поднять человека. Пять рубинов в его фабриале-наруче были соединены с этими гирями в единую систему.
Остальные семь пар камней использовались для запуска и управления противовесами. Замысловатая конструкция из шкивов и прочих механизмов оказалась слишком сложна для понимания, но, по сути, она позволяла переключаться на другой противовес, когда один из них падал до упора. Еще можно было замедлить падение противовеса или полностью его остановить, управляя скоростью своего движения.
«Каждый противовес должен протащить тебя сотни футов, прежде чем дойти до самого низа, – сказала Навани через гранатовую жилу на стене. – Шахта достигает водоносного горизонта у подножия горы. Это значит, что ты должен суметь взлететь с первого этажа на вершину башни, используя всего одну гирю. Плохая новость в том, что, как только все пять противовесов окажутся внизу, устройство будет бесполезно, пока ты их не перемотаешь. В углу стоит лебедка; боюсь, это потребует очень больших усилий».
– Досадно, – сказал Каладин.
«Да, немного неудобно крутить ручку лебедки ради чуда, позволяющего человеку безопасно взлететь на сотни футов».
– Простите, светлость, но обычно я могу сделать это с гораздо меньшим трудом.
«А сейчас не можешь, верно?»
– Верно. – Каладин посмотрел на фабриаль, теперь прикрепленный к его левой руке, с ремнями, обмотанными вокруг плеча. Штуковина немного жала, но в целом сидела вполне прилично. – Значит, я направлю его в нужную сторону, активирую и меня потянет туда?
«Да. Но мы сделали устройство таким, чтобы движение прекращалось, если разжать хватку – иначе это было бы слишком опасно. Видишь нажимную пружину возле ладони? Если ослабить давление на нее, включится тормоз. Понятно?»
– Да.
Каладин крепко сжал ручку поперек ладони. По одну сторону от нее выделялась металлическая часть с пружиной снизу. Чем сильнее он сжимал, тем быстрее устройство его тянуло. Если отпустить ручку совсем, он должен был остановиться.
«Фабриаль используется в два этапа. Во-первых, надо включить устройство, соединив сопряженные рубины. Выключатель, который можно двигать большим пальцем, предназначен именно для этой цели. Как только ты его повернешь, твоя рука будет зафиксирована в текущей ориентации и наруч сможет перемещаться только вперед. Второй этап – начать сбрасывать противовес. Если он падает полностью, переключись на следующий, используя диск с делениями на тыльной стороне запястья. Видишь?»
– Да, – сказал Каладин.
«Как только остановишься, будешь висеть, пока не отключишь устройство. Но если у тебя еще остались неиспользованные противовесы, можно переключиться на один из них с помощью диска и продолжить движение вверх. Или, если хватит смелости, можно отключить устройство – и, падая, поменять направление. Затем снова его включить, чтобы тебя потянуло в нужную сторону».
– Звучит опасно, – сказал Каладин. – Если я нахожусь высоко в воздухе и мне нужно перебраться на балкон или что-то в этом роде, я должен перейти к свободному падению, чтобы сбросить направление устройства, потому что только так оно сможет потянуть меня в сторону, а не вертикально вверх?
«Да, к сожалению. У инженера, создавшего это, великие и возвышенные идеи, но с практическим подходом неладно. Однако лучше так, чем никак, великий маршал. И это лучшее, что я могу сделать для тебя прямо сейчас».
Каладин тяжело вздохнул:
– Понятно. Простите, если я кажусь вам неблагодарным, светлость. Это были тяжелые дни. Спасибо за помощь. Я ознакомлюсь с устройством.
«Тебе не нужно переживать о том, что пустосвет в камнях закончится во время тренировок – сопряженные рубины для поддержания связи используют очень мало энергии. Но со временем, конечно, запас иссякнет. Когда это произойдет, придется что-то придумать. А пока я надеюсь, что Сородич скоро доверится мне достаточно, чтобы сказать, где найти оставшиеся узлы. Как только я получу эту информацию, я смогу разработать план их защиты, возможно увлекая врагов с их поисками в другую часть башни. Очень важно, чтобы ты охранял этот щит как можно дольше – тогда у меня будет время понять, что не так со светом в башне и ее защитой».
– Есть успехи? – спросил Каладин.
«Нет, но сейчас я сосредоточена на заполнении пробелов в своих знаниях. Надеюсь, как только у меня будут правильные основы по буресвету и пустосвету, я добьюсь более быстрого прогресса».
– Понятно, – сказал Каладин. – Я свяжусь с вами через несколько часов, если у вас найдется время, чтобы обсудить мой опыт работы с этим устройством.
«Спасибо».
Он отошел от стены. Сил стояла в воздухе рядом с ним, разглядывая фабриаль.
– Ну? – спросил ее Каладин. – Что думаешь?
– Думаю, ты будешь выглядеть крайне глупо, используя эту штуковину. Не терпится поглядеть!
Он вышел в ближайший коридор. Здесь, на двадцатом этаже, можно было тренироваться без риска – при условии, что он будет держаться подальше от атриума. Он прошел по коридору, расставляя аметисты для освещения. Затем встал в конце, глядя на линию огней. Фабриаль оставлял пальцы свободными, но стержень в центре ладони помешает сражаться. Ему придется держать копье одной рукой, как будто в другой – щит.
– Будем пробовать тут? – Сил метнулась к нему. – Разве эта штука не для того, чтобы подниматься и опускаться?
– Светлость Навани сказала, что она потянет меня в любом направлении. Новые ветробегуны всегда желают взлететь при помощи сплетений, но тот, у кого больше опыта, понимает, что можно достичь гораздо большего, если мыслить в трех измерениях.
Он указал левой рукой вдоль коридора и раскрыл ладонь. Затем, решив, что это разумно, втянул немного буресвета. Наконец большим пальцем повернул маленький рычажок и включил механизм. Ничего не произошло.
«Пока все неплохо», – подумал он, пытаясь пошевелить рукой вправо или влево. Ее как будто что-то удерживало на месте. Хорошо.
Он сжал кулак, стиснув перекладину поперек ладони, и его тут же потащило по коридору. Он скользил и совсем не мог затормозить. А гири и впрямь тяжелые!
Каладин раскрыл ладонь и резко остановился. Поскольку устройство все еще работало, он остался в воздухе, оторвав ноги от земли. Однако это также создавало невероятную нагрузку на руку, особенно на локоть.
Да, фабриаль в его нынешнем виде был слишком опасным для любого, кто не использует буресвет. Он снова опустил ноги и щелчком переключателя выключил наруч – рука тут же освободилась. Когда Каладин подошел к шахте, чтобы проверить противовес, оказалось, что тот чуть-чуть опустился. Стоило выключить фабриаль, и тормоз заблокировал гирю.
Каладин вышел в коридор, включил устройство и крепко сжал перекладину. Это бросило его вперед. Он подобрал ноги, силясь удержаться в вертикальном положении. В этот миг, каким бы трудным ни было упражнение, он почувствовал, как в нем снова что-то оживает. Ветер в волосах. Его тело парит, претендуя на небо, пусть и несовершенным образом. Этот опыт показался ему знакомым. Даже интуитивно.
Так продолжалось вплоть до того момента, когда он заметил быстро приближающуюся дальнюю стену. Он среагировал слишком медленно, сначала инстинктивно пытаясь сплетением направить себя назад. Он ударился о стену рукой и почувствовал, как хрустнули костяшки пальцев. Устройство продолжало двигаться вперед, еще сильнее сдавливая его искалеченную руку, заставляя сжимать перекладину. Фабриаль удерживал Каладина прижатым к стене до тех пор, пока ему не удалось протянуть другую руку и щелкнуть переключателем, освобождая механизм и самого себя.
Он задохнулся от боли, высасывая буресвет из ближайшего аметиста на полу. Исцеление происходило медленно, как и в прошлый раз. Боль была острой; он стиснул зубы, пока ждал, – и кровь с костей, проткнувших кожу насквозь, испачкала наруч.
Сил хмуро посмотрела на ползающего по полу спрена боли.
– Гм, я ошиблась. Это было не особенно смешно.
– Прости, – сказал Каладин, чьи глаза слезились от боли.
– Что случилось?
– Дурные инстинкты. Устройство ни при чем. Я просто забыл, что делаю.
Он сидел и ждал, слыша, как щелкают суставы и скрежещут кости, под воздействием буресвета занимая положенные места. Он привык исцеляться почти мгновенно; это была страшная мука.
Прошло добрых пять минут, прежде чем он встряхнул исцеленной рукой и размял мышцы: как новая, если не считать затяжную фантомную боль.
– Ладно, – сказал Каладин. – Мне надо быть осторожнее. Эти противовесы – очень тяжелые игрушки.
– По крайней мере, ты не сломал фабриаль, – заметила Сил. – Как ни странно, гораздо легче получить новую руку, чем новое устройство.
– Да уж… – проворчал Каладин, вставая.
Он снова включил устройство и переместился по коридору в обратную сторону, на этот раз внимательно следя за скоростью и замедлившись в конце пути.
За следующие полчаса он разбился еще несколько раз, хотя и не так эффектно, как в первый. Приходилось тщательно выверять направление: если фабриаль указывал не в центр коридора, а немного вбок, Каладина сносило к стене и протаскивало по ней. А еще он был вынужден постоянно помнить про устройство, потому что было удивительно легко задеть рычажок активации, случайно коснувшись рукой чего-нибудь.
Он продолжил практиковаться и успел много раз переместиться туда-сюда, прежде чем фабриаль перестал работать. Каладин резко остановился на полпути, повиснув в центре коридора.
Он опустил ноги на пол и отключил устройство. Противовес, который он использовал, достиг дна шахты. Надолго хватило, – впрочем, большую часть этого времени Каладин возился с настройками и пробовал перемещаться. В боевых условиях у него, вероятно, будет всего лишь несколько минут настоящего полета. Но, контролируя противовес и используя его короткими очередями, эти минуты можно потратить с пользой.
С фабриалем он не сможет парить, чтобы сражаться с Небесными в воздухе. Но все-таки сумеет получить дополнительный всплеск скорости в битве и, возможно, двигаться в неожиданном направлении. Навани рассчитывала, что Каладин использует эту штуку в качестве подъемника. Несомненно, для этого наруч тоже подойдет. Каладин намеревался попрактиковаться в движении вверх и вниз снаружи, как только стемнеет.
И все-таки он видел и боевые варианты применения. В целом устройство работало лучше, чем ожидалось. Каладин прошел в конец коридора, чтобы снова занять исходную позицию.
– Опять? – спросила Сил.
– На свидание спешишь?
– Просто скучно.
– Могу врезаться в другую стену, если хочешь.
– Только если ты пообещаешь сделать это забавным образом.
– В смысле? Еще раз пальцы сломать, что ли?
– Нет. – Она пронеслась вокруг него светящейся лентой. – Ломать руки не очень смешно. Попробуй другую часть тела. Забавную.
– Я даже не рискну вообразить, как это сделать. Вернемся к делу.
– И как долго мы будем уныло врезаться в стены?
– Разумеется, пока не перестанем, – ответил Каладин. – Я отрабатывал сплетения месяцами, а к первому бою в качестве копейщика готовился еще дольше. Судя по тому, как быстро Сплавленные нашли второй узел, подозреваю, у меня всего несколько дней, чтобы освоиться, а потом придется испробовать фабриаль на практике.
Когда настанет время – если, конечно, Навани или Сородич успеют предупредить, – он хотел быть готовым. Он знал по крайней мере один способ успокоить кошмары, растущее давление и умственное истощение. Он ничего не мог поделать ни со своей ситуацией, ни с трещинами внутри, которые постоянно расширялись.
Но он мог заниматься делом, не позволяя трещинам определять, в чем его суть.

64. Личное напоминание

Песок попал к нам из другого мира. Это только одно из удивительных чудес родом из иных мест; недавно я получила цепь из земель мертвых, – говорят, посредством какой-то из Когнитивных аномалий она может стать чем-то вроде якоря для личности. Не знаю, как она может мне пригодиться, я же не могу покинуть Рошарскую систему. И все-таки это бесценный предмет. 
Из «Ритма войны», примечание к с. 13 

Ясна никогда не бывала в шкуре солдата. О, она видела войну вблизи. Она осталась в передвижных военных лагерях. Она ходила по полям боев. Она сражалась и убивала, даже вмешалась в битву на Тайленском поле. Но она никогда не стояла в общем строю, как воин среди других воинов.
Остальные монархи были сбиты с толку. Даже солдаты, казалось, растерялись, когда расступились, позволяя ей решительно прошествовать вперед среди них в осколочном доспехе. Далинар, однако, понял.
«До тех пор пока ты не встанешь в эти ряды, держа меч и повернувшись лицом к вражеским силам, ты никогда не поймешь. Никакие книги не подготовят тебя, Ясна. Так что да, я думаю, тебе лучше пойти».
Тысячи цитат из трудов известных ученых пришли ей на ум. Рассказы о том, каково это – быть на войне. Она прочла сотни книг, некоторые настолько подробные, что чувствовался запах крови. И все они исчезли, как тьма от лучей солнца, когда она достигла фронта коалиционных армий и посмотрела на врага.
Число противников казалось бесконечным. Грибная поросль на земле – черная, белая и красная; оружие блестит на солнце.
По донесениям здесь было около сорока тысяч певцов. Это число она могла понять, проанализировать. Но ее глаза видели не сорок тысяч, а ряды, которым не было конца и края. Цифры на странице стали бессмысленными. Она пришла не для того, чтобы сражаться с сорока тысячами. Она пришла, чтобы бороться с приливом.
На бумаге это место называлось низменностью Друнму, что в Эмуле. В реальности оно выглядело как обширный океан беспокойной травы с высокими нагромождениями лоз. На собраниях Норка настаивал, что сражение здесь выгодно для коалиции. Если позволить врагам отступить к городам и крепостям, они там окопаются и этот панцирь будет трудно взломать. Вместо этого он подтолкнул певцов к месту, где они будут чувствовать себя в полноценном сражении уверенно, поскольку у них было небольшое преимущество в виде возвышенности и солнца в спину. Здесь и случится противостояние – и Норка намеревался использовать превосходящую численность и навыки коалиции, чтобы добиться победы.
Так что логически Ясна понимала: эта битва ее войску выгодна. Однако в глубине души она чувствовала себя подавленной расстоянием до врага – расстоянием, которое ей, как и всем остальным, предстояло пересечь под шквалом вражеских стрел и копий. Было трудно не ощущать свою незначительность, даже в доспехе.
Зазвучали рога, приказывая наступать, и она заметила двух гранетанцоров, державшихся рядом, – вероятно, по просьбе дяди. Хотя она всегда представляла себе сражения, начинающиеся с грандиозной и стремительной атаки, ее войско двигалось с размеренностью механизма: подняв щиты, держа строй, уверенным маршем, – темп задавали подразделения ветеранов, которые не дрогнули, когда начали сыпаться стрелы. Если бы солдаты побежали, они бы нарушили строй, да к тому же запыхались, прибыв на место.
Она вздрогнула, когда в нее ударили первые стрелы. Они падали с аритмичной серией щелчков металла по дереву, как град. Одна отскочила от ее плеча, другая скользнула по шлему. К счастью, их вскоре перестали обстреливать, когда азирская легкая кавалерия совершила налет на вражеских лучников. Она слышала стук копыт, видела, как парят ветробегуны, охраняя всадников с воздуха. Противник по-прежнему недооценивал кавалерию, которой тысячи лет назад в значительном количестве не было.
Несмотря на все это, войска Алети продолжали идти вперед, подняв щиты. Это заняло мучительно много времени, но, так как сторона Ясны была агрессором, у врага не было никакого стимула двигаться навстречу. Певцы сохраняли позицию на вершине пологого склона. Она понимала, почему враг счел разумным остаться на месте: войскам Ясны предстояло брать штурмом этот холм.
Противник превратился в преграду из фигур в панцирях и стальных доспехах, держащих большие щиты и прорастающих пиками в несколько рядов глубиной. Эти певцы сражались не так, как паршенди на Расколотых равнинах; это были обученные войска, и Сплавленные быстро приспособились к современной войне. В вопросах кавалерии, конечно, они были слегка недальновидны, а вот своих связывателей потоков использовали куда эффективнее, чем раньше.
К тому времени как отряд Ясны занял позицию, она чувствовала себя измотанной от необходимости находиться на повышенном уровне боевой готовности во время марша. Она остановилась вместе с остальными, трава отступала перед ней волной – предчувствовала грядущую битву, словно бурю. Ясна приказала доспеху приглушить сияние, чтобы внешне не отличаться от обычного осколочника. Враг все равно выделит ее, но не узнает в ней королеву. Так она будет в большей безопасности.
Загудели рога. Ясна начала подниматься по последней части склона почти бегом. Склон был слишком пологим, чтобы назвать возвышенность холмом, и если бы она вышла прогуляться, то не обратила бы особого внимания на перемену уровня. Но теперь чувствовала ее с каждым шагом. Доспех побуждал ее двигаться, как и буресвет, который она вдохнула, но стоит отделиться от отряда – и можно попасть в окружение. Среди врагов притаились в засаде Сплавленные и Царственные. Только Небесные предпочитали сходиться с осколочниками в открытом бою.
Ясна призвала Айвори в качестве клинка, и оружие упало в ее ладони в латных рукавицах.
«Готов?»
«Да».
Она пробежала последние несколько футов до преграды из пик и взмахнула Айвори. Ее задача состояла в том, чтобы сломать их строй; полный осколочник мог крушить солдат вокруг себя целыми рядами.
К чести певцов, их строй выдержал натиск. Он прогнулся – пики царапнули броню Ясны, когда она попыталась приблизиться и атаковать, – но выстоял. Ее телохранители и два гранетанцора оставались позади, чтобы не дать врагу окружить королеву. Неподалеку еще одно подразделение из пяти тысяч солдат атаковало певцов. Звучали вопли, раздавался хруст.
Держа клинок двумя руками, Ясна металась взад и вперед, отсекая пики и пытаясь нанести удар по врагам. Певцы двигались с неожиданной гибкостью, отскакивали, оставаясь вне досягаемости ее меча.
«Это менее эффективно, – сказал ей Айвори. – Есть и другие наши силы. Использовать их?»
«Нет, я хочу познать настоящее чувство битвы, – подумала Ясна. – Или нечто настолько близкое к нему, насколько я могу себе позволить, в броне и с клинком».
«Ученая до мозга костей…» – страдальческим тоном ответил Айвори.
Ясна пробилась сквозь пики – против нее они были практически бесполезны – и сумела вонзить меч в грудь какого-то певца. Глаза противника выгорели, он упал, и королева, вытащив оружие резким движением, вынудила остальных с ругательствами отпрянуть.
Ею двигал не только научный интерес.
Если она собиралась приказывать солдатам идти в бой, ей нужно было нечто большее, чем описания из книг. Ей нужно было почувствовать то, что чувствовали они. И да, она могла воспользоваться своими силами. Духозаклинание и раньше оказывалось полезным в битвах, но без Далинара она не хотела растрачивать впустую ограниченный запас буресвета.
Если дела пойдут плохо, она сбежит в Шейдсмар. Она не дура. И все же это знание не давало ей покоя, пока она проносилась сквозь строй, отвлекая внимание врага. Ей не суждено по-настоящему испытать, каково это – быть бедолагой-копьеносцем на передовой.
Она слышала их крики, когда две силы столкнулись. Строи казались очень продуманными, и в большом масштабе они такими и были. Воинские подразделения на поле боя располагались с расчетом на ужасную инерцию, которая заставляла людей в авангарде сражаться. Поэтому, пока враг крепко стоял на позиции, войска на линии фронта терлись друг о друга с металлическим скрежетом.
Никак иначе Ясна не могла испытать подобное чувство. Тяжесть войсковых монолитов, наваливающаяся с двух сторон, – без возможности сбежать. И все же она хотела здесь быть. Она взмахнула клинком, вынуждая певцов отпрянуть, но другие начали тыкать в нее копьями и пиками, оттесняя в сторону, угрожая сбить с ног.
Ясна недооценила эффективность копий: да, они были бесполезны против ее брони, но с их помощью ею можно было маневрировать, как чуллом, в которого тыкают шестами. Она споткнулась и впервые почувствовала настоящий страх.
«Контролируй это».
Вместо того чтобы попытаться выпрямиться, она повернулась плечом к врагу и превратила свое неуклюжее движение в рывок, сокрушив строй певцов вблизи от своих солдат. Она не убила многих, но в этом и не было нужды. Их ряды дрогнули и поддались от ее усилий, и солдаты коалиции этим воспользовались. По обе стороны от Ясны они ответили врагу своими копьями и пиками – передний ряд солдат каждые десять минут отходил назад, руководствуясь выверенными приказами командира.
Охваченная звуками битвы, Ясна повернулась к врагу, и ее телохранители выстроились позади. Затем – пот струился по ее лбу – она снова бросилась в атаку. Вражеский строй расступился, выпуская громадное существо, до поры скрытое в их рядах. Это был Грандиозный – сплавленный с панцирными наростами в виде топоров на руках. Такие твари управляли потоком Прогрессии, который позволял им отращивать броню определенной формы, с нужной скоростью.
Солдаты с обеих сторон держались на расстоянии, образуя вокруг двух бойцов пустое пространство. Ясна не хотела прибегать к использованию своих особых сил. С осколками королеве полагалось быть на равных против этого существа, а вот силы быстро выдадут ее – в коалиционной армии не было других связывателей потоков, обладающих собственным доспехом.
«Есть еще одна причина, по которой ты сражаешься», – дерзко заметил Айвори.
Да, спрен был прав. Но вместо того чтобы признаться себе в этом, Ясна кинулась в бой. Буресвет бушевал в ее венах. Она отсекла одну из рук-топоров Сплавленного, а он ударил ее другой и сбил с ног. Она тряхнула головой и снова призвала клинок, замахнулась им, когда рука сплавленного понеслась вперед, как таран. Ясна отрубила его топор, но культя ударила ее в грудь. Панцирь вырос поверх нее, как корни дерева, и пригвоздил к земле.
Сплавленный шагнул в сторону, отломав панцирь в локте и оставив Ясну обездвиженной. Потом он повернулся – ее телохранители отвлекли его.
«Ах, мы получаем столько чудесных впечатлений, – съязвил Айвори. – Как мило».
Другие певцы подскочили к Ясне и принялись вонзать тонкие пики в ее забрало. Одна из них пронзила ей глаз, заставив закричать. Буресвет исцелил рану, и шлем запечатал щель, чтобы предотвратить дальнейшие атаки. С буресветом она не нуждалась в отверстиях, чтобы дышать. Но это, как и быстрый призыв клинка, было уступкой. Риском раскрыть, кто она такая.
Она высвободила руку из-под панциря, потом использовала Айвори в виде кинжала, чтобы прорубить себе путь к свободе. Выкатилась, повалив нескольких певцов, пинками вынудила упасть еще нескольких. Но стоило ей остановиться, как шквальный Сплавленный ринулся в атаку, ударил ее руками-топорами по голове и расколол доспех. Шлем взвыл от боли и раздражения, а потом щедро глотнул ее буресвета, восстанавливая себя.
«Весело-то как, – продолжил иронизировать Айвори. – Но конечно, Ясна не будет использовать свои силы. Она хочет и дальше притворяться простым солдатом».
Королева зарычала, поднялась на одно колено и ударила Сплавленного кулаком по ноге, но там вырос панцирь еще до того, как она успела коснуться врага. От ее удара существо даже не шелохнулось. Айвори стал коротким мечом в ее руке, и она принялась рубить Сплавленного, однако это открыло врагу возможность еще раз стукнуть ее по шлему – и от этой атаки она рухнула плашмя. Застонала, опираясь ладонью на камень.
«Твердый камень, – отметил внутренний голос. – Счастливый и довольный своей жизнью на равнинах». Нет, он будет сопротивляться ее просьбам измениться.
Враг начал наносить сокрушительные удары, Айвори превратился в щит на ее предплечье. Кровь на щеке Ясны смешалась с потом; хотя ее глаз зажил, пехотинцы-певцы пытались снова ее достать, и телохранители делали все возможное, чтобы их сдержать.
Ну ладно.
Она потянулась к воздуху, который сегодня был застоявшимся и угрюмым. Втягивая буресвет из камней на поясе, отдала единственную команду: «Изменись». Никаких просьб, как во времена ее молодости. Только твердость.
Скучающий воздух внял приказу и превратился в масло, которое хлынуло дождем – кое-что даже попало сражающимся в рот. Ее телохранителям был известен этот сигнал, и они отступили, кашляя и спотыкаясь, освободив круг в десять ярдов диаметром, с Ясной в центре. Вражеские солдаты сыпали ругательствами, кашляли и продолжали топтаться на месте.
Ясна стукнула кулаками: на одном было прикреплено кресало, на другом – кремень. Вспыхнули искры, и часть поля боя загорелась.
Грандиозный Сплавленный от неожиданности споткнулся, и Ясна прыгнула на него, превратив Айвори в иглоподобный меч, который вонзила прямо в грудь противнику. Она метила в светсердце и не промахнулась. Воин опрокинулся, глаза его сгорели, а воздух вокруг продолжал пылать.
Ясна прикончила столько вражеских солдат, сколько смогла найти в пламени. Ее шлем – изнутри прозрачный как стекло – начал покрываться сажей, и вскоре ей пришлось отступить из огня.
Она видела достаточно отчетливо, чтобы узреть ужас, охвативший ближайших певцов, когда горящий осколочник вырвался из огня, словно из самого центра Преисподней. Этот страх ошеломил их, и она ударилась в их строй, как валун, обрекая на смерть дрогнувшие ряды. Трупы падали среди ликующих спренов, которые корчились посреди сражения, переполненные сильными эмоциями. Спрены страха, спрены боли, спрены предвкушения…
Королева дралась как мясник. Рубила. Пинала. Швыряла тела в ряды певцов, чтобы напугать. Создавала волны, которыми пользовались ее солдаты. В какой-то момент что-то врезалось в нее сзади, и она предположила, что ей придется столкнуться с другим Сплавленным, – но это был мертвый ветробегун, сброшенный пролетающим Небесным.
Она оставила мертвеца на окровавленной земле и вернулась к битве. Она не думала о стратегии. Стратегия осталась в душных палатках и спокойных разговорах за вином. Она просто убивала. Рубила, пока руки не стали вялыми, несмотря на броню и буресвет. Хотя ее солдаты менялись местами, сама она не позволяла себе такой роскоши. Как она могла? Они боролись и истекали кровью в чужой стране, потому что ставки, которые она обещала им, были важны. Если королева отдохнет, кто-то из них умрет.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Ясна поймала себя на том, что задыхается, вытирая кровь со шлема. Тот открыл сбоку вентиляционные отверстия, впуская прохладный свежий воздух. Она споткнулась и внезапно осознала, что стоит посреди поля битвы одна и не понимает, каким образом снова начала дышать.
«Буресвет заканчивается», – оцепенело подумала Ясна и посмотрела на свою ладонь в латной перчатке, испачканную оранжевой кровью певцов. Откуда столько крови? Она смутно помнила, как сражалась с другим Сплавленным, и с некоторыми Царственными, и…
Ее подразделение маршировало к центру поля, повинуясь трубам – приказам, которые эхом отдавались в ее голове. Этот рев означал… он означал…
«Ясна, пора отойти в сторону», – сказал Айвори.
Один из гранетанцоров медленно шел среди павших, выискивая тех, кого можно исцелить. Другой подошел к Ясне и вложил большой топаз ей в руку, потом указал на задние ряды.
– Мне надо сделать больше, – сказала она.
– Продолжив в таком состоянии, – ответил рыцарь, – вы принесете больше вреда, чем пользы. Больше солдат погибнет, чтобы вас защитить, чем потеряет враг. Вы этого хотите, моя королева?
Это заставило Ясну стряхнуть оцепенение и повернуться в указанном направлении. Там формировались резервы, штандарты обозначали боевых командиров и полевые медпункты.
– Вам надо отдохнуть, – сказал рыцарь-гранетанцор. – Ступайте.
Она кивнула, принимая мудрый совет, и, спотыкаясь, побрела с поля боя. Ее измученные телохранители – теперь их было в два раза меньше – поплелись следом. Плечи поникли. Лица пепельные. Сколько времени прошло? Она посмотрела на солнце.
Этого не может быть! Меньше двух часов…
Битва отодвинулась от этих мест, оставив после себя трупы, как упавшие ветки после бури. Когда Ясна приблизилась, от резервов отделилась фигура в черном и поспешила через побоище ей навстречу. Что здесь делает Шут?
За ним следовала небольшая группа слуг. Когда они подошли к ней, он щелкнул пальцами, и слуги бросились вытирать доспехи королевы. Она сняла шлем, открыв лицо воздуху, который казался холодным, несмотря на жару Эмула. Остальную броню она оставила на месте. Она не осмелилась снять доспех, опасаясь, что враги начнут охоту на нее.
Шут протянул вазу с фруктами.
– Что это? – спросила Ясна.
– Услуги камердинера.
– На поле боя?
– Шутам тут не место, согласен. Или, точнее, сюда стоит отправлять только тех, чьи шутки неудачны. И все-таки я думал, что мне будут рады. Как глотку свежего воздуха.
Она вздохнула, но возражать больше не стала. У большинства осколочников были помощники, которые готовили их к битвам. Ей действительно нужно было выпить и подзарядиться буресветом.
Однако она поймала себя на том, что пристально смотрит на… ну, на все.
Шут молчал. Он был настоящим знатоком молчания в нужный момент, хотя и редко к таковому прибегал.
– Знаешь, я читала об этом, – наконец сказала она. – О чувстве, которое испытываешь. О сосредоточенности, необходимой для того, чтобы принять происходящее и двигаться дальше. Просто делать свою работу. Я не обучена, как все они, Шут. Я все время отвлекалась, пугалась или путалась.
Он похлопал ее по руке. По сжатому левому кулаку в латной перчатке, где она держала топаз гранетанцора. Ясна посмотрела на камень и втянула свет. Ей стало лучше, но не вся усталость была физической.
– Я не та непреодолимая сила, какой себя воображала, – прибавила она. – Они знают, как сражаться с осколочниками; я не смогла бы одолеть Сплавленного в честном бою.
– Ясна, честных боев не бывает, – возразил Шут. – И никогда не было. Этот термин – ложь, с помощью которой люди навязывают воображаемый порядок хаосу. Два человека одного роста, возраста и с одинаковым оружием не смогут сражаться друг с другом честно, потому что один всегда будет иметь преимущество в обучении, таланте или простой удаче.
Она хмыкнула. Далинар оценил бы такой довод невысоко.
– Я знаю, ты чувствуешь, что должна показать солдатам, что можешь сражаться, – мягко прибавил Шут. – Доказать им, а может быть, и себе, что ты так же компетентна на поле боя, как Далинар с пером в руке. Это хорошо, это разрушает барьеры – и за тобой последуют глупые люди, которые иначе не сделали бы этого. Но будь осторожна, Ясна. Талантливая или нет, ты не можешь наколдовать для себя боевой опыт длиной в целую жизнь одной лишь силой воли. Нет ничего постыдного в том, чтобы использовать силы, которые ты развила. Это не несправедливо – или, скорее, не более несправедливо, чем смерть самого искусного мечника на поле боя от случайной стрелы. Используй то, чем владеешь.
Он был прав. Она вздохнула, затем взяла кусочек фрукта – осторожно зажав его двумя бронированными пальцами – и откусила. Прохладная сладость потрясла ее. Фрукт принадлежал другому миру. Он смыл вкус пепла, обновил ее рот и пробудил голод. Неужели она сделалась такой бесчувственной после двух часов битвы? Ее дядя во время своих кампаний сражался часами – день за днем.
И еще зарабатывал свои шрамы.
– Как идет сражение?
– Толком не понятно, – ответил Шут. – Но генералы были правы: враг твердо решил остаться здесь. Вероятно, певцы считают, что могут победить, и поэтому позволяют нам вести эту ожесточенную битву, вместо того чтобы втягивать в повсеместные яростные стычки.
– Так почему же ты насмехаешься?
– Это не насмешка, – сказал он. – Просто моя природная харизма дает о себе знать.
Шут кивнул в сторону, где далекий холм – небольшой, но с крутыми склонами – полыхнул светом. Гром расколол воздух, несмотря на ясное небо. Люди пытались прорваться на позиции и гибли десятками.
– Я думаю, что мы подходим к концу традиционных боевых порядков, – сказал Шут.
– Они хорошо послужили нам сегодня.
– И возможно, послужат еще какое-то время, – согласился Шут. – Но не навсегда. Когда-то военная тактика зависела от упорства, с помощью которого можно было разбить врага. От достаточного количества жизней. Но что делать, когда ни одна атака – ни одно количество храбрых подопечных – не поможет занять нужную позицию?
– Не знаю, – призналась королева. – Однако пехота была стабильным тактическим инструментом на протяжении тысячелетий, Шут. Она адаптировалась к каждому технологическому рывку. Не думаю, чтобы она устарела в ближайшее время.
– Посмотрим. Ты думаешь, что твои силы несправедливы, потому что убиваешь десятками, а противник не может сопротивляться? Что случится, когда один субъект может убить десятки тысяч в мгновение ока – при условии, что враг любезно соберется в аккуратную толпу, ощетинившуюся копьями? Все быстро изменится, когда подобные силы станут обычными.
– Вряд ли они обычны.
– Ну, они такими не были, – сказал он. – До сих пор.
Она сделала глоток и наконец решила приказать телохранителям отдохнуть. Их капитан пришлет новых людей.
Шут предложил помассировать ее руку с мечом, но Ясна покачала головой. Вместо этого она съела еще один фрукт, затем сухой паек, который он дал ей для разнообразия. Она также взяла несколько мешочков со сферами. Но как только прибыли ее новые телохранители, она отправилась на поиски полевого командира, который знал бы, какую позицию ей лучше всего занять.

Семь часов спустя Ясна топала по тихому полю боя в поисках Шута. Он навещал ее несколько раз во время сражения, но с их последней встречи прошло уже много времени.
Она шла через руины битвы, чувствуя странное одиночество. Когда темнота окутала землю, она почти смогла притвориться, что разбросанные бесформенные куски были камнепочками, а не трупами. Запахи, к сожалению, не исчезли вместе со светом. И они оставались сигналом, открыто свидетельствующим, как любое знамя, о том, что здесь произошло.
Кровь. Вонь горящих тел.
В конце концов, победа и поражение пахли одинаково.
Но звучали они по-разному. Ветер доносил возгласы. Человеческие голоса, с резкими нотами. Эти возгласы звучали не радостно, а скорее с облегчением.
Она направилась к особому световому маяку – палатке с набором разрисованных флагов коалиции, развевающихся на одной высоте, по одному на каждое королевство. Внутри ее встретят как героя. Однако, когда Ясна приблизилась, ей не захотелось входить. Она устроилась на камне снаружи, на виду у стражников, которые были достаточно мудры, чтобы не бежать за кем-нибудь. Некоторое время она сидела и смотрела на поле боя, надеясь, что Шут в конце концов найдет ее.
– Устрашающе, не правда ли? – раздался голос из темноты.
Она прищурилась и огляделась, но наконец нашла источник звука: невысокий мужчина сидел неподалеку, и в ночи то и дело вспыхивала его гердазийская зажигалка. Каждая вспышка света освещала пальцы и лицо Норки.
– Да, – сказала Ясна. – «Устрашающе» – правильное слово. Даже больше, чем я ожидала.
– Вы сделали мудрый выбор, отправившись туда, – сказал Норка. – Независимо от того, что говорили другие. Слишком легко забыть о цене. Не только для мальчиков, которые умирают, но и для тех, кто остается жить. Каждому командиру следует периодически напоминать об этом.
– Как мы справились?
– Мы сломали им хребет. Именно этого и хотели, хотя и не учинили полный разгром. Нам понадобится еще одно или два сражения почти такого масштаба, прежде чем я смогу сказать вам, действительно ли мы победили или нет. Но сегодня был шаг вперед. Делайте это достаточно часто, и вы неизбежно пересечете финишную черту.
– Потери?
– Никогда не принимайте рапорты о потерях в ночь сражения, светлость. Дайте себе немного времени насладиться трапезой, прежде чем смотреть на счет.
– Ты, кажется, не в восторге.
– Ну почему же… Надо мной открытое небо, и я не в кандалах.
Он встал – тень на фоне темноты.
– Если предпочитаете удалиться к себе, я скажу остальным, что видел вас и что вы здоровы. Ваш Шут здесь, и, сдается мне, что-то встревожило его.
Она поблагодарила Норку и встала. Шут встревожен? Возможные причины терзали ее, пока она шла через прифронтовой военный лагерь к своей палатке. Внутри Шут сидел за дорожным столиком и что-то яростно строчил. До сих пор ей удалось застичь его за письмом на пяти чужестранных языках, и он не желал отвечать на вопросы о том, откуда они взялись.
Сегодня он захлопнул блокнот и нацепил на лицо улыбку.
В основном она доверяла ему. А он ей… почти всегда. Прочие аспекты их отношений были более сложными.
– В чем дело, Шут? – спросила королева.
– Моя дорогая, тебе надо отдохнуть перед…
– Шут!
Он вздохнул и откинулся на спинку стула. Он был безупречен, как всегда: строгий черный костюм, идеально уложенные волосы. Несмотря на легкомысленные речи, он точно знал, как себя подать. Это их связывало.
– Я подвел тебя, – сказал он. – Я думал, что принял все необходимые меры предосторожности, но нашел в своем письменном столе негодное перо.
– Ну и… что? Это какой-то розыгрыш, Шут?
– Боюсь, разыграли меня. Перо было не пером, а существом, созданным, чтобы выглядеть как перо. Можно сказать, кремлецом, которого взрастили искусно и придали невинную форму.
Она похолодела и шагнула вперед, позвякивая доспехом:
– Неспящий?
Он кивнул.
– Как думаешь, много он услышал?
– Не уверен. Я не знаю, когда заменили настоящее перо, и я сбит с толку: не понимаю, как моя защита, которая должна была предупреждать о подобных существах, была обойдена.
– Тогда мы должны предположить, что они знают всё, – сказала Ясна. – Все наши секреты.
– Увы, – согласился Шут. Он вздохнул и пододвинул к ней блокнот. – Я пишу предупреждения тем, с кем общался. Радует лишь то, что ни один из Неспящих, насколько мне известно, не заодно с Враждой.
Ясна только недавно узнала, что Неспящие – не миф. Ей потребовалась встреча с таким дружелюбным существом – возможность увидеть собственными глазами, что нечто живое может состоять из тысяч кремлецов, действующих сообща, – чтобы поверить в их существование.
– Если это не шпионаж в пользу врага, то в чью?
– Ну, я написал своим связным, чтобы проверили, не проявляет ли кто-то благосклонности в адрес Вражды. Но… Ясна, я знаю, что по крайней мере один из них связал свою судьбу с Духокровниками.
– Преисподняя…
– Думаю, пришло время, – сказал Шут, – рассказать тебе о Тайдакаре.
– Я знаю о нем.
– О, это тебе так кажется. Но я встречался с ним несколько раз. На других планетах. Ясна, Духокровники – не рошарская организация, и я не думаю, что ты осознаёшь опасность, которую они представляют…

65. Гипотеза

По мере того как мы углубляемся в эти исследования, я все больше сомневаюсь в самой природе Бога. Как может Бог существовать, проникая повсюду, но при этом состоять из материи, которую можно уничтожить? 
Из «Ритма войны», с. 21 

Свет оказался гораздо интереснее, чем считала Навани.
Он был постоянно рядом, струился через окна или от заряженных камней. Он был вторым океаном, белым и чистым, таким вездесущим, что никто не обращал на него внимания.
Навани смогла заказать тексты, привезенные из Холинара – те, которые считала потерянными во время вторжения. Она сумела собрать другие со всей башни, и некоторые с соответствующими главами уже были здесь, в библиотеке. Все они были собраны по приказу Рабониэли и доставлены без вопросов, чтобы Навани могла работать.
Она поглощала слова. Запертая в комнате, она больше ничего не могла сделать. Каждый день она писала рутинные инструкции своим ученым – и прятала в них зашифрованные послания, которые на самом деле ничего не значили. Рушу должна была из контекста понять, чем она занимается, но Сплавленные? Что ж, пусть тратят время, пытаясь выяснить суть написанной ею абракадабры. Их замешательство может помочь ей передать важные сообщения позже.
Это не занимало много времени, и остаток дня она проводила, изучая свет. Конечно, в ее занятии не могло быть ничего плохого, как того хотела Рабониэль. И тема была так увлекательна.
Что же такое свет? Не только буревой, но весь, в целом? Некоторые древние ученые утверждали, что его можно измерить. Они говорили, он имеет вес. Другие не соглашались, заявляя, что можно измерить только силу, с помощью которой движется свет.
Обе эти идеи заворожили ее. Она никогда не думала о свете как о вещи. Он просто… существовал.
Взволнованная, она провела старый эксперимент из своих книг: расщепление света на радугу цветов. Требовалось лишь поставить свечу в коробку, использовать отверстие, чтобы сфокусировать свет, а затем направить его через призму. Затем, заинтересовавшись, она экстраполировала и – после нескольких попыток – смогла использовать другую призму, чтобы заново собрать составляющие цвета в пучок чистого белого света.
Потом Навани использовала бриллиант, наполненный буресветом, вместо свечи. Вышло то же самое, свет распался на составляющие, но синий луч оказался шире остальных. И пустосвет повел себя аналогичным образом, однако у него самой широкой была фиолетовая полоса, а другие цвета с трудом удалось разглядеть. Странно. Навани предполагала, что у разных видов света полосы будут ярче или тусклее, но не изменят размеры.
Самый интересный результат получился, когда она повторила опыт с башнесветом, собранным Рабониэлью. Это был не буресвет и не жизнесвет, а сочетание того и другого. Когда она пропустила башнесвет через призму, возникли две самостоятельные, непохожие друг на друга радуги.
Навани не могла их соединить. Когда она попыталась собрать цвета через другую призму, получились два луча – бело-голубой и бело-зеленый; они перекрывались, но не объединялись в изначальный башнесвет.
Исследовательница сидела за столом, уставившись на две светящиеся точки на белой бумаге. Вон та, зеленая. Может быть, это жизнесвет? Навани, вероятно, не смогла бы отличить его от буресвета, не сравнив, – только если поместить две сферы рядом друг с другом, становилось заметно, что буресвет имел голубоватый оттенок, а жизнесвет отливал зеленью.
Бывшая королева встала и принялась рыться в сундуке с личными вещами, которые ей принесли люди Рабониэли. Она искала свои дневники. День смерти Гавилара, наполненный множеством противоречивых эмоций, до сих пор было мучительно больно вспоминать. Она записала свои впечатления от тех событий шесть раз, в непохожих эмоциональных состояниях. Иногда она скучала по нему. По крайней мере, по тому, кем он был давным-давно, когда они все вместе планировали завоевать мир.
Эту личину он продолжал демонстрировать почти всем остальным после того, как начал меняться. И поэтому, ради блага королевства, Навани подыграла. После его смерти она придумала грандиозную сказку, написала о короле Гавиларе, объединителе, могущественном, но справедливом человеке. Идеальном монархе. Она дала ему именно то, что он хотел, именно то, что сама угрожала утаить. Она сделала его частью мировой истории.
Навани закрыла дневник, заложив страницу пальцем, и перевела дух. Нельзя отвлекаться на эту запутанную мешанину эмоций. Она снова открыла дневник и обратилась к записи о встрече с Гавиларом в своем кабинете в день его смерти.
«У него на столе были сферы, штук двадцать-тридцать. Он показывал их своим необычным посетителям, которые потом исчезли без следа. 
Что-то было не так с этими сферами. Мое внимание привлекли несколько необычных: сферы, которые светились отчетливо чужеродным светом, почти противоположностью света. Одновременно фиолетовые и черные, каким-то образом сияющие, но выглядящие так, словно им полагалось гасить свет, а не способствовать ему». 
Навани перечитала эти отрывки, затем изучила бледно-зеленый свет, который выделила из башнесвета. Свет Жизни, свет Культивации. Мог ли Гавилар тоже иметь этот свет? Могла ли она принять бриллианты с жизнесветом за изумруды? Или, может быть, жизнесвет в заряженном камне внешне неотличим от буресвета?
– Почему ты не поговорил со мной, Гавилар? – прошептала она. – Почему я не заслужила твоего доверия…
Она взяла себя в руки, а затем прочитала дальше – вплоть до того момента, когда Гавилар вонзил нож глубже.
«Ты недостойна этого, Навани , – прочитала она. – Называешь себя ученой, но где же твои открытия? Ты изучаешь свет, но сама – его противоположность. Вещь, которая уничтожает свет. Ты проводишь время, барахтаясь в кухонных отбросах и размышляя о том, распознает ли какой-нибудь ничтожный светлоглазый правильные линии на карте» .
Вот буря. Это было так больно.
Она заставила себя задержаться на его словах. «Его противоположность. Вещь, которая уничтожает свет…» 
Гавилар говорил о той же концепции, что и Рабониэль, о свете и его противоположности. Совпадение? Имеет ли это отношение к той сфере, которая искривляла воздух?
Охранник у ее двери начал что-то напевать, потом отступил в сторону. Навани догадывалась, что это значит. И действительно, вскоре вошла Рабониэль, а за ней и другая Сплавленная, которая так часто бывала поблизости. Фемалена с похожим узлом на макушке и узором на коже, но с пустым взглядом. Рабониэль, казалось, любила держать ее рядом, хотя Навани не знала, ради безопасности или по какой-то другой причине. Вторая Сплавленная была одной из самых… невменяемых, что Навани видела. Возможно, более здравомыслящие намеренно следили за конкретными сумасшедшими, чтобы они не причиняли вреда себе или другим.
Безумная Сплавленная подошла к стене и уставилась на нее. Рабониэль приблизилась к столу, Навани встала и поклонилась ей:
– Древняя. Что-то не так?
– Просто проверяю твои успехи.
Навани освободила место, чтобы Рабониэль могла наклониться; оранжево-рыжие волосы из ее пучка коснулись стола, когда она осматривала опыт Навани: ящик с камнем, пропускающий свет, который разделялся, проходя через призму, а затем благодаря еще одной собирался в два отдельных потока.
– Невероятно, – сказала Рабониэль. – Этим тебе и положено заниматься – экспериментировать, а не бороться со мной. Буресвет и жизнесвет. Ну да, как я и говорила.
– Да, Древняя, – сказала Навани. – Я читала о свете. Свет, который исходит от солнца или свечей, не может храниться в камнях, но буресвет может. Так что же такое буресвет? Это не просто иллюминация, поскольку он светится сам по себе. Временами кажется, что буресвет – жидкость. Он так себя ведет, когда его переносят из полного самосвета в пустой: это похоже на осмос. Когда буресвет содержится в резервуаре, иллюминация, которую он испускает, подобна солнечному свету – ее можно разделить призмой, и она рассеивается с увеличением расстояния от источника. Но буресвет должен отличаться от собственного свечения. Иначе как бы мы могли держать его в камнях?
– Ты можешь их объединить? – спросила Рабониэль. – Буресвет и пустосвет – их можно смешать?
– Чтобы доказать, что люди и певцы могут быть едины?
– Да, конечно. По этой причине.
«Врешь», – подумала Навани. Она не могла быть в этом уверена, поскольку певцы часто вели себя странно, но здесь точно крылось нечто большее.
Странная безумная Сплавленная начала что-то говорить на своем языке. Продолжая таращиться на стену, повторила ту же фразу, громче.
Рабониэль взглянула на нее, что-то тихо пропела, потом перевела взгляд на Навани.
– Ты обнаружила что-нибудь еще?
– Это все, – сказала бывшая королева. – Я не смогла заставить жизнесвет и буресвет соединиться вновь, но не знаю, считается ли это подлинным расщеплением, – я разделила только излучение, а не сам объединенный свет.
– Твой способ смешивать масло и воду меня заинтриговал. Надо выяснить, можно ли смешать буресвет и пустосвет? Что произойдет, если их объединить?
– Вы полностью сосредоточены на этой идее, Древняя, – проговорила Навани, задумчиво откидываясь на спинку кресла. – Почему?
– Именно поэтому я и пришла сюда, в Уритиру.
– Не ради завоеваний? Вы говорите о мире между нашими народами. Каким был бы для вас этот союз, если бы мы смогли его достичь?
Рабониэль запела в некоем ритме и открыла ящик Навани, вынула сферу с башнесветом.
– Война тянется так долго, что я видела, как эту тактику применяли десятки раз. Да, мы раньше никогда не захватывали башню, но брали Клятвенные врата, командные посты и даже столицу Алетелы. Все это части вечного, бесконечного процесса. Я хочу с ним покончить. Мне нужны инструменты, чтобы по-настоящему завершить борьбу, и все ради… сохранения нашего рассудка.
– Как завершить? – настаивала Навани. – Если мы будем работать вместе, как вы того желаете, что случится с моим народом?
Рабониэль повертела сферу в пальцах, игнорируя вопрос.
– Мы знаем об этом новом свете с тех пор, как была создана башня, но именно я предположила, что башнесвет представляет собой результат сложения буресвета и жизнесвета. Ты это подтвердила. Предоставила доказательство! Значит, мой замысел тоже можно воплотить в жизнь.
– Вы когда-нибудь слышали о сферах, вокруг которых деформируется воздух? – спросила Навани. – Как если бы они были очень горячими?
Ритм Рабониэли прервался. Она повернулась к Навани.
– Где ты об этом услышала?
– Был один разговор, – солгала Навани. – Давным-давно, с человеком, который утверждал, что видел такое.
– Есть теории, – сказала Рабониэль. – Материя имеет свою противоположность: отрицательные акси, которые разрушают положительные акси, если совмещаются друг с другом. Это известно и подтверждено Осколками – Враждой и Честью. Поэтому кое-кому пришла в голову мысль… а существует ли противоположность света? Антисвет? Я больше об этом не думаю. В конце концов, я предполагала, что если и существует противоположность буресвету, то это пустосвет.
– Только вот у нас нет причин полагать, что буресвет и пустосвет – противоположности, – возразила Навани. – Скажите мне, что произойдет, если этот теоретический отрицательный свет соединится с положительным?
– Разрушение, – ответила Рабониэль. – Мгновенное уничтожение.
Навани похолодела. Она велела своим ученым – тем, кому доверила странную сферу Сзета, – поэкспериментировать с искривляющим воздух светом. Переместить его в разные камни, попробовать использовать в фабриалях. Возможно ли, что они… каким-то образом смешали содержимое сферы с обычным пустосветом?
– Продолжай эксперименты, – приказала Рабониэль, опуская сферу обратно в ящик. – Ты получишь все, что для них понадобится. Если ты сможешь объединить пустосвет и буресвет, не разрушив их и тем самым доказав, что они не противоположны… Ну, я хотела бы знать. Ради такого я откажусь от теорий, которые обдумывала много лет.
– Я понятия не имею, с чего начать, – запротестовала Навани. – Если вы позволите мне вернуть мою команду…
– Напиши им инструкции и заставь работать, – отрезала Рабониэль. – Они по-прежнему в твоем распоряжении.
– Ладно, – сдалась Навани, – и все-таки я не знаю, что делаю. Если бы я пыталась что-то подобное сделать с жидкостями, я бы использовала эмульгатор, но какой эмульгатор можно применить к свету? Это противоречит здравому смыслу.
– Все равно попробуй, – сказала Рабониэль. – Сделай это, и я освобожу твою башню. Заберу свои войска и уйду. Это знание стоит больше, чем любой город, каким бы стратегическим значением он ни обладал.
«Несомненно», – подумала Навани.
Она ни на секунду не поверила, что Рабониэль сдержит слово, однако знание и впрямь дало бы Навани очевидное преимущество. Почему Рабониэль хотела доказать или опровергнуть, что два света противоположны? Что за игру она затеяла?
«Может быть, ей нужно оружие? Тот взрыв, который я нечаянно вызвала? Это за его силой охотится Рабониэль?»
Сплавленная у стены снова заговорила, на этот раз громче. Рабониэль опять запела, взглянув на нее.
– Что она говорит? – спросила Навани.
– Она… спрашивает, не видел ли кто ее мать. Ждет ответа от стены.
– Ее мать? – переспросила Навани, склонив голову набок. Она не думала, что у Сплавленных могут быть родители, но, конечно, они были. Тысячи лет назад эти существа родились смертными. – А что случилось с ее матерью?
– Она здесь, – тихо сказала Рабониэль, указывая на себя. – Это была еще одна моя гипотеза, которая не подтвердилась. Давным-давно. Я считала, что мать и дочь, служа вместе, могут помочь друг другу сохранить рассудок.
Рабониэль подошла к дочери и развернула ее, чтобы вывести за дверь. И хотя певцы, как правило, не проявляли эмоций, Навани была уверена, что может прочесть боль в выражении лица Рабониэли – Сплавленная вздрогнула, когда дочь продолжила спрашивать о матери, все это время невидящим взглядом уставившись мимо нее.

66. Обреченный мучиться

Не уверена, что кто-то из богов может быть уничтожен, поэтому, возможно, я оговорилась. Однако они могут менять свое состояние, как спрены – или как различные виды света. Это и есть предмет наших поисков. 
Из «Ритма войны», примечание к с. 21 

Далинар коснулся пальцем лба молодого солдата, затем закрыл глаза и сосредоточился.
Он видел, как что-то тянется от юноши, уходит в темноту. Чистые белые линии, тонкие, как волос. Некоторые двигались, хотя один конец оставался прикрепленным к центральной точке – тому месту, где палец Далинара касался кожи.
– Я вижу их, – прошептал он. – Наконец-то.
Буреотец зарокотал где-то в глубине его разума.
«Я сомневался, что это возможно. Честь сдерживал силы узокователей во имя общего блага. С тех самых пор, как был уничтожен Ашин».
– Как ты узнал об этой способности? – спросил Далинар, все еще не открывая глаз.
«Я слышал ее описание еще до того, как полностью ожил. Мелиши видел эти линии».
– Последний узокователь, – сказал Далинар. – До Отступничества.
«Он самый. Честь в то время умирал, возможно, обезумел».
– Что мне с этим делать? – спросил Далинар.
«Я не знаю. Ты видишь Связи, которые есть у всех людей: с другими, со спренами, со временем и самой реальностью. Все Связано, Далинар, огромной паутиной взаимодействий, стремлений, мыслей, судеб».
Чем больше Далинар наблюдал за трепещущими белыми линиями, тем больше деталей он мог различить. Например, некоторые были ярче других. Он протянул руку и попытался дотронуться до одной, но его пальцы прошли сквозь нее.
«У спренов они тоже есть, – сказал Буреотец. – И связь, которая создает Сияющих, аналогична, но гораздо сильнее. Я не думаю, что эти слабые связи для чего-то пригодятся».
– Несомненно, они что-то значат, – сказал Далинар.
«Да. Но это не значит, что их можно использовать. Я слышал однажды от Мелиши такую историю. Представь себе, что у тебя есть два куска ткани, красный и желтый. Перед тем как расстаться с братом, вы оба полезли в мешок и выбрали по одному лоскуту – но не посмотрели на них, а сразу спрятали в отдельные ящики. Вы расстались, отправились в дальние края страны. А потом – скажем, по соглашению – в один и тот же день в одно и то же время открыли каждый свой ящик и достали ткань. Найдя красный лоскут, ты сразу же поймешь, что твой брат обнаружил желтый. Вы разделили что-то – некую Связь посредством знания; она существует, но не является чем-то, годным к использованию. По крайней мере, большинством людей. А вот если говорить про узокователя…»
Далинар убрал палец и открыл глаза, затем поблагодарил молодого солдата, который, казалось, нервничал. Вернувшись на свое место у входа в здание, юноша присоединился ко все еще замаскированному Сзету. Далинар проверил наручный фабриаль: Ясна и остальные скоро должны вернуться с передовой. Битва выиграна, торжества завершены. Без него.
Это было так странно. Он беспокоился о Навани и башне, но ничего не мог сделать, пока не получит больше информации. Беспокоился об Адолине в Шейдсмаре – они с сыном были разлучены, как два брата в истории Буреотца. Общие судьбы, общая участь, но Далинар не мог помочь ни сыну, ни жене.
«Ты действительно принимаешь в этом участие, – твердо сказал он себе. – У тебя есть долг. Овладей этими силами. Превзойди Вражду. Мысли в масштабе, большем, чем одна битва или даже одна война». Это было трудно, учитывая, как медленно развивались его навыки. Столько времени потрачено впустую. Неужели именно это испытывала Ясна все годы, гоняясь за секретами, когда ей никто не верил?
Сегодня у него была еще одна обязанность, помимо практики. Он все откладывал, но знал, что больше медлить нельзя. Поэтому он взял Сзета и пошел через лагерь, направляясь к тюрьме.
Ему нужно было поговорить с Таравангианом лично.
Здание, в котором жил бывший король, не было настоящей тюрьмой. Они не планировали ничего подобного во временном военном лагере здесь, в Эмуле. Камеры у них были, конечно. Однако военная дисциплина требовала решать вопросы быстро. Сроков заключения более недели или двух не предполагалось – более серьезные проступки вели к увольнению или казни.
Для Таравангиана пришлось подыскать более солидное узилище, с учетом его ранга. В прочном доме заделали окна, укрепили дверь и выставили охрану из лучших солдат Далинара. Приблизившись, Далинар заметил, что окна верхнего этажа теперь заполнены голыми кремными кирпичами, скрепленными раствором. Было неправильно давать Таравангиану дом вместо камеры – но, видя эти окна, показалось также неправильным оставлять его без солнечного света.
Далинар кивнул в ответ на приветствия у входа, затем подождал, пока стражники откроют замки и распахнут перед ним дверь. Никто не беспокоился о его безопасности и не делал замечаний по поводу его единственного охранника. Меры предосторожности должны были помешать сторонникам Таравангиана его выкрасть, но никто не предполагал, что престарелый сановник может причинить вред Черному Шипу.
Даже сейчас никто не подозревал, насколько Таравангиан опасен. Старик сидел на табурете у дальней стены главной комнаты, не сводя глаз с положенного в угол рубина. Когда Далинар вошел, он обернулся и даже улыбнулся. Забери его буря…
Далинар махнул Сзету, чтобы тот оставался прямо у двери, пока стражники закрывали и запирали ее. Затем Далинар осторожно приблизился к углу. Во многих битвах он меньше волновался, чем сейчас.
– Я все думал, придешь ли ты, – сказал Таравангиан. – После моего предательства прошло почти две недели.
– Я хотел убедиться, что мной не манипулируют, – честно признался Далинар. – Поэтому ждал, пока не будут выполнены определенные задачи, прежде чем прийти к тебе и позволить как-то повлиять на меня.
В глубине души Далинар признавал, что лишь ищет себе оправдание. Видеть этого человека было больно. Возможно, ему следовало позволить Ясне допросить Таравангиана, как она и предлагала. Но это был путь труса.
– Значит, «определенные задачи» выполнены? – спросил старик. – К этому времени ты уже наверняка оправился от предательства веденских армий. Вы столкнулись с силами Вражды в Эмуле? Я предупреждал Вражду, что мы должны действовать быстрее, но он был непреклонен. Он хотел, чтобы все произошло именно так.
Эта откровенность обрушилась на Далинара, как удар сапогом прямо в живот. Он собрал всю свою решимость.
– Табурет слишком неудобен для такого пожилого человека. Тебе нужно кресло. Я думал, в доме оставили мебель. У тебя есть кровать? И разумеется, освещение получше, чем от единственной сферы.
– Далинар, Далинар, – прошептал Таравангиан. – Если хочешь, чтобы мне было удобно, не спрашивай ни о кресле, ни о свете. Отвечай на мои вопросы и говори со мной. Мне это нужно больше, чем…
– Почему? – перебил Далинар.
Он выдержал взгляд Таравангиана и был потрясен тем, как больно было задавать этот вопрос. Он знал, что грядет предательство. Он знал, что за человек перед ним. Тем не менее слова причинили мучительную боль, когда сорвались с его губ.
– Почему? Зачем ты это сделал?
– Потому что, Далинар, ты проиграешь. Мне очень жаль, друг мой. Это неизбежно.
– Ты не можешь этого знать.
– И все же знаю. – Старик ссутулился на своем табурете, поворачиваясь к углу и сфере. – Такая жалкая имитация нашей уютной гостиной в Уритиру. Даже там была жалкая имитация настоящего очага, потрескивающего настоящим пламенем, живого и прекрасного. Имитация имитации. Вот кто мы такие, Далинар. Копия картины, изображающей нечто великое. Возможно, древние Сияющие могли бы выиграть эту битву, когда был жив Честь. Но у них не вышло. Они едва выжили. Теперь нам противостоит бог. Один. Нам не видать победы.
Далинар почувствовал… холод. Не потрясение. Не изумление. Он полагал, что мог бы понять рассуждения Таравангиана; они часто говорили о том, что значит быть королем. Дискуссии стали более интенсивными, более содержательными, как только Далинар понял, что сделал Таравангиан, чтобы заполучить трон Йа-Кеведа. Узнав это, он осознал, что беседует не с добродушным стариком со странными идеями, а с убийцей. Таким же, как сам Черный Шип.
Теперь он испытал разочарование. В конечном итоге Таравангиан позволил этой своей стороне одержать верх. Он больше не на краю. Его друг – а они ведь и впрямь были друзьями – шагнул в пропасть.
– Но ведь мы можем победить его, Таравангиан, – сказал Далинар. – Ты далеко не так умен, как думаешь.
– Согласен. Хотя когда-то я таким был, – ответил Таравангиан и уточнил, возможно заметив замешательство Далинара: – Я обратился к Старой магии. Я видел ее. Полагаю, это была не Ночехранительница, а та, с кем встретился и ты.
– Культивация. Она сможет противостоять Вражде. Богов было три.
– Она не станет сражаться, – возразил старик. – Она знает. Откуда, по-твоему, я узнал о нашем предстоящем проигрыше?
– Это она тебе сказала? – Далинар шагнул вперед и присел на корточки рядом с Таравангианом, чтобы их глаза оказались на одном уровне. – Она сказала, что Вражда победит?
– Я попросил у нее способность остановить то, что надвигается. И она сделала меня гениальным. Далинар, она подарила мне безграничный интеллект, но только один раз. На один день. Я меняюсь, знаешь ли. Иногда бываю умным, но эмоционально заторможенным – не чувствую ничего, кроме раздражения. Иногда я бываю глуп, но любая сентиментальная чушь заставляет меня плакать. В большинстве случаев я такой, как сегодня. Болтаюсь посреди спектра посредственности. Только один день великолепия разума. Один-единственный день! Я часто мечтал, чтобы у меня случился еще один, но, думаю, это было все, что подарила мне Культивация. Она хотела, чтобы я сам все увидел. Не было никакого способа сохранить Рошар.
– Ты не видел никакого выхода? – спросил Далинар. – Скажи мне честно. Неужели нет абсолютно никакого способа победить?
Таравангиан молчал.
– Никто не может видеть будущее в совершенстве, – продолжил Далинар. – Даже Вражда. Я не могу поверить, что ты во всем блеске своего безупречного ума не обнаружил ни единой тропы к победе.
– Допустим, ты оказался бы на моем месте, – сказал Таравангиан. – Ты увидел отблеск будущего – лучшего из возможных. Даже лучше, чем смертные могли бы мечтать. И еще ты увидел путь к спасению Алеткара, а с ним и всех, кого любишь, всех, кого знаешь. Ты увидел очень правдоподобную, очень разумную возможность для достижения этой цели. Но ты также узрел, что путь к этой цели – спасению всего мира – лежит через такой чудовищный риск, что он кажется нелепым. И если ты потерпишь неудачу, упустишь свой неимоверно зыбкий шанс, то потеряешь все. Скажи мне честно, Далинар. Разве ты не подумал бы о том, чтобы поступить как я – совершить разумный выбор в пользу спасения немногих? – Глаза Таравангиана заблестели. – Разве не таков путь солдата? Смириться со своими потерями и сделать все, что в твоих силах?
– Значит, ты нас продал? Помог ускорить нашу гибель?
– За определенную цену, Далинар. – Таравангиан снова уставился на рубин, служивший комнате очагом. – Я действительно сохранил Харбрант. Я старался, уверяю тебя, защитить больше. Но все так, как говорят Сияющие. Жизнь прежде смерти. Я спас жизни стольких людей, сколько смог…
– Не употребляй эту фразу, – сказал Далинар. – Твои грязные оправдания ее испачкают.
– Все еще стоишь на своей высокой башне, Далинар? Гордишься тем, как далеко ты зришь, когда на самом деле видишь не дальше собственных ступней? Да, ты очень благороден. Как ты прекрасен – сражаешься до конца, тащишь за собой на смерть все человечество без остатка. Оно обречено, потому что ты никогда не идешь на компромисс.
– Я дал обет защищать народ Алеткара. Это была моя клятва как великого князя. Затем последовала еще более важная присяга – клятва Сияющего.
– И именно так ты защищал алети много лет назад, Далинар? Когда сжигал их заживо целыми городами?
Далинар резко втянул воздух, но отказался отвечать на эту колкость.
– Я больше не тот человек. Я изменился. Я сделал следующий шаг, Таравангиан.
– Полагаю, это правда и мое заявление было бесполезной насмешкой. Я хотел бы, чтобы ты был тем человеком, который сжег город, чтобы сохранить королевство. Я мог бы работать с тем Далинаром. Я бы заставил его понять.
– Понять, что я должен стать предателем?
– Да. То, как ты сейчас живешь – защищая людей, – не твой истинный идеал. Окажись оно так, ты бы сложил оружие. Твой истинный идеал – никогда не сдаваться. Какова бы ни была цена. Понимаешь, сколько гордыни в этом чувстве?
– Я отказываюсь признать, что мы проиграли. В этом-то и проблема твоего мировоззрения, Таравангиан. Ты сдался еще до начала битвы. Ты считаешь себя достаточно умным, чтобы знать будущее, но я повторяю: никто не знает наверняка, что произойдет.
Как ни странно, старик кивнул:
– Да-да, возможно. Я могу ошибаться. Это было бы замечательно, не так ли, Далинар? Я бы умер счастливым, зная, что ошибся.
– В самом деле?
Таравангиан задумался. Затем он резко повернулся – от этого Сзет вздрогнул и шагнул вперед, положив руку на меч. Таравангиан, однако, просто повернулся, чтобы указать Далинару на ближайший табурет.
Таравангиан мельком взглянул на Сзета и застыл. Далинару показалось, что он заметил, как сузились глаза старика. Преисподняя. Он все понял.
Это продлилось всего лишь миг.
– Вон тот табурет, – Таравангиан снова потыкал пальцем. – Я принес его сверху. На случай, если ты придешь. Может, посидим вместе, как когда-то? Вспомним старые добрые времена?
Далинар нахмурился. Он не хотел садиться из принципа, но это и впрямь была гордыня. Он посидит с этим старцем в последний раз. Таравангиан был одним из немногих, кто действительно понимал, каково это – сделать тот выбор, который пришлось сделать Далинару. Он пододвинул табурет и сел.
– Я бы умер счастливым, – повторил Таравангиан, – если бы понял, что ошибся. Если бы ты победил.
– Я так не думаю. Я думаю, для тебя немыслимо потерять роль всеобщего спасителя.
– Как мало ты меня знаешь, несмотря ни на что.
– Ты не пришел ни ко мне, ни к кому из нас. Говоришь, что стал чрезвычайно умным? Понял, что должно было произойти? Каков был твой ответ? Он заключался не в том, чтобы сформировать коалицию; не в том, чтобы возродить Сияющих. Ты подослал к другим королям убийцу, а потом захватил трон Йа-Кеведа.
– Чтобы быть в состоянии вести переговоры с Враждой.
– Не аргумент, а кремная грязь, Таравангиан. Тебе не нужно было убивать людей и становиться королем Йа-Кеведа, чтобы достичь всего этого. Ты хотел стать императором. Ты был не прочь захватить и Алеткар. Ты послал Сзета убить меня, вместо того чтобы поговорить со мной.
– Извини, Черный Шип, но, пожалуйста, вспомни, каким человеком ты был, когда все начиналось. Ты бы не стал меня слушать.
– Ты настолько умен, что можешь предсказать, кто победит в войне, прежде чем она начнется, но ты не видел, что я меняюсь? Неужели ты не понимаешь, что я более ценен как союзник, чем как труп?
– Я думал, ты падешь, Далинар. Я предсказывал, что ты присоединишься к Вражде, если останешься в живых. Либо так, либо ты будешь препятствовать мне на каждом шагу. Вражда был того же мнения.
– И вы оба ошиблись. Значит, твой грандиозный план, твое мастерское «видение» будущего было просто неверным.
– Я… я… – Таравангиан потер лоб. – У меня сейчас не хватает ума объяснить. Вражда устроит все так, что победит независимо от того, какой выбор ты сделаешь. Зная это, я принял трудное решение спасти хотя бы один город.
– Я думаю, ты увидел шанс стать императором и воспользовался им. Ты хотел власти, Таравангиан, чтобы потом отказаться от нее. Ты хотел быть славным королем, который пожертвовал собой, чтобы защитить всех остальных. Ты всегда видел себя человеком, который должен нести бремя руководства.
– Потому что это правда.
– Потому что тебе это нравится.
– Если так, зачем я сдался? Почему позволил заточить себя в эту тюрьму?
– Потому что ты хочешь, чтобы тебя считали спасителем.
– Нет, – ответил Таравангиан. – Это потому, что я знал, что мои друзья и семья могут бежать, если я позволю тебе забрать меня. Я знал, что твой гнев обрушится на меня, а не на Харбрант. Уверен, ты уже выяснил, что те, кто знал о моих занятиях, больше не участвуют в управлении городом. Если бы ты напал на Харбрант, ты бы напал на невиновных.
– Я бы никогда так не поступил.
– Потому что у тебя есть я. Признай это.
Шквал его побери, все правда – и это разозлило Далинара настолько, что у его ног вскипел спрен гнева. Он не был заинтересован в возмездии в адрес Харбранта. Горожане, как и веденцы – как и сам Далинар, – оказались лишь пешками в замыслах Таравангиана.
– Я знаю, это трудно принять, – заметил старик. – Но моей целью никогда не была власть. Я всегда думал только о спасении тех, кого мог спасти.
– Я не могу спорить с этим, поскольку не знаю, что у тебя на уме, Таравангиан. Так что вместо этого я расскажу тебе кое-что, что знаю наверняка. Все могло сложиться иначе. Ты мог бы по-настоящему присоединиться к нам. Буря свидетельница, мне нетрудно представить себе мир, где ты дал обет Сияющего. Я представляю тебя лучшим правителем, чем я когда-либо сумел быть. Я чувствую, что ты был к этому очень близок.
– Нет, друг мой. Монарх не может давать такие клятвы и ожидать, что сможет их сдержать. Он должен понимать, что в любой момент может возникнуть нужда важнее.
– Если это так, то король не может быть нравственным человеком.
– Или можно быть нравственным и все же нарушать клятвы.
– Нет, Таравангиан, – сказал Далинар. – Нет, клятвы – это часть того, что определяет мораль. Хороший человек должен стремиться к цели, которую сам себе определил.
– Ты говоришь как истинный сын Танаваста, – заявил Таравангиан, сложив руки. – И я верю тебе, Далинар. Я верю, что ты думаешь именно то, что говоришь. Ты – человек Чести, воспитанный в соответствующем духе, сообразно религии, которую, быть может, и перевернул с ног на голову, но она сохранила власть над твоим разумом. Хотел бы я это похвалить. Возможно, был и другой путь. Возможно, было и другое решение. Но оно не связано с твоими клятвами, друг мой. И с коалицией благородных монархов – тоже. Оно связано с теми делами, в которых ты некогда знал толк.
– Нет, – сказал Далинар. – Есть справедливый путь к победе. Цели и средства должны соответствовать друг другу.
Таравангиан кивнул, как будто ждал именно такого ответа. Некоторое время они сидели молча, глядя на крошечный рубин. Далинару претила сама мысль о том, куда все зашло, – ведь этот спор подвел его к самой догматичной версии убеждений. Он знал, что в каждой позиции есть нюансы, но все же…
Согласование методов и целей было в самой основе того, чему он научился и кем пытался стать. Он должен был верить, что есть способ править, оставаясь при этом нравственным.
Далинар уставился на рубин, на мерцание красного света, напоминающее молнию Бури бурь. Он пришел сюда, ожидая схватки, но с удивлением понял, что скорее опечален, чем разгневан. Он чувствовал боль Таравангиана, его сожаление о том, что произошло. О том, что они оба потеряли.
Наконец Далинар встал.
– Ты всегда говорил, что быть королем – значит принимать боль.
– Признать, что ты должен делать то, чего не могут другие, – согласился Таравангиан. – Мучиться из-за решений, которые тебе пришлось принять, чтобы другие могли жить с чистой совестью. Знай, что я попрощался со всеми и намеренно сделал себя бесполезным для Вражды и моих бывших соотечественников. Ты не сможешь использовать мою жизнь как повод для торга.
– Зачем ты мне это говоришь? Как пленник ты бесполезен. Хочешь, чтобы тебя казнили?
– Просто хочу быть откровенным. У меня больше нет причин пытаться манипулировать тобой, Далинар. Я добился того, чего хотел. Можешь убить меня.
– Нет, Таравангиан. Ты жил своими убеждениями, какими бы ошибочными они ни были. Теперь я буду жить своими. И в конце, когда я столкнусь с Враждой и выиграю, ты это увидишь. Это будет мой тебе подарок.
– Боль от осознания своей неправоты?
– Ты недавно говорил, будто хочешь оказаться неправым. Если ты искренен – и речь никогда не шла о том, чтобы доказать свою правоту или обрести власть, – то в тот день мы обнимемся, зная, что все кончено. Как старые друзья.
Таравангиан посмотрел на него, и в его глазах стояли слезы.
– Значит, увидимся, – прошептал он. – И обнимемся.
Далинар кивнул и удалился, подхватив Сзета у двери. Задержался ненадолго, чтобы приказать стражникам принести Таравангиану побольше света и удобное кресло.
Когда они уходили, Сзет заговорил у него за спиной:
– Не верь его лжи. Он делает вид, что перестал интриговать, но это не так. Он всегда что-то замышляет.
Далинар взглянул на своего стойкого телохранителя. Сзет редко высказывал свое мнение.
– Я ему не доверяю, – признался Далинар. – Всякий разговор с этим человеком заканчивается тем, что я не могу выкинуть его слова из головы. Это была одна из причин, по которым я и не хотел сюда приходить.
– Ты мудр, – сказал Сзет и на этом, похоже, решил закончить беседу.

67. Песнь камней

Не скорби о том, что случилось. Эта тетрадь была нашей общей мечтой, которая сама по себе прекрасна. Она доказательство истинности моих намерений, пусть даже проект был изначально обречен. 
Из «Ритма войны», с. 27 

Венли мчалась по коридорам Уритиру, протискиваясь через группы человеков, которые были слишком медлительны, чтобы убраться с дороги. Запыхавшись от бега, она остановилась рядом с балконом и выглянула наружу.
Эта песня… Эта песня напомнила ей голос матери.
Но это была, конечно, не она. Фемалена, которая сидела на балконе – ткала циновку и пела в ритме мира, – не была Джакслим. Не те узоры на красной коже, волосы слишком короткие. Венли прислонилась к каменному дверному проему; остальные на балконе заметили ее, и голос фемалены оборвался. Она взглянула на Венли и загудела в ритме тревоги.
Разочарованная, Венли повернулась и пошла прочь. Оставалось надеяться, что она их не испугала. Царственный в таком смятенном виде, должно быть, производит сильное впечатление.
Тимбре затрепетала внутри ее.
– Я все время слышу ее песни, – призналась Венли. – В голосах людей, мимо которых прохожу. Я все время вспоминаю те дни, когда пела с ней. Я скучаю по тем временам, Тимбре. Жизнь тогда была такой простой.
Спрен начала пульсировать в ритме потери.
– Она уже почти утратила разум, когда случилось мое предательство, – ответила Венли на ее вопрос. – Отчасти я думаю, это было милосердием, ведь она ничего не понимала. Но я… В конце концов ее сгубили бури. Она была с теми, кто сбежал, но они ушли в ущелья. А потом… мы сделали то, что сделали. Наводнение, которое обрушилось на Равнины в тот день… Тимбре, она утонула. Она погибла от моей руки, как если бы я ударила ее ножом.
Маленькая подруга снова затрепетала, утешая. Она считала, что Венли нельзя полностью винить за то, что она сделала, поскольку формы повлияли на ее разум. Но Венли сама выбрала именно эти формы.
Она часто вспоминала те первые дни после освобождения Улима. Да, ее эмоции изменились. Она все больше и больше поддавалась своим амбициям. Но в то же время она не реагировала так, как Эшонай, которая, казалось, стала совершенно другой личностью, приняв форму власти. Венли почему-то казалась более стойкой. В большей степени собой, независимо от формы.
Можно было настроиться на ритм радости – выходит, вот почему ей удалось не покориться Вражде целиком и полностью. Но тогда Венли сама несла ответственность за свои поступки. Она не могла винить спренов или формы. Она сама отдала те приказы.
Тимбре пульсировала: «Я помогла».
И… да, так оно и было. После появления компаньонки Венли стала сильнее, смогла сопротивляться.
– Спасибо, – сказала Венли. – За эту помощь и за то, что ты продолжаешь делать. Я не достойна твоей веры. Но спасибо.
Тимбре пульсировала. Сегодня был тот самый день. Рабониэль проводила все свое время с Навани и, казалось, полностью наслаждалась сложным процессом манипулирования бывшей королевой. Это предоставило Венли свободу. Она припрятала мешочек с самосветами, некоторые с пустосветом, некоторые с буресветом.
Сегодня она проверит, что на самом деле означает быть на пути Сияния.
Она уже выбрала место для практики. Из утренних донесений Венли узнала, что разведчики Преследователя тщательно прочесывают пятнадцатый этаж. Большинство солдат Рабониэли были заняты наблюдением за человеками и не часто отваживались подниматься на верхние этажи. Поэтому Венли выбрала восьмой – место, которое Преследователь уже обыскал, но оно было далеко от заселенных зон.
Башня наверху была безмолвна и странно напоминала ей пропасти на Расколотых равнинах. Эти каменные ямы также были местом, где легко забыть о существовании солнца – но можно полюбоваться блистающим прекрасным камнем.
Она провела пальцами по стене, ожидая почувствовать неровности от ярких линий слоев, но та была гладкой. Как стены ущелий, на самом-то деле. Ее мать умерла в тех ямах. Вероятно, в ужасе, не в состоянии понять, что происходит, когда хлынула вода, и…
Венли настроилась на ритм потерь и положила на пол свой мешочек со сферами. Сначала она достала буресветную сферу, потом заглянула в Шейдсмар. Она больше не видела спрена пустоты, которого заметила возле камеры Рлайна, хотя внимательно наблюдала за ним последние несколько дней. В конце концов она отвела Рлайна к лекарю и его жене и поручила всем троим ухаживать за павшими Сияющими.
Шейдсмар не выявил спренов пустоты, прячущихся внутри кремлецов, так что она неохотно вернулась в Физическую реальность и вдохнула немного буресвета. Она умела это делать – несколько месяцев практиковалась с Тимбре.
Буресвет действовал не так, как пустосвет. Вместо того чтобы проникнуть в ее светсердце, он распространился по всему телу. Она чувствовала, как он бушует, – ощущение было скорее причудливое, чем неприятное.
Она прижала руку к каменной стене.
– Ты помнишь, как мы делали это в прошлый раз? – спросила она Тимбре.
Маленький спрен неуверенно затрепетал. Это было много месяцев назад и привлекло внимание спренов тайны, поэтому они быстро остановились. Казалось, однако, что Венли нужно было всего лишь прижать руку к стене, и ее силы начинали действовать.
Тимбре затрепетала сильнее. Она сомневалась, что с буресветом что-нибудь получится, когда защита башни работает. И в самом деле, когда Венли попыталась сделать хоть что-то, она почувствовала себя так, словно ее окружала невидимая стена.
Она не могла запихнуть буресвет в свое светсердце, чтобы хранить его там – внутри уже сидел пустотный спрен. Поэтому Венли позволила свету погаснуть самому, выдохнув, чтобы ускорить процесс. Затем достала сферу с пустосветом. Она могла получить такие без особых проблем, но не осмеливалась петь Песню молитвы, чтобы создать их самостоятельно. Она боялась привлечь внимание Вражды; он, казалось, игнорировал ее в последнее время, и она предпочла бы, чтобы так и оставалось.
Тимбре ободряюще пульсировала.
– Ты уверена? – спросила Венли. – Мне почему-то кажется неправильным использовать его силу, чтобы подпитывать наши способности.
Пульсирующий ответ спрена был прагматичным. В самом деле, они использовали пустосвет каждый день – его толика хранилась в светсердце, – чтобы питать переводческие способности Венли. Она не знала, была ли ее способность использовать пустосвет для сил Сияющей вызвана тем фактом, что она была Царственной, или любой певец, имеющий узы со спреном, мог бы сделать то же самое.
Сегодня она втянула пустосвет, как буресвет, и он полностью наполнил ее светсердце. Пустосвет не заставлял ее двигаться или действовать, как это делал буресвет. Вместо этого он воспламенил ее эмоции, в данном случае сделав еще более подозрительной, поэтому она снова проверила Шейдсмар. По-прежнему тревожиться было не о чем.
Она прижала руку к стене и попыталась прощупать камень. Не пальцами. Душой.
Камень ответил. Казалось, он шевелится, как человек, пробуждающийся от глубокого сна.
«Привет, – сказал он, и звуки были протяжными. Она не столько услышала это слово, сколько почувствовала его. – Мы… тебя знаем».
– Я Венли, – сказала она. – Из слушателей.
Камни задрожали. Они разговаривали одним голосом, но ей казалось, что это множество голосов накладываются друг на друга. Не голос башни, а голоса множества различных камней вокруг нее. Стены, потолок, пол.
«Сияющая, – сказали камни. – Нам… не хватало твоего прикосновения, Сияющая. Но что это такое? Что это за звук, что за нота?»
– Пустосвет, – призналась Венли.
«Знакомый звук, – ответили камни. – Дитя древних. Друг, ты вернулась, чтобы снова спеть нашу песню?»
– Какую песню? – спросила Венли.
Камень рядом с ее рукой пошел волнами, как рябь на поверхности пруда. Сквозь Венли прошла волна звука, которая начала пульсировать, создавая ритм, которого она никогда не слышала, но каким-то образом всегда знала. Глубокий, звучный ритм, древний, как ядро Рошара.
Вся стена последовала примеру, затем потолок и пол, окружая ее красивым ритмом, настроенным на чистый тон. Тимбре с ликованием присоединилась – и тело Венли тоже настроилось в унисон ритму, она почувствовала, как он гудит в ней, вибрируя от панциря до костей.
Она ахнула, затем прижала другую руку к камню, желая ощутить песню кожей. В этой песне таились неизъяснимые правота и совершенство.
«О, шквал, – подумала она. – О, ритмы древние и новые. Мое место здесь».
Ее место здесь!
До сих пор все, что она делала с Тимбре, было случайным, импульсивным. Она принимала какое-нибудь решение, но никогда не чувствовала, что заслуживает результата. Это больше походило на путь, на который она попала не по своей воле и продолжала идти, потому что он был лучше прочих вариантов.
Но теперь… ее место здесь.
«Вспомни», – сказали камни.
Поверхность перед ней перестала колыхаться и начала принимать некие очертания. Маленькие каменные домики с фигурками, стоящими рядом. У всего была форма. Она слышала, как они поют.
Она видела их. Древние люди, Певцы Зари, обрабатывали камень. Создавали города, инструменты. Им не нужны были ни духозаклинатели, ни кузницы. Они погружали в камень куски дерева и получали топоры. Пальцами придавали форму чашам. Все это время камень пел им.
«Почувствуй меня, придающая форму. Твори из меня. Мы – одно целое. Камень меняет твою жизнь так же, как ты меняешь камень. Добро пожаловать домой, дитя древних».
– Как? – спросила Венли. – Тогда Сияющих не существовало. Спрены не связывались с нами узами… верно?
«Все новое, – пели камни, – но новое делается из старого, и старые народы рождают новое. Старые камни помнят».
Вибрации затихли, переходя от мощных толчков к мелкой ряби, к спокойствию. Дома и люди снова превратились в обычный каменный пол, хотя рисунок слоев изменился. Словно эхо прежних вибраций.
Венли опустилась на колени. Через несколько минут, тяжело дыша, она поняла, что израсходовала весь пустосвет. Она порылась в своем мешке и обнаружила, что все ее сферы пусты, за исключением одной марки. Она потратила запас с пугающей скоростью. Но эта песня, этот момент единения, безусловно, стоили того.
Она втянула содержимое марки, затем нерешительно снова приложила руку к стене. Она чувствовала, как камень, готовый и податливый, ободряет ее и зовет «придающей форму». Она выпустила пустосвет, и он наполнил ее руку, заставляя светиться фиолетово-черным. Когда она надавила большим пальцем на камень, тот будто превратился в глину.
Венли вдавила ладонь, оставляя на стене отпечаток и чувствуя далекий – но явный – ритм. Она оторвала кусок и покатала в ладонях, превратила в шар. Материал сделался достаточно вязким, и стоило об этом подумать, как он растаял совсем. Венли разжала пальцы – каменный шар ударился о пол, вновь твердый, однако хранящий на себе отпечатки ее пальцев.
Она подняла его и прижала обратно к стене, где он слился с остальным камнем, как будто его никогда и не отрывали.
Закончив, она ненадолго погрузилась в раздумья.
– Я хочу этого, Тимбре. Мне это нужно.
Спрен возбужденно загудела.
– Что значит «они»? – спросила Венли.
Подняв глаза, она заметила свет в коридоре. Она настроилась на ритм волнения, но затем огни приблизились. Три маленьких спрена были похожи на Тимбре: в форме комет с хвостами из пульсирующих, светящихся колец.
– Это опасно, – прошипела Венли с упреком. – Они не должны быть здесь. Спрены пустоты их уничтожат, если увидят.
Тимбре затрепетала: спрена нельзя уничтожить. Если его рассечь осколочным клинком, он примет прежнюю форму. Венли, однако, не была так уверена. Конечно, Сплавленные могли сделать что-то нехорошее. Заманить их в банку? Запереть?
Тимбре настаивала, что в таком случае они просто растворятся в Шейдсмаре и будут свободны. Что бы она ни говорила, риск существовал. Эти спрены казались более… бодрыми, чем Венли ожидала. Они с любопытством вертелись вокруг нее.
– Разве ты не говорила, что спренам для осознания себя в Физической реальности нужны узы? Якорь?
Объяснение Тимбре прозвучало слегка пристыженно. Они стремились связать себя узами с друзьями Венли, ее оруженосцами. Это дало бы спренам доступ к мыслительным процессам и стабильности в Физической реальности. Их якорем была сама Венли.
Она кивнула.
– Скажи им, пусть пока убираются из башни. Если мои друзья начнут внезапно проявлять способности Сияющих, а камень станет петь там, где это увидит кто-то еще, мы можем оказаться в серьезной беде.
Тимбре вызывающе затрепетала. «Как долго?»
– Пока я не найду выход из этой передряги, – сказала Венли. Она прижала руку к стене, прислушиваясь к мягкому, довольному гудению камней. – Я как ребенок, делающий первые шаги. Но это может быть ответ, который нам нужен. Если я смогу вылепить выход через разрушенные туннели внизу, мы сумеем незаметно выбраться. Может быть, нам даже удастся сделать вид, что мы погибли при новом обвале, и это прикроет наш побег.
Тимбре пульсировала, подбадривая.
– Ты права, – сказала Венли. – У нас может получиться. Но надо действовать медленно и осторожно. Я спешила найти новые формы, и это обернулось катастрофой. На этот раз я все сделаю правильно.

68. Одна семья

Восемь лет назад

Эшонай сопровождала мать в бурю.
Вместе они шли все дальше в электрическую темноту, и Эшонай несла большой деревянный щит, чтобы защитить от ветра мать, а та прижимала к груди ярко-оранжевый самосвет. Мощные порывы ветра пытались вырвать щит из рук Эшонай, и спрены ветра, хихикая, проносились мимо.
Эшонай и ее мать прошли мимо других слушателей, несущих похожие самосветы. Маленькие вспышки света посреди буйства стихий. Как души умерших, которые, по слухам, бродят во время бурь в поисках светсердец, чтобы в них поселиться.
Эшонай настроилась на ритм ужасов, который с каждым тактом как будто пронзал разум. За себя она не боялась, но мать в последнее время стала такой хрупкой…
Хотя многие стояли на открытом месте, Эшонай повела мать к лощине, которую выбрала раньше. Даже здесь проливной дождь как будто пытался проникнуть под кожу. Спрены дождя на вершине хребта колыхались в унисон с яростным ураганом, – казалось, они танцевали.
Эшонай съежилась рядом с матерью, не слыша ритма, который напевала фемалена. Свет камня, однако, озарил ухмылку на лице Джакслим.
Ухмылку?
– Напоминает мне о том, как мы с твоим отцом вышли вместе! – крикнула Джакслим дочери сквозь шум ветра. – Мы решили не оставлять это на волю судьбы – один из нас мог измениться, а другой – нет! Я до сих пор помню ту причудливую страсть, которую испытала, когда впервые изменилась. Ты слишком боишься этого, Эшонай! Ты же понимаешь, я хочу внуков.
– Нам обязательно говорить об этом сейчас? – сердито спросила Эшонай. – Держи камень. Прими новую форму! Подумай о ней, а не о бракоформе.
Вот только такого позора им и не хватало.
– Спрены жизни не интересуются старыми развалинами, – сказала ее мать. – Приятно снова оказаться тут! Я уже начала думать, что просто зачахну…
Вместе они прижались к скале, Эшонай использовала свой щит как импровизированную крышу, чтобы защититься от дождя. Неизвестно, сколько времени потребуется для начала трансформации. Сама Эшонай приняла новую форму лишь однажды, в детстве – когда отец в нужный час помог ей принять трудоформу.
Дети не нуждались в форме, их и без нее переполняла энергия жизни – но если они не принимали форму после полового созревания на седьмом или восьмом году, то застревали в тупоформе. Она была, по сути, низшей версией бракоформы.
Сегодня буря тянулась долго, и рука Эшонай начала болеть от тяжести щита.
– Что-нибудь чувствуешь? – спросила она у матери.
– Еще нет! Я не знаю правильного образа мыслей.
– Настройся на смелый ритм! – сказала Эшонай. Вот что велела им Венли. – Уверенность или возбуждение!
– Я пытаюсь! Я…
Слова матери затерялись в раскате грома, который обрушился на них с такой силой, что сами камни содрогнулись, а у Эшонай застучали зубы. А может, это было от холода. Обычно холодная погода ее не беспокоила – трудоформа хорошо подходила для таких условий, – но ледяная дождевая вода просочилась сквозь промасленную куртку и теперь струйками текла вдоль хребта.
Она настроилась на ритм решимости, удерживая щит на месте. Она защитит свою мать. Джакслим часто жаловалась, что Эшонай ненадежна, склонна к фантазиям, но это неправда. Ее исследования мира – трудная работа. Полезная работа. Она не была ни ненадежной, ни ленивой.
Пусть мать увидит это. Эшонай держала щит, бросая вызов дождю – и самому Укротителю бурь. Прижимая к себе мать, согревая ее. Она не слабая. Она крепкая. Надежная. Решительная!
Самосвет в руках матери засветился ярче. «Наконец-то!» – подумала Эшонай и отодвинулась, чтобы у Джакслим было больше пространства для трансформации, переделки ее души – главного связующего звена между слушателем и самим Рошаром.
Эшонай не должна была удивляться, когда свет вырвался из камня и был поглощен – как вода, спешащая наполнить пустой сосуд, – ее собственным сердцем. И все же она удивилась. Эшонай ахнула, ритмы нарушились и исчезли – все, кроме одного, ошеломляющего звука, которого она никогда раньше не слышала. Это был величественный, ровный тон. Не ритм. Чистая нота.
Гордый, громче грома. Звук стал для нее всем, когда ее предыдущий спрен – крошечный гравитационный спрен – был выброшен из светсердца.
Чистый тон Чести зазвучал в ее ушах. Она уронила щит, и тот улетел в темное небо. Ее не должны были забирать, но в данный момент ей было все равно. Это превращение было чудесным. В нем к ней вернулась жизненно важная часть слушателей.
Они нуждались в большем, чем имели. Нуждались!
Это… это было правильно. Она приняла перемену.
И весь Рошар замер, чтобы пропеть давно утраченную ноту Чести.

Эшонай пришла в себя, лежа в луже дождевой воды, мутной от кремной примеси. Рядом с ней колыхался одинокий спрен дождя, глядя единственным глазом на тучи и шевеля лапками.
Она села и окинула взглядом свою изодранную одежду. Мать покинула Эшонай в какой-то момент во время бури, крича, что ей нужно укрыться. Эшонай была слишком поглощена этим тоном и новой трансформацией, чтобы пойти с ней.
Она подняла руку и обнаружила, что пальцы стали толстыми, мясистыми, а на тыльной стороне ладони и предплечье появился панцирь, похожий на стальную броню человеков. Он покрывал все ее тело, от ног до макушки. Волос не было. Только твердый панцирь.
Перемена разорвала ее рубашку и куртку, оставив лишь юбку – и та порвалась на талии, так что едва держалась на теле. Она встала, и даже это простое действие показалось ей другим, не тем, что раньше. Неожиданная сила как будто подбросила Эшонай. Она споткнулась, потом ахнула, настроившись на ритм благоговения.
– Эшонай! – раздался незнакомый голос.
Она нахмурилась: чудовищная фигура в красновато-оранжевом панцире перешагнула через обломки, разбросанные бурей. Незнакомец неловко повязал плащ на талии: очевидно, тоже оказался раздетым. Она настроилась на ритм веселья, хотя мален не выглядел глупо. Казалось невозможным, чтобы такая динамичная, мускулистая фигура могла выглядеть глупо. Ей хотелось бы знать ритм более величественный, чем благоговение. И… она тоже так выглядела?
– Эшонай, – сказал мален своим глубоким голосом. – Ты можешь в это поверить? Я чувствую, что могу подпрыгнуть до облаков!
Она не узнавала голос… но узор мраморной кожи был ей знаком. И черты лица, хотя теперь и прикрытые панцирным шлемом, напоминали…
– Тьюд? – спросила она и снова ахнула. – Мой голос!
– Я знаю, – сказал он. – Если ты когда-нибудь хотела петь на низких тонах, Эшонай, кажется, мы нашли для этого идеальную форму!
Она огляделась вокруг и увидела несколько других слушателей в мощных доспехах. Их была добрая дюжина, все пели в ритме благоговения. Хотя Венли предоставила около двух десятков драгоценных камней, похоже, не все добровольцы приняли новую форму. Неудивительно. Им потребуется время и практика, чтобы определить правильный образ мыслей.
– Ты тоже была потрясена? – сказала Дианиль, подходя. Ее голос стал таким же глубоким, как сейчас у Эшонай, но завиток черного мрамора на лбу виднелся отчетливо. – Я чувствовала непреодолимую потребность встать посреди бури и купаться в этом звуке.
– Есть песни тех, кто впервые принял трудоформу, – сказала Эшонай. – Мне кажется, они упоминают похожий опыт: излияние силы, удивительная нота, принадлежащая исключительно Культивации.
– Рошар поет, – сказал Тьюд, – и приветствует нас.
Их собралось двенадцать, и хотя она не всех знала одинаково, между ними возникла мгновенная… связь. Товарищество. Они по очереди прыгали, проверяя, кто сможет подняться выше, пели в ритме радости, дурачились, как кучка детей с новой игрушкой. Эшонай швырнула камень, он взлетел на невероятную высоту. Она даже привлекла спренов славы с развевающимися хвостами и длинными крыльями.
Пока остальные выбирали камни, чтобы попытаться превзойти ее бросок, она услышала неуместный звук. Барабаны? Да, это были боевые барабаны, сигнализирующие о налете на город.
Остальные собрались вокруг нее, напевая в ритме замешательства. Нападение одной из других семей? Сейчас?
Эшонай хотелось рассмеяться.
– Они что, сошли с ума? – спросил Тьюд.
– Они не знают, что мы сделали, – сказала Эшонай, оглядывая плоское каменное пространство за городом, где они встретились один на один с Великой бурей.
Многие слушатели только сейчас выбирались из укромных трещин в земле.
Их лучшие воины, однако, оставались в городе в небольших, крепких зданиях, построенных там. Семьи частенько претендовали на город сразу после бури. Это был один из лучших моментов для атаки, если, конечно, сумеешь собрать силы достаточно быстро.
– Это будет весело, – с волнением сказала Мелу.
– Не знаю, правильно ли так думать, – сказала Эшонай, хотя чувствовала то же самое рвение. Желание помчаться вперед. – Хотя… если мы сможем прибыть до того, как они закончат хвастаться…
Остальные с ухмылками настроились кто на веселье, кто на возбуждение. Эшонай шла впереди, не обращая внимания на оклики тех, кто покидал буревые убежища. Нужно было заняться более неотложным делом.
Когда они приблизились к городу, она увидела, что атакующая семья собралась за воротами, трясет копьями, дерзит и насмехается. Разумеется, они были одеты в белое. Это был знак того, что происходит нападение, а не запрос на торговлю или другое взаимодействие.
Пока продолжалось хвастовство, настоящая битва еще не началась. Эшонай участвовала в нескольких битвах за города, когда ее семья пыталась претендовать на один из них, и это всегда было неприятное событие – хуже всего оказалось то сражение, когда с каждой стороны погибло больше десятка слушателей.
Ну что ж, сегодня они все увидят…
Она остановилась, подняв руку, приказывая остальным сделать то же самое. Они подчинились – хотя в глубине души Эшонай недоумевала, почему решила взять на себя ответственность. Это просто показалось естественным.
Они приближались к трещине в стене, окружающей город. Эта стена, возможно, когда-то выглядела грандиозно, однако сохранились лишь намеки на ее былое величие. Бо́льшая часть обветшала, кое-где виднелись внушительные дыры.
В тени шевельнулась фигура. Она выглядела зловещей, опасной – но шагнула на свет и взмахом руки пригласила их подойти. Это оказалась Венли. Как ей удалось так быстро добраться до города?
Эшонай приблизилась, и Венли медленно, неторопливо оглядела ее с ног до головы. На заднем плане били барабаны, подгоняя Эшонай вперед. И все же во взгляде сестры она почувствовала что-то…
– Сработало, – сказала Венли. – Хвала древним бурям за это. Хорошо выглядишь, сестра. Полна силы и готова воевать.
– Это не моя суть. – Эшонай указала на форму. – Но я испытываю определенный… трепет оттого, что стала такой.
– Иди к Шарефелю, – сказала Венли. – Он ждет тебя.
– Барабаны… – начала Эшонай.
– Враг еще некоторое время будет выкрикивать оскорбления, – возразила Венли. – Иди к Шарефелю.
Шарефель был осколочником их семьи. По традиции после отвоевания города побежденная семья отдавала свои осколки победителям, чтобы те их сберегли.
– Венли, – сказала Эшонай. – Мы не применяем осколки против других слушателей. Они предназначены только для охоты.
– О, сестра, – в ритме веселья сказала Венли, обойдя ее, а затем осмотрев Тьюда и остальных. – Если у нас есть хоть какая-то надежда противостоять человеческому племени, когда оно неизбежно обратится против нас, мы должны быть готовы применить оружие, которым были благословлены.
Эшонай хотела настроиться на ритм упрека от такого предложения, но вспомнила, что говорил ей Далинар Холин. Если слушатели не объединятся, они действительно станут легкой добычей.
– Я хочу драться, – в ритме волнения сказала Мелу, и спрен предвкушения – похожий на длинное знамя, соединенное со сферой у земли, – запрыгал позади нее.
– Я думаю, стоит попытаться никого не убивать, – произнес Тьюд в ритме размышлений. – С этой формой… По-моему, это было бы несправедливо.
– Возьми осколки, – настаивала Венли. – Покажи им, как опасно приближаться к нам и вызывать на битву.
Эшонай протиснулась мимо сестры, остальные последовали за ней, включая саму Венли. Эшонай не собиралась использовать осколки против своего народа, но, возможно, и впрямь стоило навестить Шарефеля. Она петляла по городу, минуя кремные лужи и лозы, протянувшиеся от камнепочек, чтобы впитывать влагу.
Хижина осколочника находилась у передней стены, рядом с барабанами. Это было одно из самых крепких строений в городе, которое поддерживали в хорошем состоянии. Сегодня дверь была гостеприимно открыта. Эшонай шагнула в дверной проем.
– А… – раздался тихий голос в ритме потерь. – Значит, это правда. У нас снова есть воины.
Эшонай шагнула вперед и увидела сидящего пожилого слушателя, свет из дверного проема освещал узор его почти черной кожи. Чувствуя, что так надо, хотя и не совсем понимая почему, она опустилась перед ним на колени.
– Я долго пел старые песни, – проговорил Шарефель, – мечтая об этом дне. Я всегда думал, что найду боеформу сам. Как? Какой спрен?
– Спрен боли, – сказала Эшонай.
– Они убегают во время бурь.
– Мы захватили их, – сказала Эшонай, когда в комнату вошли еще двое, словно грозные тени. – Используя метод человеков.
– А-а… – протянул он. – Тогда я тоже попробую, во время следующей бури. Но это новая эра, и она заслуживает нового осколочника. Кто из вас возьмет мои осколки? Кто из вас может нести это бремя и эту славу?
Группа замерла. Не во всех семьях были осколочники; у слушателей имелось только восемь комплектов. Те, кто владел надлежащими восемью городами, были благословлены ими, чтобы использовать только в охоте против большепанцирников. Это были редкие события, когда многие семьи собирались вместе, чтобы добыть светсердце для выращивания урожая, а затем устроить пир, поедая мясо убитого зверя.
Похоже, у их осколков теперь… другое будущее.
«Если люди обнаружат, что они у нас есть, – подумала Эшонай, – войны не миновать».
– Отдай осколки мне, – заявила Мелу в ритме возбуждения.
Она шагнула вперед, но Тьюд положил руку на ее нагрудную броневую пластину, словно удерживая. Она загудела в ритме предательства, а он – раздражения. Они бросали друг другу вызов.
Дела быстро могли принять дурной оборот.
– Нет! – сказала Эшонай. – Нет, никто из нас их не возьмет. Никто из нас не готов.
Она посмотрела на пожилого осколочника.
– Оставь их себе. С доспехом ты крепок, как любой воин, Шарефель. Я просто прошу тебя пойти с нами сегодня.
Барабаны перестали звучать.
– Я не стану поднимать клинок против других слушателей, – сказал Шарефель в ритме скепсиса.
– В этом нет необходимости, – заверила Эшонай. – Нашей целью сегодня будет не победа в битве, а обещание нового начала.

Вскоре они вышли из города. Некогда в проеме были створки ворот, но слушатели не могли создавать деревянные чудеса такого масштаба. По крайней мере, пока.
Битва уже началась, хотя до рукопашной дело еще не дошло. Воины ее семьи выступали вперед и бросали копья, а другая семья уклонялась. Потом атакующая семья должна была вернуть копья. Если кто-то был ранен, одна сторона могла отступить и отказаться от боя. Если нет, то в конце концов они должны были перейти к ближнему бою.
Спрены всевозможных разновидностей, привлеченные этим событием, бегали и летали по периметру сражения. Лучники семьи Эшонай держались в стороне, их численность была призвана напугать противника, хотя они не использовали свое оружие. Луки были слишком смертоносны и слишком точны, чтобы применять их против других слушателей.
Увы, иной раз в пылу сражения традиции нарушались. Обычные стычки превращались в жуткие кровавые побоища. Эшонай в подобном не участвовала, но в детстве ей случилось увидеть, чем обернулся неудачный штурм другого города.
Но вот появились боеформы в сопровождении полного осколочника в блестящем доспехе, и обе стороны застыли. Семья Эшонай расступилась, напевая то ли в ритме благоговения, то ли в ритме волнения.
Эшонай, как и несколько других, была вооружена копьем. Они остановились в центре поля. Противоборствующая семья отпрянула назад, их воины размахивали копьями. Их позы – и пение, что смогла разобрать Эшонай, – были полны ужаса.
– Мы заново открыли боеформу, – крикнула Эшонай в ритме радости. Она выбрала манящий ритм, а не рассерженный. – Присоединяйтесь к нам. Приходите в наш город, живите с нами. Мы поделимся нашими знаниями!
Остальные отпрянули еще дальше. Один из них крикнул в ритме упрека:
– Вы нас поглотите! Сделаете рабами. Мы больше не будем самостоятельной семьей.
– Мы все одна семья! – ответила Эшонай. – Боишься, что тебя сделают рабом? Ты видел бедные рабоформы, которые служат человекам? Видел доспехи человеков, их оружие? Видел, как тонка их одежда, какие они создали повозки? Ты не сможешь этому противостоять. Я не смогу. Но вместе мы могли бы! На Равнинах десятки тысяч слушателей. Когда человеки вернутся, пусть они увидят единую нацию, а не кучку враждующих племен.
Она указала на другие боеформы, затем позволила взгляду задержаться на Шарефеле в его осколочной броне.
– Мы не будем драться с вами сегодня, – продолжила Эшонай, поворачиваясь к вражеской семье. – Сегодня никто из этой семьи не станет с вами драться. Но если кто-то из вас будет упорствовать, вы познаете на себе истинную мощь этой формы. Далее мы обратимся к семье Живых Песен. Вы можете стать первыми, кто присоединится к нашей новой нации, и на протяжении поколений вас будут восхвалять за мудрость. Или же оставайтесь последними – и придете выклянчивать себе местечко, когда наш союз будет почти завершен.
Она подняла копье, метнула его – и сама поразилась силе броска. Оно взмыло над вражеским семейством и исчезло вдали. Она услышала, как некоторые из них запели в ритме ужасов.
Она кивнула остальным, и они вместе вернулись в город. Иные казались раздосадованными. Они хотели битвы, жаждали проверить свои способности. До сих пор она не встречала слушателей, проявляющих кровожадность, и не чувствовала, чтобы эта форма изменила ее так сильно, – и все-таки, стоило признать, ее тоже обуревало нетерпение.
– Надо потренироваться, – сказала она товарищам. – Направить агрессию в нужное русло.
– Звучит замечательно, – сказал Тьюд.
– Главное, чтобы мы этим занялись на глазах у всех, – раздраженно прибавила Мелу. – Хочу, чтобы они поняли, как легко я могла бы расколоть им черепа. – Она посмотрела на Эшонай. – Но… все прошло хорошо. Наверное, я рада, что мне не пришлось никого разрывать на части.
– Как ты научилась произносить речи? – раздался вопрос откуда-то сзади. – Разговаривая с деревьями в глуши?
– Я не отшельница, Долимид, – ответила Эшонай в ритме раздражения. – Мне просто нравится свобода как идея. Не хочу сидеть взаперти. Того, кто не высовывает носа за пределы своих земель, можно застать врасплох. Если бы мы просто исследовали окрестности, нам бы не пришлось сейчас так спешить с объединением семей – кто мне возразит? Если бы не наша трусость, мы бы начали готовиться к встрече с человеками еще несколько поколений назад.
Остальные загудели в ритме утешения. Они все понимали. Почему Эшонай раньше с таким трудом удавалось убеждать соплеменников? Была ли теперешняя легкость вызвана связью, которую она чувствовала с этими слушателями, первыми боеформами?
Эта форма могла научить ее стольким вещам, позволить провести столько экспериментов. Она почувствовала, что ее шаг стал пружинистым. Возможно, это была лучшая форма для исследования мира – можно перепрыгивать препятствия, бегать быстрее. Так много возможностей.
Они вошли в город. Воины ее семьи – те, кто бросал свои копья, – рысью следовали позади, немедленно признав власть боеформ. Когда они проходили мимо хижины Шарефеля, Эшонай снова увидела Венли, притаившуюся в тени. В каком-то смысле это была ее победа.
Эшонай, вероятно, должна была пойти поздравить сестру, но не могла заставить себя сделать это. Венли не нуждалась в песнях восхваления. Она и так была достаточно надменной.
Вместо этого Эшонай повела группу к буревому убежищу, откуда выходили остальные члены их семьи. Каждый должен был полюбоваться новой формой вблизи.

69. Чистые тоны Рошара

Пришло время поработать в уединении. 
Из «Ритма войны», с. 27 

Навани ударила по камертону и прикоснулась им к светящемуся бриллианту. Когда она отодвинула инструмент от самосвета, за ним потянулась тончайшая светящаяся линия; бывшая королева коснулась камертоном пустого бриллианта – и буресвет потек в него. Передача продолжалась до тех пор, пока камертон заставлял вибрировать второй камень.
«Иногда я думаю о нем как о газе, – подумала она, делая заметки о скорости потока. – А иногда – как о жидкости. Я продолжаю колебаться между тем и другим, пытаясь сделать выбор, но оба варианта обязаны оказаться неправильными. Буресвет – это нечто иное, обладающее некоторыми свойствами как жидкости, так и газа».
После завершения контрольного эксперимента – и подсчета времени, которое ушло на перетекание буресвета, – она поставила другой, настоящий. Она устроила его в большом стальном ящике, созданном ее учеными специально для опасных опытов; он был определенной формы, духозаклятый, с оконцем из толстого стекла. Она заставила врагов притащить его из коридора снаружи, а затем взгромоздить на стол.
Она сомневалась, что это спасет ее от потенциального взрыва, но так как у ящика не было крышки, сила разрушения должна была пойти вверх – и пока Навани находилась ниже и наблюдала через смотровое окно, это должно было послужить достаточной защитой.
Это было лучшее, что она могла сделать в подобных трудных обстоятельствах. Она сказала певцам, что принимает обычные меры предосторожности, и постаралась не показать им, что ожидает взрыва. По правде говоря, его и впрямь не стоило бояться – ведь сфера, которая убила ее ученых, была заряжена чем-то другим. Навани пока что не понимала, чем именно. В глубине души она была убеждена, что смешение пустотного и буревого света спровоцирует не взрыв, а возникновение новой разновидности света. Чего-то похожего на башнесвет.
Она начала следующий эксперимент так же, как и предыдущий: извлекла буресвет из одного бриллианта и направила к другому. Затем, взяв щипцами камень, заряженный пустосветом, осторожно поместила его в самый центр потока, между бриллиантом с буресветом и камертоном.
Буресвет вообще не отреагировал на пустосветный бриллиант. Он просто струился вокруг темного камня и продолжал перетекать к бриллианту-сосуду. Когда звучание камертона затихло, поток ослабел. Когда он совсем замолчал, буресвет, висевший в воздухе между двумя бриллиантами, вспыхнул и исчез.
Ну, она и не ожидала получить результат так быстро. Теперь новый опыт, получше. Несколько дней Навани трудилась над единственной гипотезой: если буресвет реагирует на звук, то пустосвет и башнесвет – тоже. Ей нужно было пройти ускоренный курс по теории музыки, чтобы как следует проверить эту идею.
Традиционный алетийский лад включал десять нот – или, если точнее, две квинты по пять. Он считался правильным и пристойным, все величайшие и самые знаменитые композиции основывались на этом звукоряде. Однако в мире существовали и другие лады, десятки альтернатив. Например, тайленцы предпочитали звукоряд из двенадцати тонов. Странное число, однако в математическом смысле двенадцать составляющих лада – они назывались «ступенями» – выглядели красиво.
Исследуя тон, создаваемый камертоном, Навани обнаружила нечто невероятное. В древности люди использовали трехнотную гамму, и сохранились лишь некоторые композиции, созданные на ее основе. Тон, который привлекал буресвет, был первой из трех нот этой древней гаммы. С некоторым усилием – потребовалось послать Сплавленного в Холинар через Врата, чтобы совершить набег на королевскую консерваторию, – она раздобыла камертоны для двух других нот. К ее радости, пустосвет откликнулся на последнюю из них.
Она не смогла найти в своих книгах никаких указаний на то, что люди когда-то знали о связи этих трех нот с тремя древними богами. Никто из ученых-алети, казалось, не ведал, что один из этих тонов может вызвать реакцию в буресвете, хотя Рабониэль после долгих расспросов призналась, что знала. Она удивилась тому, что Навани лишь недавно открыла для себя «чистые тоны Рошара», как их называла Сплавленная.
Навани пыталась петь в нужных тонах, но не смогла заставить свет откликнуться. Возможно, она не сумела достаточно хорошо подобрать высоту звука, потому что у Рабониэли это получалось – она пела, касалась пальцем одного самосвета и двигала им к другому, продолжая тянуть ту же самую ноту. Буресвет следовал за ее пальцем, как за камертоном.
Сегодня Рабониэль была занята другими делами, но Навани могла использовать камертоны, чтобы воспроизвести пение. Три тона: один для Чести, один для Вражды и один для Культивации. Однако воринизм поклонялся только Всемогущему, Чести.
Нет, теология подождет до следующего раза. А пока Навани поставила еще один опыт. Она создала потоки буресвета и пустосвета, вытягивая каждый из бриллианта в углу ящика, и заставила их пересечься. Два света натолкнулись друг на друга и закружились в месте встречи, но затем разделились и устремились к своим отдельным камертонам.
– Ладно, – сказала Навани, делая пометку в блокноте. – А как насчет этого?
Она взяла сперва частично пустой бриллиант пустосвета, а затем – полностью заряженный бриллиант с буресветом.
В фабриальной науке спрена захватывали, создавая самосвет с чем-то вроде вакуума внутри – из него вытягивали буресвет, оставляя сферу пустой и готовой всосать что угодно. Затем сфера притягивала ближайшего спрена, поскольку он состоял из света. Это действовало аналогично перепаду давления.
Частично опустошив сферу, Навани надеялась, что сможет залить в нее буресвет, который займет место, освобожденное пустосветом. Она ударила камертоном, запустила поток буресвета из первого бриллианта, затем попыталась заставить его войти во второй – с пустосветом, – вибрирующий в унисон со звучащей вилочкой.
К несчастью, когда она прикоснулась камертоном к пустосветному бриллианту, вибрация мгновенно прекратилась, тон оборвался; как будто погасла свеча, облитая водой. Она смогла заставить буресвет скопиться возле бриллианта с пустосветом, положив камертон рядом с ним; но даже когда пустосвет потек наружу – с теоретической точки зрения Навани создала в камне активный перепад давления, – самосвет все равно не желал всасывать буресвет. Это случилось лишь после того, как вместилище полностью очистилось от пустосвета.
– Действительно, как масло и вода, – сказала она, делая пометки.
Однако потоки не отталкивались друг от друга, соприкасаясь, и этот факт выглядел доказательством того, что они не противоположны друг другу.
Она встала и, отметив результаты этого эксперимента, пошла поговорить с Сородичем. Навани легко могла обмануть охранников, заставив их думать, что она просто прогуливается между книжными полками, чтобы прочесть один-два отрывка, по своему обыкновению. Сегодня она начала перебирать книги на задней полке, положив руку на жилу Сородича на стене.
– За нами следят?
«Я уже говорило тебе, – сказал Сородич. – Спрен пустоты не может быть невидимым в башне. Эта защита отличается от той, что подавляет вражеских связывателей потоков, и Рабониэль еще не испортила ее».
– Ты также сказало мне, что можешь чувствовать, если спрен пустоты рядом.
«Да».
– Так… есть кто-нибудь поблизости?
«Нет, – ответил Сородич. – Не веришь моему слову?»
– Назовем это здоровой паранойей с моей стороны, – сказала Навани. – Расскажи мне еще раз о…
«Ты продолжаешь экспериментировать с фабриалями, – перебил ее Сородич. – Нам нужно поговорить об этом подробнее. Мне не нравится то, что ты делаешь».
– Я больше не захватывала спренов, – прошептала Навани. – Я работала с буревым и пустотным светом.
«Опасная работа. Человек, который кует оружие, может утверждать, что никого не лишит жизни, но он все равно готовит смертоубийство».
– Если мы собираемся восстановить твои способности, мне нужно понять, как работает свет. Так что, если нет лучшей идеи, как это сделать, мне придется продолжать использовать самосветы и – да! – фабриали.
Сородич замолчал.
– Расскажи мне еще раз о башнесвете, – попросила Навани.
«Это начинает меня утомлять».
– Ты хочешь, чтобы тебя спасли, или нет?
«Ладно… Башнесвет – моя разновидность света, которую я могло создавать».
– Для этого был нужен узокователь?
«Нет, я делало его само. А мой узокователь мог его творить через нашу связь».
– И этот свет, в свою очередь, питал защиту башни.
«Не только защиту. Всё».
– Почему он больше не работает?
«Я уже объясняло!»
– Это обычный метод расследования, – спокойно сказала Навани, листая книгу левой рукой. – Моя цель состоит в том, чтобы заставить тебя переформулировать факты по-разному, объяснять вещи по-разному – и вспоминать детали, которые ты забыло.
«Я ничего не забыло. Защита больше не работает, потому что у меня нет света для нее. Я потеряло большую часть своих сил, когда утратило способность слышать два чистых тона Рошара. Я могу сделать только крошечное количество света, достаточное для питания нескольких основных фабриалей башни».
– Два тона Рошара? – спросила Навани. – Их три.
«Нет, два. Один от матери, другой от отца. Тон Вражды – незваный гость. Ложный».
– Может быть, одна из причин, по которой ты потеряло свои способности, связана с тем, что этот тон стал чистым тоном Рошара? Вражда действительно стал одним из трех богов?
«Я… не знаю», – признался Сородич.
Навани отметила эту гипотезу как любопытную.
«Мы должны найти способ восстановить мой башнесвет, – сказал Сородич, – и удалить пустосвет из моего тела».
– Именно над этим я и работаю.
Если бы она могла понять, как объединить два света, то это был бы первый шаг к созданию башнесвета.
Она явно нуждалась в эмульгаторе, посреднике. Какой эмульгатор может «прилипнуть» к буресвету и смешать его с пустосветом? Она покачала головой, убирая руку с кристаллической жилы на стене. Она пробыла здесь слишком долго, поэтому взяла книгу и вышла в переднюю часть комнаты, погруженная в мысли. Однако, подойдя к своему столу, нашла на нем маленькую коробочку.
Она взглянула на охранника у двери, и тот кивнул. Это прислала Рабониэль. Затаив дыхание, Навани открыла шкатулку и обнаружила ярко светящийся бриллиант. На первый взгляд это была еще одна сфера буресвета. Но когда она положила ее рядом с настоящей, то увидела зеленый оттенок.
Жизнесвет. Рабониэль обещала достать немного для Навани.
– Она не сказала, как приобрела это? – спросила Навани.
Охранник покачал головой.
Навани догадалась. Сородич потерял Крадунью из виду, но объяснил, что в девочке есть что-то странное. И это пробуждало в Навани надежду, что она сумеет их вытащить из передряги.
Вокруг появились спрены предчувствия, но руки Навани не дрожали, когда она использовала средний камертон на этом новом бриллианте. Сработало: она смогла вытянуть жизнесвет и направить его в другой камень.
Башнесвет был смесью света жизни и света бури. Так что, возможно, жизнесвет – свет Культивации – обладал каким-то свойством, которое позволяло ему смешиваться с другими разновидностями. Затаив дыхание, Навани повторила свои прежние эксперименты, только с жизнесветом вместо пустосвета.
И потерпела неудачу.
Она не могла смешать буресвет и жизнесвет. Ни использование камертонов, ни прикосновение к потокам, ни умное применение разницы давления в самосветах не подействовали.
Она попыталась смешать пустосвет и жизнесвет. Она попробовала перемешать все три. Она перепробовала все эксперименты, которые выдумала на предыдущих сеансах мозгового штурма. Затем она повторяла все это, пока – поскольку каждый опыт позволял толике жизнесвета испариться – не израсходовала его полностью.
Прогоняя спренов изнеможения, расстроенная Навани встала. Еще один тупик. Это было так же плохо, как утренние опыты, когда она перепробовала все, что могла придумать, включая использование сразу двух камертонов, чтобы заставить башнесвет двигаться прочь от своего камня. В этом она тоже потерпела неудачу.
Она собрала все использованные бриллианты и положила их у двери, чтобы охранники забрали и отправили перезаряжать, – сегодня надвигалась Великая буря. После этого она в отчаянии принялась расхаживать по комнате. Она знала, что не должна беспокоиться из-за отсутствия результатов. Настоящие ученые понимали, что подобные эксперименты – не провалы, а необходимые шаги на пути к открытиям. На самом деле было бы замечательно – и абсолютно вопреки традициям – получить хороший результат так рано.
Проблема заключалась в том, что ученым не приходилось работать в такие чудовищно сжатые сроки или под таким давлением. Она была изолирована, с каждым мгновением приближалась катастрофа. Единственная зацепка, которая у нее оставалась, – попытка смешать разновидности света в надежде, что получится в конечном итоге создать больше башнесвета, чтобы помочь Сородичу.
Она бродила по комнате, делая вид, что изучает корешки книг на полках.
«Если я совершу открытие, Рабониэль узнает, потому что стражник всегда наблюдает. Она вытянет из меня ответ, и поэтому даже в этих попытках сбежать я продвигаю ее на пути к цели – какова бы та ни была».
Навани стояла на пороге чего-то важного. Откровения, которые она получила о буресвете, коренным образом изменили представление о нем и о мире в целом. Три типа силы. Возможность их смешения. И… возможно, что-то еще, судя по той странной сфере, которая искривляла воздух вокруг себя.
Чутье подсказывало, что это знание рано или поздно выйдет наружу. И те, кто его контролировал, эксплуатировал, выиграли бы войну.
«Мне нужен другой план», – решила Навани. Если она узнает, как сделать башнесвет, и если щит падет, понадобится способ на короткое время изолировать самосветную колонну. Защитить ее, возможно, поработать над ней.
Навани сжала блокнот в защищенной руке, как будто записывала названия книг. Вместо этого она быстро записала идею. Ей сказали, что она может получить все, что ей нужно, если это имеет отношение к ее экспериментам. Они также разрешили ей хранить оборудование в коридоре.
А если придумать фабриальное оружие и спрятать его в коридоре? Допустим, какие-нибудь с виду невинные фабриали, с помощью которых можно будет обездвижить охранников или Сплавленных, способных помешать ей поработать над самосветной колонной. Навани набросала несколько идей: она могла создать ловушки из деталей, как будто не таящих в себе никакой угрозы. Больриали, вызывающие агонию и мышечные судороги. Нагревающие фабриали, способные обжечь и ошпарить.
Да… она могла бы создать серию защитных приборов, замаскированных под плоды неудачных экспериментов, а затем отправить их на хранение «как попало» в ящиках вдоль коридора. Она даже могла бы снабдить их пустотными самосветами, поскольку таковые ей выдавали для использования в опытах.
Эти планы успокаивали; она все-таки могла сделать что-то значимое. Однако эксперименты и их потенциал все еще не давали ей покоя. Какова была истинная цель Рабониэли? Не желала ли Сплавленная сама создать оружие – вроде того, что уничтожило комнату и двух ученых Навани?
Прошло уже несколько часов, так что ничего странного, если она снова отправится в заднюю часть комнаты, к стеллажам. Она взяла книгу и устроилась в кресле рядом. Хотя охранник ее не видел, она притворилась, что читает, а на самом деле протянула руку к стене и коснулась жилы.
– Поблизости есть спрены?
«Я ничего не чувствую», – покорно ответил Сородич.
– Хорошо. Скажи, тебе известно что-нибудь о взрыве в день вторжения? При этом были двое моих ученых в комнате на пятом этаже.
«Я почувствовало. Но не знаю, в чем причина».
– Ты когда-нибудь слышало о сфере или свете, который искривляет воздух вокруг себя? Кажется пустосветом, пока не посмотришь на него достаточно долго, чтобы заметить эффект деформации?
«Нет, – ответил Сородич. – Я никогда не слышало и не видело ничего подобного, хотя это звучит опасно».
Навани задумалась, постукивая пальцем по стене.
– Мне не удалось смешать разновидности света. Тебе известно о каком-нибудь потенциальном связующем веществе, которое могло бы заставить их склеиться? Ты знаешь, как башнесвет образовался из смеси буресвета и жизнесвета?
«Они не смешиваются. Они собираются вместе, как одно целое. Как я – продукт моих родителей, так и башнесвет – продукт меня. И перестань задавать одни и те же вопросы. Мне плевать на „методы расследования“. Я рассказало все, что знаю. Перестань заставлять меня повторяться».
Навани глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.
– Ладно. Тебе удалось подслушать Рабониэль?
«Немного. Я могу слышать только то, что говорят рядом с несколькими людьми. Я вижу ветробегуна. Я думаю, что девочка-гранетанцор окружена ралкалестом и потому невидима. Кроме того, я вижу одну Царственную».
– Есть идеи почему?
«Нет, в прошлом в башне не часто бывали Царственные, и никогда – такая разновидность. Она говорит на всех языках; может быть, поэтому я и вижу то, что рядом с ней. Хотя иногда она исчезает, так что я не могу видеть все, что она делает. Я также могу видеть происходящее вблизи колонны, но с установленным полем слышу только эхо того, что говорят снаружи».
– Тогда расскажи мне об этом эхе.
«Ничего существенного. Рабониэль пробует свои собственные эксперименты со светом – однако она не продвинулась так далеко, как ты. Это, кажется, расстраивает ее».
Любопытно. Навани приободрилась.
– Она действительно хочет заполучить гибридный свет. Интересно… может быть, фабриали, сделанные с помощью гибрида буревого и пустотного света, сработают в башне, даже если защита снова обернется против нее. Может быть, именно поэтому она так жаждет результата.
«Глупо предполагать, что ты знаешь, чего хочет одна из Сплавленных. Ей тысячи лет. Ты не сможешь перехитрить ее».
– Тебе лучше надеяться, что смогу. – Навани перевернула несколько страниц в своем блокноте. – Я думала о других выходах из ситуации. А если мы найдем тебе кого-нибудь, с кем можно связать себя узами, сделать его или ее Сияющим? Мы могли бы…
«Нет, больше никогда».
– Выслушай меня. Ты сказало, что никогда больше не свяжешь себя с человеком из-за того, что мы делаем со спренами. Но как насчет певца? Могло бы ты теоретически связаться с кем-то из них?
«Мы говорим о сопротивлении, а теперь ты предлагаешь мне связаться с кем-то из них? Это какое-то безумие».
– Может, и нет, – сказала Навани. – В Четвертом мосту есть паршенди. Я встречалась с ним, и Каладин поручился за него. Он утверждает, что его народ давно отверг Сплавленных. Как тебе такой вариант? Не человек. Он никогда не создавал фабриали, зато знает ритмы Рошара.
Спрен башни молчал, и Навани подумала, что разговор окончен.
– Сородич? – позвала она.
«Я о таком не думало. Певец, который не служит Вражде? Мне нужно поразмыслить. Это, конечно, удивило бы Рабониэль, которая думает, что я мертво или сплю… В любом случае я не могу создать связь сейчас, пока защита действует. Мне нужно, чтобы кто-то прикоснулся к колонне».
– А если бы он был здесь? – спросила Навани. – Готовый попробовать, когда щит упадет? И с некоторыми отвлекающими факторами, чтобы дать тебе время поговорить с ним.
«Я не могу установить связь с кем попало. В прошлом я тратило годы, оценивая оруженосцев-узокователей, чтобы выбрать того, кто мне точно подходит. Даже они в конце концов предали меня, хотя и не так сильно, как другие люди».
– Можем ли мы позволить себе разборчивость в такую пору?
«Это не разборчивость. Такова природа спрена и его связи. Человек должен быть готов дать правильную клятву: объединять, а не разделять. Он должен сказать правду, и клятвы должны быть приняты. Дело не только в том, чтобы швырнуть мне первого встречного. Кроме того, поскольку я не могу создать башнесвет, узокователь тоже не сможет. Узы ничего не дадут, если мы не решим проблему с моими силами. Было бы лучше, если бы ты сосредоточилась на этом».
– Ладно, – сказала Навани, почуяв брешь. – Но мне нужно время, чтобы все это изучить. Трудно работать, чувствуя, что к шее приставлен нож. Если бы я знала, что узлы защищаются, это сняло бы с меня бремя. Скажи мне, где один из них. У меня есть список планов по его защите. Я могу прочитать их тебе.
Сородич молчал, и Навани продолжила:
– Мы можем заставить Каладина начать поиски – громкие, демонстративные – на другом уровне, уводя врага в погоню в неправильном направлении. Тем временем, пока они отвлекаются, мы могли бы подкрасться к узлу и усилить его оборону. У нас есть кремная глина, которая еще не затвердела и хранится в запасниках башни. Мы могли бы полностью запечатать расположение узла. Может быть, натыкать в глину что-нибудь – ну хоть тренировочные ножны для осколочных клинков, – чтобы ее было особенно трудно разрезать. Это может дать нам несколько дополнительных часов на случай, если его обнаружат и понадобится помощь. Или, если бы я знала, где находится один из узлов, я могла бы заставить Каладина начать вливать в него больше буресвета. Это может противодействовать пустосвету, который Рабониэль использовала на тебе. Если она может испортить тебя через узел, разве мы не можем очистить тебя через него? Я думаю, что стоит попробовать, потому что мои усилия по созданию башнесвета зашли в тупик.
Она ждала, крепко сжимая блокнот. Другие ее идеи были более поверхностными. Она не стала бы их использовать, если бы доводы не сработали.
«Так хорошо на словах. Люди подобны спренам убеждения. Я не могу говорить с вами, не будучи измененным».
Навани продолжала ждать. Сейчас лучше всего было молчать.
«Ладно, – сдался Сородич. – Один из двух оставшихся узлов находится в колодце в центре рынка, который вы называете Отломком. Он рядом с другими фабриалями. Скрыт среди множества».
– На первом этаже? – спросила Навани. – Это такой населенный район!
«Все узлы находятся низко. Поговаривали о том, чтобы установить другие повыше, но у моего узокователя не было ресурсов – моя размолвка с людьми мешала работе. Проект не был завершен. Только четыре узла на первых этажах были закончены».
Навани нахмурилась. Впрочем, спрятать фабриаль в колодце – это был хитрый ход. Многие устройства башни оставались для современных ученых загадкой, так что скопление самосветов-насосов действительно могло замаскировать еще один фабриаль. На самом деле Навани сама изучала чертежи этих насосов. Неужели механизм все время там был и остался незамеченным?
«Это хороший узел для твоего агента, – сказал Сородич. – Потому что туда можно попасть с черного хода. Пусть ветробегун доберется до него через систему водоснабжения, и мы посмотрим, сможет ли он, наполнив узел буресветом, противодействовать порче. Скорее всего, это не сработает, так как я не просто принадлежу Чести или Культивации. Но… можно попробовать».
– А последний узел? – спросила Навани.
«Мой секрет. Докажи свою полезность, человек, и тогда поговорим опять».
– Справедливый компромисс, – сказала Навани. – Я прислушаюсь к тебе, Сородич.
Она отошла от стены и взяла несколько книг, чтобы почитать и скрыть свои истинные занятия. В конце концов, ей нужно учиться. Она хотела бы иметь больше книг по теории музыки, но в этом архиве не было ничего более конкретного на эту тему. У нее были записи Калами о найденных ими самосветах, которые издавали определенные жужжащие звуки, когда вибрировали, и заменяли буквы. Возможно, они пригодятся.
Навани просматривала эти заметки, лениво прогуливаясь между стопками книг, когда увидела, как мигает огонек Сородича. Она поспешила к нему, нервничая из-за яркого света. Она взглянула на охранника, надеясь, что он не заметил, и приложила руку к стене.
– Тебе нужно…
«Они нашли узел в колодце. Мы опоздали».
– Что?! Уже?
«Я покойник».
– Свяжись с Каладином.
«Узел уже у них, а он слишком далеко. Мы…»
– Свяжись с Каладином, – перебила Навани. – Немедленно. Я найду способ отвлечь Рабониэль.

70. Колодец

Противоположности. Противоположности звуков. Звук не имеет противоположности. Это просто наложенная вибрация, один и тот же звук, но звук имеет смысл. По крайней мере, этот звук. Эти звуки. Голоса богов. 
Из «Ритма войны», заключительная страница 

Каладин проснулся, когда на него напало нечто темное.
Он закричал, сражаясь с цепкими тенями. Они все продолжали набрасываться – обвивали его, стискивали, – и это длилось целую вечность. Он слышал голоса, которые не знали снисхождения, и пальцы теней сверлили его мозг.
Он попал туда, где были тьма и алый свет; тени хохотали и плясали вокруг него. Они его терзали, сдирали кожу, тыкали клинками снова и снова, но не позволяли умереть. Он сумел отбиться от их лап, уполз в угол и там прижался к стене, еле дыша. Гулкий отзвук собственного пульса в ушах заглушил смех.
Одна тень продолжала наблюдать за ним. Жуткая тень. Она уставилась на него, затем повернулась и взяла что-то со стены. И исчезла… за дверью.
Каладин моргнул, и тени сгинули из его сознания. Ужасный смех, фантомная боль, шепот. Его разум превращал все это в голос Моаша.
Кошмар. Еще один ночной кошмар.
– Каладин? – позвала Сил.
Она сидела на полу перед ним. Он моргнул, резко взглянул в одну сторону, потом в другую. Все в комнате, казалось, встало на свои места. Тефт спал на каменной полке. Несколько маленьких сфер излучали свет. В углах копошились спрены страха, похожие на комки слизи.
– Я… – Он сглотнул, во рту пересохло. – Мне приснился кошмар.
– Знаю.
Он осторожно расслабился, смущенный тем, как, должно быть, выглядит, прижавшись к стене. Словно ребенок, испугавшийся темноты. Он не мог позволить себе быть ребенком. Слишком многое зависело от него. Он встал; одежда была влажной от пота.
– Сколько сейчас времени?
– Полдень.
– Мой режим дня шквал унес…
Он попытался взять себя в руки, когда шагнул за водой, но споткнулся и зацепился за выступ. Ему пришлось крепко ухватиться за каменную полку, поскольку кошмар грозил снова всплыть на поверхность. Буреотец. Так сильно его еще ни разу не накрывало.
– Каладин… – проговорила Сил.
Он сделал большой глоток и замер.
Его копье, оставшееся у двери, исчезло.
– Что случилось? – резко спросил он, хлопнув жестяной кружкой по каменной полке сильнее, чем намеревался. – Где мое копье?
– Сородич связался с нами, – сказала она, все еще сидя на полу. – Вот почему Даббид пытался тебя разбудить. Был найден еще один узел – внутри колодца на рынке. Враг уже там.
– Шквал! – выругался Каладин. – Нам нужно идти.
Он потянулся за фабриалем Навани и мешочком с самосветами. Мешочек был на месте, но фабриаль исчез.
– Даббид? – спросил Каладин.
– Ты сжался в углу и бормотал, – сказала Сил, наконец поднимаясь в воздух. – А меня, кажется, не видел. Сородич в ужасе. Я слышала его, сидя на плече Даббида. И вот…
Каладин схватил мешок с самосветами и выскочил из комнаты, Сил последовала за ним светящейся лентой. Он догнал Даббида у первой лестницы – всего через два коридора. Невысокий мостовик стоял, прижимая к груди копье и фабриаль, и смотрел вниз с выражением паники на лице.
Он вздрогнул, увидев Каладина, а потом громко вздохнул с облегчением. Каладин взял у него фабриаль.
– Ты собирался попытаться остановить Сплавленных, – сказал Каладин. – Потому что я не просыпался.
Даббид кивнул.
– Даббид, ты едва умеешь обращаться с копьем, – сказал Каладин, быстро пристегивая фабриаль.
У него было всего четыре дня, чтобы освоиться с этим устройством. Должно хватить.
Даббид, конечно, не ответил. Он помог Каладину пристегнуть фабриаль, затем протянул ему копье.
Каладин взял его и отсалютовал, как было заведено у мостовиков.
Даббид ответил тем же. А потом, к изумлению Каладина, проговорил тихим и скрипучим голосом:
– Жизнь. Прежде. Смерти.
Буря свидетельница, это были первые слова, которые Каладин услышал от него. Он ухмыльнулся, сжал плечо помощника.
– Жизнь прежде смерти, Даббид.
Даббид кивнул. На большее времени не было; Каладин отвернулся от лестницы и снова побежал. Крики из кошмара эхом отдавались в его голове, но у него не было времени на слабость. Нельзя, чтобы самосвет испортили. Если не получится остановить врага, придется уничтожить узел. Только так он сможет выиграть для Навани необходимое ей время.
Он должен добраться к колодцу быстро, и лестница для такого не годилась. Ему придется спуститься прямо через атриум.

– Мне нужно немедленно увидеть Повелительницу желаний! – заявила Навани стражнику. – Я сделала открытие немыслимой важности! Это не может ждать…
Стражник – Царственная буреформа – просто двинулся вперед и жестом пригласил ее идти следом. Он даже не нуждался в полном объяснении.
– Отлично, – сказала Навани, присоединяясь к нему в коридоре. – Я рада, что ты понимаешь, насколько это срочно.
Охранник проводил ее до большой лестницы, ведущей на первый этаж. Там стояла Глубинная, сплетя пальцы перед собой.
– В чем дело? – спросила она по-алетийски с сильным акцентом. – Внезапная болезнь?
– Нет, – ответила Навани, опешив. – Открытие. Кажется, я нашла то, что искала Повелительница желаний.
– Но, конечно, ты не можешь поделиться им ни с кем, кроме самой Рабониэли, – сказала Сплавленная, и в ритме ее слов послышался отголосок насмешки.
– Ну, я имею в виду… – Навани замолчала.
– Проверю, смогу ли я связаться с ней через даль-перо, – сказала Сплавленная. – Я сообщу ей, что это очень срочно.
Шквал… Они ждали от Навани отвлекающего маневра. Она убедилась в справедливости догадки, когда Глубинная скользнула к шкафу у стены и начала медленно и аккуратно перебирать хранившиеся там даль-перья.
Она тянула время. Сплавленные знали, что предпримет Навани. Но как же Рабониэль сумела предсказать, как она поступит, если…
Навани отпрянула, распахнув глаза. Она поняла, что случилось.
Каладину угрожала серьезная опасность.

Босой и вооруженный копьем, Каладин выскочил на огибающую атриум галерею одиннадцатого этажа и прыгнул в пустоту. Полный буресвета – в надежде, что это его спасет, если фабриаль не сработает, – он направил руку прямо вниз и включил фабриаль Навани.
Как только это случилось, Каладин резко остановился, повиснув в воздухе, – мышцы напряглись, ведь, по сути, он выполнял стойку на одной руке. Но пока противовес в далекой шахте был неподвижен, сам Каладин тоже не шевелился.
Он сжал перекладину поперек левой ладони и начал падать, как будто применил сплетение. На самом деле, он рассчитывал, что со стороны все будет выглядеть так, словно его силы в порядке и сам он полноценный ветробегун, готовый к битве. Этот маскарад не продержится долго, но, возможно, даст ему преимущество.
Во время спуска – со скоростью лишь самую малость меньше безумной – ему открылся вид из огромного окна атриума, тянувшегося вдоль всей стены справа. Странно, но снаружи было темно, хотя Сил говорила, что уже полдень. Ему не пришлось просить разъяснений, так как вспышка молнии продемонстрировала истину. Великая буря. Все еще было трудно поверить, что так глубоко в башне люди не осознавали пришествия стихии. Даже в лучших буревых убежищах, как правило, чувствовался рокот грома и гнев ветра.
Его падение определенно привлекло внимание. Небесные в длинных одеждах оторвались от своих медитаций в воздухе. Царственные или певцы на разных уровнях разразились криками. Каладин не смог разглядеть среди Небесных Лешви, поскольку летел слишком быстро.
Используя фабриаль, перед первым этажом он замедлил движение, потом и полностью деактивировал устройство – последние пять футов или около того пролетел просто так. Буресвет поглотил последствия падения, и Каладин напугал десятки людей – включая певцов, – которые не слышали шума наверху. Торговля теперь разрешалась и поощрялась Сплавленными, нижний уровень атриума стал еще одним рынком – еще более беспорядочным, чем Отломок неподалеку. Именно там находился колодец.
На фоне темного окна, время от времени озаряемого вспышками, светящаяся фигура Каладина должна была виднеться отчетливо. Крики тревоги наверху потонули в огромном атриуме, когда Каладин сориентировался и побежал к штабелю ящиков. Он взбежал по ним, чтобы подпрыгнуть на высоту около десяти футов, затем указал направление левой рукой и включил устройство Навани.
Он летел, как ветробегун, выпрямившись, держа левую руку на уровне груди и согнув локоть. Со стороны могло показаться, что он использует сплетения. Хотя ветробегуны иногда ныряли и летели головой вперед, как будто плыли, так же часто они летали в положении «стоя» – как он сейчас.
Он поджал ноги, взлетая над головами людей, и те пригнулись. Сил пронеслась рядом, подражая грозовой туче. Люди закричали, удивленные, но и взволнованные, – и Каладин забеспокоился. Своим появлением он не хотел спровоцировать восстание, в результате которого погибли бы сотни обитателей башни.
Лучшее, на что он мог надеяться, – это проникнуть куда надо, уничтожить узел и выбраться оттуда живым. Эта цель предвещала проблему куда серьезнее. Навани сказала, что узлов всего четыре. Сегодня он попытается уничтожить третий. При таких темпах последний падет через несколько дней… и что тогда?
Он выбросил эту мысль из головы, пролетая по верхнему коридору в нескольких дюймах от шершавого каменного потолка. Не было времени ни на раздумья, ни на размышления о мучительной тьме и тревоге, которые продолжали терзать его разум. Он должен был проигнорировать это, а разобраться с последствиями позже. Точно так же, как делал это на протяжении очень долгого времени.
– Следи, чтобы мы не попали в засаду, – сказал он Сил, когда они выскочили из коридора на Отломок.
Это большое и очень просторное помещение высотой в четыре этажа вдоль первого уровня заполняли разнообразные магазины. Многие располагались вдоль дорог, которые Навани, неохотно приспосабливаясь к воле народа, велела проложить так, как хотели жители. Другие части Отломка представляли собой головоломный лабиринт из палаток и временных деревянных сооружений.
Центральное место в планировке занимал огромный колодец. Каладин был недостаточно высоко, чтобы видеть поверх зданий, но он знал, где тот находится. Клиника гранетанцоров располагалась неподалеку, хотя сейчас в ней работали обычные лекари. Он надеялся, что его родители и младший брат благополучно добрались туда, где их спрячут товарищи по ремеслу. Несколько дней назад они с Сил наведались в клинику отца и обнаружили, что она пуста.
Шквал. Если он потеряет семью…
– Преследователь! – вскричала Сил. – Он ждал у другого входа.
Каладин среагировал как раз вовремя, деактивировав фабриаль и упав на землю, где свернулся и покатился. Неумолимый Сплавленный – из светящейся ленты он превратился в громилу-певца – тоже упал, но Каладин уже вскочил и оказался вне досягаемости существа.
– Убивать тебя, ветробегун, становится утомительным делом, – прорычал Преследователь, припав к полу посреди испуганных посетителей рынка. – Как это ты восстановил все свои сплетения?
Каладин активировал устройство и взмыл вверх. Фабриаль больно дернул его за руку, но он уже привык – и буресвет помог избавиться от неприятных ощущений. Он также вспомнил старые одноручные захваты копья. Оставалось лишь надеяться, что эти навыки сегодня сослужат ему добрую службу.
Это устройство делало его далеко не таким маневренным, как сплетения. Поскольку Преследователь бросился в погоню в виде ленты, единственным выходом для Каладина было резко выключить фабриаль и разминуться с ним. Почти у самой земли Каладин указал рукой в сторону и снова включил устройство, затем помчался над толпой в направлении колодца. Может быть…
Он внезапно остановился: первый противовес достиг дна шахты. Мгновение спустя Преследователь врезался в него, обхватил за шею и повис.
– Каладин! – крикнула Сил. – Небесные! Больше десятка! Они прибывают по туннелям.
– Хорошо, – пропыхтел Каладин, роняя копье и хватаясь за Преследователя той рукой, которой мог пошевелить.
– Хорошо? – растерялась она.
Он не мог одновременно сражаться врукопашную и повернуть диск на своем фабриале – тот, который активировал бы второй противовес. Но он мог деактивировать устройство одной рукой, что и сделал, опустив их на десять футов. Преследователь ударился о землю первым, но хватку не разжал и перекатился вместе с Каладином, пытаясь пригвоздить его к полу.
– Поверни… диск… – сказал Каладин Сил, используя обе руки, чтобы бороться с Преследователем.
– Когда ты умрешь, – прошептало существо ему на ухо, – я найду следующего Сияющего твоего спрена и убью его тоже. В качестве платы за беспокойство, которое вы оба мне доставили.
Сил спустилась к его левому запястью и, приняв форму угря, надавила на приподнятую секцию в центре диска. Она могла перевернуть страницу, поднять лист. Хватит ли у нее сил, чтобы…
Щелк! 
Каладин извернулся в хватке Преследователя, едва сумев прижать левую руку к бронированной груди существа. Активация устройства заставила их обоих двигаться вверх – но медленно. Шквал! Каладин не подумал об этом. Подъемная сила фабриаля была ограничена весом гири. Очевидно, он и Преследователь вместе были примерно такими же тяжелыми, как противовес.
К счастью, Преследователь не воспользовался задержкой, а вместо этого застыл и уставился на руку Каладина, пытаясь понять, что происходит. Поэтому, пока они медленно поднимались, Каладин смог высвободить правую руку. Он потянулся за скальпелем, который держал в самодельных ножнах на поясе, затем вонзил его в запястье Преследователя и перерезал сухожилия.
Существо тут же отпустило его и исчезло, оставив после себя лишь оболочку. Как только она отцепилась от Каладина и упала, он тут же взмыл в небо – от неловкого рывка его руку чуть не вырвало из сустава.
– Это… было не слишком эффективно? – спросила Сил.
– Да уж, – ответил Каладин и замедлился, ослабив хватку.
Он попытался втянуть еще немного буресвета, но осознал, что в его венах все еще бушует достаточное количество. Таково было единственное преимущество фабриаля: он расходовал энергию не быстро.
Небесные кружили в воздухе, но держались на расстоянии. Каладин поискал взглядом Преследователя – существо использовало уже два тела. Оно могло потратить еще одно, прежде чем схватка станет опасной, так что пока враг не отступит.
А вот и он. Каладин заметил красную ленту, которая прошмыгнула между Небесными. Движения ее выглядели робкими, неуместными, и Каладин не сразу понял почему. Преследователь пытался его задержать, заставить терять мгновения, каждое из которых могло оказаться губительным для Сородича.
Рыночные улицы внизу быстро пустели. Опасения Каладина по поводу бунта не оправдались, но он не мог провести целую вечность в противостоянии с Преследователем. Поэтому он отключил устройство и начал падать.
Это наконец заставило Преследователя броситься к нему, и Каладин быстро снова включил устройство – резко остановившись. Он повернулся – хотя и не мог пошевелить левой рукой – и приготовил нож. Однако это внезапное движение заставило Преследователя отступить. Может ли это существо… бояться? Это казалось невероятным.
У Каладина не было времени на размышления – нужно было в третий раз атаковать Преследователя, чтобы его план сработал. Поэтому он отвернулся, напрашиваясь на атаку, – и получил ее. Бросившись вперед, Преследователь сформировал тело, которое схватило Каладина. Несмотря на попытки умчаться прочь, Каладин не смог увернуться от хватки.
Каладин вынужденно позволил Преследователю схватить себя за шею, а сам ударил существо в руку между двумя пластинами панциря, пытаясь перерезать сухожилия. Монстр закряхтел, обхватив рукой горло Каладина. Они продолжали парить примерно в тридцати футах над землей. Каладин проигнорировал крепкую хватку и подвигал скальпелем в ране. Возможно, если бы он мог заставить Преследователя потратить пустосвет на исцеление…
Так и вышло. Получив достаточно ран, чтобы забеспокоиться, Преследователь отпустил его и улетел, ища место, чтобы прийти в себя. Тяжело дыша, Каладин использовал устройство, чтобы упасть на землю. Он приземлился на пустой улице между двумя палатками. Внутри обеих толпились люди.
Каладин заставил себя побежать туда, где уронил копье. Небесные кружили над ними, готовясь к атаке. Сил держалась рядом, наблюдая. Теперь их собралось две дюжины. Каладин окинул их взглядом, надеясь…
Вот она. Он поднял копье в сторону Лешви, которая парила в стороне от остальных, одетая в одежду, слишком длинную для боя – даже в воздухе. Это событие застало ее врасплох.
«Пожалуйста, – подумал он. – Прими бой».
Это была его лучшая надежда. Он не мог сражаться со всеми сразу, он едва мог противостоять Преследователю. Если он хотел получить хоть какой-то шанс добраться до узла, ему нужно было сразиться с единственным противником – тем, кто не был столь безжалостен, как Лезиан Преследователь.
Он беспокоился, что и так потерял слишком много времени. Но если бы ему удалось заставить Лешви согласиться на дуэль…
Она подняла копье в его сторону.
– Сил, – сказал он, – иди к колодцу и найди узел. Вероятно, это сапфир, и рядом должна быть стеклянная сфера, как та, которую мы видели раньше.
– Хорошо. Скорее всего, он будет под водой. Вот что сказал Сородич. Рядом с насосными механизмами. Ты умеешь… плавать?
– В этом нет необходимости, ведь буресвет поддерживает меня, а фабриаль двигает, – сказал Каладин, поднимая руку и взмывая в воздух над рынком. – Но колодец, скорее всего, находится под усиленной охраной. Наш лучший шанс уничтожить фабриаль – вырваться из этой схватки и полететь прямо к нему, а затем ударить по устройству, прежде чем кто-нибудь поймет, что я делаю. Мне нужно, чтобы ты стала моим проводником.
– Звучит неплохо. – Она колебалась, глядя на него.
– Со мной все будет в порядке, – пообещал Каладин.
Она улетела, чтобы выполнить его просьбу. Возможно, он уже опоздал. Он чувствовал, как что-то меняется. Уныние подступало с новой силой, навалилась тяжесть. Он мог только предполагать, что это было результатом деятельности Сплавленной, которая искажала суть Сородича.
Что ж, он не мог продолжать, пока Сил не подготовит дорогу, так что придется обойтись текущим планом. Каладин подлетел к Лешви, держа руку над головой. Эта поза придавала ему чересчур пафосный вид, но он все равно старался вести себя уверенно.
Лешви носила то же тело, что и в прошлый раз, мускулистое, высокое, завернутое в струящуюся черно-белую одежду. Ее копье было короче обычного – возможно, оно предназначалось для боя в помещении.
Правильно. Что ж, Каладин надеялся показать себя в этой битве достаточно хорошо, чтобы дать Сил время провести разведку. Он выключил фабриаль и рухнул, крутясь в воздухе. Несколько секунд свободного падения – он почувствовал себя почти как настоящий ветробегун. Опасное ощущение, которое едва не привело к тому, что он попытался маневрировать руками. К счастью, Каладин не забыл включить устройство, когда приблизился к крышам.
Он остановился с болезненным рывком, прижав к боку согнутую руку. Эта поза придавала ему наибольшую устойчивость: он как будто стоял прямо, с левым локтем вплотную к торсу, сохраняя равновесие.
Каладин ухватился за рычаг устройства, и левая рука потянула его вперед, в полет над крышами магазинов. Это было жалкое подобие настоящего маневра ветробегуна, но Лешви все равно нырнула следом, повторяя их предыдущие состязания.
Со слезящимися от боли глазами Каладин спрыгнул на крышу, повернулся к Лешви и вскинул над головой копье, сжимая его классическим захватом правой рукой. «Исцеляйся!» – мысленно обратился он к левой. Воительница зависла в воздухе, держа собственное оружие наготове.
Она явно осторожничала, поэтому Каладин зарядил часть крыши обратным сплетением, вообразив, как оно тянет Сплавленную за одежду. Наряд Лешви затрепетал, ткань потянулась к Каладину, но Сплавленная выхватила из-за пояса нож и срезала большую часть шлейфа. Ткань полетела вниз, порхая, и прилепилась к крыше.
Каладин снова поднялся в воздух, морщась от боли в плече.
– Что случилось, ветробегун? – приблизившись, спросила Лешви на языке алети с сильным акцентом. – Твои силы подводят тебя.
– Все равно сражайся со мной! – крикнул ей Каладин.
В ту же секунду он мельком увидел кроваво-красную ленту Преследователя, которая вынырнула из здания внизу.
Лешви проследила за его взглядом и, казалось, поняла, потому что подняла копье в атакующей стойке. Каладин глубоко вздохнул и опять вскинул оружие над головой, согнув локоть. Он был обучен этой хватке для боя со щитом и копьем. Она больше всего подходила для сражения в строю соратников, каждый с поднятым щитом – ах, ему их сейчас сильно не хватало…
Он подождал, пока Небесная приблизится, затем ударил ее, заставив увернуться. Лента Преследователя порхала неподалеку, шныряя между наблюдающими Сплавленными.
Лешви сделала еще несколько символических попыток вступить с ним в бой, и на мгновение схватка показалась почти честной. Затем она взмыла в воздух и пролетела над его головой, в то время как Каладину оставалось только крутануться, затем отключить свое устройство и упасть на несколько футов, прежде чем снова повиснуть лицом к ней. Она склонила голову набок, отлетела в сторону и атаковала его снова.
Он попытался уклониться, но был слишком неповоротлив. Ее копье вонзилось ему в левую руку, заставив застонать от боли. Из раны потекла кровь, и, как и прежде, она не сразу зажила. На самом деле его буресвет реагировал медленнее, чем в начале боя.
Шквал, это ошибка. Он не мог драться с Лешви таким способом. Лучше на земле; он будет сражаться с превосходящим летающим противником, но хоть не окажется прикованным к месту. Если Навани рассчитывала, что эти устройства окажутся полезны в воздушном бою, ей предстояло их всерьез переработать.
Поэтому он сбежал, включив устройство и отправив себя в полет между двумя Небесными, которые послушно расступились, чтобы позволить Лешви следовать за ним. Даже Преследователь, казалось, с уважением отнесся к дуэли – его лента остановилась и исчезла внизу.
По крайней мере, эта часть плана Каладина сработала. К сожалению, Лешви явно сообразила, что он не может отклониться ни влево, ни вправо – и что его ускорение ограничено одним сплетением, максимальным и зависящим от конкретного противовеса. Он пересек огромный зал в считаные секунды и замедлился, чтобы не врезаться в стену, – тут-то она и налетела сзади. Сила удара заставила его нечаянно ухватиться за рычаг управления скоростью, и он вклинился в стену собственным кулаком, а Лешви прижала его сзади.
Она приставила нож к его шее.
– Это обман, Благословенный Бурей, – прошептала она ему на ухо. – Это не соревнование.
Он крепко зажмурился, борясь с болью от удара и пореза на руке – хотя рана, казалось, наконец-то заживала. Медленно, но, по крайней мере, это происходило.
– Мы можем упасть на землю, – прошипел он сквозь стиснутые зубы. – Сразиться на дуэли без потоков.
– Ты действительно так поступишь? Я думаю, у тебя нет времени. Ты здесь для того, чтобы вмешаться в дела Повелительницы желаний.
Каладин лишь хмыкнул в ответ, чтобы не тратить буресвет на разговоры.
Лешви, однако, отстранилась, позволив ему неловко повернуться, как он делал это раньше – в падении. Она опустилась на уровень его глаз. За нею он заметил Сил, которая быстро подлетела и нарисовала в воздухе глиф: «Готово».
Когда Лешви заговорила, он сосредоточился на ней, чтобы не выдать свой план.
– Сдавайся, – сказала Сплавленная. – Если ты сейчас отдашь мне свое оружие, я, возможно, сумею заставить Повелительницу желаний угомонить Преследователя. Вместе мы могли бы начать работать над созданием истинного правительства, которое обеспечит мир на Рошаре.
– Истинное правительство и мир? – переспросил Каладин. – Да вы же завоевываете нас!
– А разве ваш собственный вождь не так проложил себе дорогу к трону? – спросила она с искренним недоумением. – Твой и мой народ в этом смысле одинаковы. Кроме того, признай, мой правит лучше. С человеками, находящимися в нашей власти, не поступали несправедливо. Несомненно, они живут лучше, чем певцы под вашим господством.
– А твой бог? – спросил Каладин. – Ты можешь пообещать мне, что, как только человечество будет покорено, он не уничтожит нас?
Лешви не ответила, хотя и запела в ритме, смысл которого он не понимал.
– Я знаю людей, которые следуют за Враждой, – тихо сказал Каладин. – Я знаю их всю свою жизнь. Я ношу их клейма на своем лбу. Лешви, я мог бы довериться тебе за оказанную мне честь – если бы это не означало, что придется довериться и ему.
Она кивнула и, казалось, приняла это как веский довод. Она начала опускаться, возможно, чтобы вступить в бой, который он предложил, без связывания потоков.
– Лешви, – позвал он, когда она наполовину опустилась. – Должен отметить, что не соглашался драться с тобой внизу. Я просто предложил такой вариант.
– А в чем разница? – крикнула она.
– Я бы предпочел, чтобы ты не воспринимала это как нарушение клятвы.
Каладин высвободил фабриаль, направил его прямо на Сил и помчался в избранном направлении, пролетев над головой Лешви.
Он не стал проверять, ринулась ли она в погоню. Сил рванулась вперед, ведя его прямо через помещение к голубому бассейну в центре. Охранники заталкивали людей в здания, но путь был открыт. Остальные Небесные держались от Каладина на расстоянии, полагая, что он все еще сражается с Лешви.
Пролетая над колодцем, он выключил фабриаль, затем указал рукой вниз и включил снова. Он не промахнулся; втянул еще больше буресвета, когда плюхнулся в воду. Было больно – гораздо больнее, чем Каладин ожидал от чего-то столь мягкого, как вода. Однако рука продолжала тянуть его вниз, несмотря на сопротивление.
Быстро стемнело, и внутри проснулась паника: он никогда раньше не бывал так глубоко под водой. Его уши реагировали странно, болезненно. К счастью, буресвет поддерживал ветробегуна в холодной глубине, а еще давал свет, позволяющий увидеть фигуру внизу. Кто-то плавал рядом с группой светящихся драгоценных камней на стене, далеко от поверхности.
Фигура повернулась к нему, ее пучок волос закружился в воде, освещенной сбоку множеством оттенков самосветов. Это была та самая Сплавленная, столь очарованная им в прошлый раз. На этот раз она как будто удивилась – вытащила из-за пояса кинжал и замахнулась.
Однако Каладин обнаружил, что фабриаль Навани в этой среде работает гораздо лучше. Он смог легко отключить устройство и повернуть в другом направлении, не падая и не кренясь, – и с таким подспорьем легко опередил маневр Сплавленной.
Он обошел ее по дуге и опустился глубже. Шахта колодца была всего около десяти футов в ширину, поэтому, оттолкнувшись от стены, Сплавленная могла бы дотянуться до Каладина – но в этот миг позади нее Сил выделила правильный самосвет.
Каладин снова включил свой фабриаль, который протащил его мимо Сплавленной, позволив ей оставить у него на груди ровный порез. Кровь затуманила воду. Каладин ударил кулаком по сапфиру, выбил его из оправы. Потом крутанул копьем в воде и ткнул им в провода фабриальной клетки; вытащил стеклянную сферу. Этого должно хватить.
Теперь надо выбираться. Он посмотрел вверх сквозь красную воду, и у него закружилась голова. Исцеление шло очень медленно…
С помощью фабриаля Каладин стал подниматься, оставив рассерженную Сплавленную позади. Сил летела впереди, и ее свет обнадеживал, потому что вокруг как будто становилось все темнее.
«Буресвет заканчивается».
Шквал. Как же Каладин собирается уйти? Десятки Сплавленных ждали наверху. Он… возможно, ему придется сдаться, как настаивала Лешви. Но позволят ли они ему теперь?
Что это за грохот? Каладин увидел мерцающий свет наверху, но тот уменьшался. Сил выбралась, не заметив, что он отстал.
Стало темно.
«Крышка, – понял он в панике. – Они закрывают колодец крышкой». Когда Каладин приблизился, в последнем проблеске света он увидел снаружи массивную фигуру Преследователя. Сплавленный с довольным видом ухмылялся.
Крышка с грохотом встала на место как раз перед появлением Каладина. Задыхаясь, он ворвался в небольшую воздушную прослойку между поверхностью воды в колодце и крышкой.
Это была ловушка. Он ударился о дерево, пытаясь использовать силу устройства Навани, чтобы поднять ее, однако услышал глухой стук: на крышку положили что-то тяжелое – вероятно, камни. Их становилось все больше и больше.
Преследователь был готов. Он знал, что, даже если гравитационные сплетения Каладина сработают, достаточный вес удержит крышку на месте. На самом деле, казалось, что гири были живыми. Люди, десятки людей вскарабкались на крышку колодца. Конечно, зачем таскать камни, когда люди имеют достаточный вес, но при этом передвигаются сами?
Каладин стучал по дереву, чувствуя, что Сил в панике и не может до него дотянуться. Его буресвет тускнел, и казалось, что стены и крышка сдавливают его. Он умрет здесь, и это не займет много времени. Преследователю оставалось только подождать. Они могли бы запечатать все отверстия наверху, лишив его свежего воздуха…
В этот момент чистейшего ужаса Каладин очутился в одном из своих кошмаров.
Чернота.
Он окружен ненавистными тенями.
Он в ловушке.
Тревога нарастала внутри его, и он начал биться в воде, крича, выпуская остатки буресвета. В панике он перестал соображать. Но когда охрип от крика, то услышал – как ни странно – голос Хэва. Это был старый сержант Каладина, еще с рекрутских времен.
«Паника на поле боя убивает больше людей, чем копья. Не беги. Отступай». 
Эта вода откуда-то взялась. Значит, был и другой выход.
Каладин глубоко вздохнул и нырнул в черную воду, чувствуя, как она окружает его. К нему вернулась паника. Он не знал, где верх, а где низ. Как можно забыть, в какой стороне небо? Но все было черно.
Наконец-то сумев собраться с мыслями, он порылся в сумке и достал самосвет, но тот выскользнул из пальцев.
И затонул.
«Туда».
Каладин указал кулаком на падающий свет и включил устройство Навани. Он был не в том состоянии, чтобы проявлять деликатность, поэтому сжал рукоять так крепко, как только мог, и рванулся, увлекаемый все дальше в темноту. Он нырнул мимо фабриалей и Сплавленной – она плыла вверх и, казалось, не обращала на него внимания.
По мере погружения все сильнее звенела в ушах странная боль. Он начал вдыхать больше буресвета, но остановил себя. Под водой он рисковал набрать жидкости в легкие. Но… он понятия не имел, как получить свет под водой. Как же они о таком не подумали?
Хорошо, что устройство продолжало тянуть, потому что у него, возможно, не хватило бы присутствия духа, чтобы двигаться самостоятельно. Он убедился в этом, когда добрался до самосвета – граната, который уронил, – и обнаружил его на дне шахты. Здесь же светился и яркий сапфир, тот самый, который Каладин выбил из оправы. Он схватил его и отключил фабриаль, но потребовались драгоценные секунды, чтобы подумать и осмотреться.
Отсюда туннель шел в горизонтальном направлении. Каладин двинулся по нему, снова доверившись фабриалю Навани.
Легкие начали гореть. Он все еще держался на вдохе, который сделал наверху, и не знал, как получить больше буресвета. За ним по-прежнему тянулся кровавый шлейф.
Впереди свет, или зрение его подводит, искрит в глазах?
Каладин предпочел верить, что это свет. Когда он добрался до источника – еще одной совокупности фабриальных насосов, – то выключил свой фабриаль, поднял руку и снова включил устройство. Каладина преследовали кошмары, одолевала тревога, и казалось, что мир хочет раздавить его. Все снова погрузилось во тьму.
Он чувствовал страх Сил, оставшейся где-то далеко. Он думал, что это будет его последнее ощущение.
Затем он вырвался из воды. Судорожно вдохнул – в этом вдохе чувствовалось нечто грубое и первобытное. Скорее физиологическая реакция, чем сознательный выбор. В ту же секунду Каладин, должно быть, потерял сознание, потому что, когда он моргнул и к нему вернулись чувства, оказалось, что висит на пылающей от боли руке под потолком, над резервуаром с водой.
Он покачал головой и посмотрел на свою руку. Он потерял сапфир, и из попытки вдохнуть буресвет ничего не вышло. Его сумка была пуста. Должно быть, он впитал весь запас, то приходя в сознание, то теряя его. Так хотелось снова заснуть…
«Нет! Они придут за тобой!»
Он заставил себя открыть глаза. Если враг достаточно изучил башню, чтобы узнать об этом резервуаре, за ним придут и добьют, если понадобится.
Каладин выключил фабриаль и спрыгнул. Холодная вода привела его в чувство, и он смог с помощью фабриаля подтянуться к краю резервуара. Он выполз на сухой камень. Забавно, но лекарь в глубине его души забеспокоился об испорченной питьевой воде. Как будто ему больше не о чем было беспокоиться…
Хотелось спать; Каладин видел, как кровь стекает по груди и руке – раны не полностью зажили. Он проковылял к стене комнаты и высосал буресвет из двух ламп. Да, враг знал об этом месте. Если бы он не был настолько сбит с толку, то сообразил бы раньше: свет означал, что кто-то меняет камни в лампах.
Промокший и измученный, Каладин поплелся по коридору. Где-то должен быть выход. Он смутно помнил известие о том, что разведчики Навани нашли это водохранилище. Они узнали об этом только после того, как тайленские ныряльщики осмотрели фабриали в колодце.
«Соображай. Не останавливайся. Не спи».
Где же Сил? Как далеко он сейчас от нее? Он проделал немалый путь в водяной тьме.
Каладин добрался до ступенек, но не смог заставить себя подняться. Он просто стоял, оцепенев, и смотрел на них. Потом воспользовался фабриалем. Поднимался медленно, без усилий, позволяя силе тянуть себя вверх то под одним углом, то под другим. Туда-сюда. Снова и снова.
Он понял, что уже близко, когда услышал грохот. Великая буря. Ветер все еще бесновался снаружи – значит, он не пробыл в этой темноте целую вечность. Он позволил ветру позвать себя, продолжая то ли лететь, то ли ковылять вверх.
Наконец Каладин, пошатываясь, вышел из комнаты на первом этаже башни. Он очутился прямо в середине группы солдат-певцов, кричащих людям, чтобы те разошлись по домам.
Буря грохотала совсем близко. Несколько солдат повернулись к нему. На мгновение Каладин ощутил глубокую отчужденность, словно не мог поверить, что все еще жив. Как будто он думал, что восхождение вверх по лестнице было его путем в Чертоги Спокойствия.
Затем один стражник направил на него копье, и тело Каладина отреагировало быстрее разума. Измученный, израненный, с нервами, измотанными до предела, Каладин схватил копье и вывернул его из рук врага, а затем сбил другого солдата с ног.
Несколько Царственных неподалеку закричали, и он увидел Небесного – не Лешви, – поднимающегося в воздух и направляющего на него оружие. Они еще не закончили с ним.
Он повернулся и побежал, держа в руках отнятое копье, втягивая в себя буресвет от фонарей – но чувствуя, что это совсем не исцеляет его. Даже медленное исцеление, которое действовало раньше, по-видимому, перестало работать. Либо он еще больше подорвал свои силы, уничтожив фабриаль, либо, что более вероятно, Сородич пострадал слишком сильно.
Преследуемый десятками солдат, Каладин побежал навстречу буре. Хотя снаружи было опасно, по крайней мере, врагу будет трудно найти его посреди урагана. Он был не в силах бороться с ними – спасти его мог лишь поистине отчаянный шаг.
Он добрался до главного входа в башню, где ветер врывался через портал, который, возможно, когда-то был деревянными воротами. Им вечно не хватало времени, чтобы поставить новые. Зачем? Бури редко достигали такой высоты.
Сегодня это случилось.
Сегодня Каладин добрался до ветров.
И они изо всех сил старались убить его.

71. Укротитель бурь

Голос света. Говорящая от имени света. Если я говорю от имени света всех разновидностей, то должна выразить их желания. Если свет – это Инвеститура, а вся Инвеститура – это божество и у божества есть Намерение, тогда у света должно быть Намерение. 
Из «Ритма войны», заключительная страница 

Далинар больше не боялся Великих бурь.
Прошло уже некоторое время с тех пор, как он волновался, что сошел с ума. И все же, как лошадь, с которой плохо обращались, привыкала вздрагивать при одном звуке кнута, так что-то внутри Далинара сохранялось. Заученный ответ: буря – это потеря контроля.
Поэтому сегодня Далинар с глубоким и удовлетворительным чувством облегчения осознал, что не боится бури. Действительно, когда Элтебар назвал время сегодняшней бури, Далинар испытал легкое возбуждение. Он понял, что в дни Великих бурь чувствует себя бодрее. Способным на большее.
«Дело в тебе?» – спросил он у Буреотца.
«Дело в нас, – ответил Буреотец. – Мы взаимодействуем. Я наслаждаюсь путешествием по континенту, так как это позволяет мне многое увидеть, но это также утомляет меня, поскольку заряжает энергией всех вас».
Далинар отошел от стола и отпустил слуг и письмоводительниц, которые закончили докладывать ему последние сведения об Уритиру. Он с трудом сдерживал растущее беспокойство о Навани и башне. Что-то было не так. Он чувствовал это нутром.
Поэтому он начал искать варианты. В настоящее время планировал возглавить экспедицию в Шейдсмар, доплыть до башни, а затем открыть перпендикулярность, чтобы впустить шпионов. К сожалению, они не знали, сработает ли это. Сможет ли он вообще активировать перпендикулярность в том районе?
Он должен был что-то предпринять. Последние письма от Навани, хотя и содержали ее коды доступа, были совсем не похожи на нее. Слишком много заминок, слишком много заверений, что с ней все в порядке. Он приказал бригаде рабочих начать расчистку завалов, которые мешали разведчикам проникнуть в подвал. По слухам, на это уйдут недели, а осколочные клинки не получалось призвать в том регионе – они были подавлены, как фабриали и способности Сияющих.
Далинар прижал ладонь к столу, стиснув зубы. Он проигнорировал стопку донесений с передовой. Ясна и другие вели войну, и он видел, что победа близится. Это не было неизбежно, но весьма вероятно.
Надо сосредоточиться на обучении мастерству узокователя. Но как? Он хотел найти доспех, одолжить клинок и отправиться маршем на передовую, чтобы найти кого-нибудь и напасть. Идея казалась настолько заманчивой, что пришлось признать: он все еще сильно зависел от эмоциональной подпитки Азарта. Шквал, иногда Далинар так сильно тосковал по тому, каким живым чувствовал себя, когда убивал… Эмоции были удивительно похожи на то, что он испытал, отказавшись от выпивки. Тихая, тревожная тоска, настигающая в самые неожиданные моменты, вынуждая искать удовольствие и награду.
Он не мог винить Азарта во всех своих поступках. Это были поступки самого Далинара, который с оружием в руках наслаждался разрушением. Это сам Далинар жаждал убийства. Если бы он позволил себе снова выйти и сражаться, он знал, что поймет: часть его все еще любит это занятие.
И поэтому он должен был остаться здесь. Найти другие способы решения проблем. Он вышел из своего личного жилища, еще одной маленькой каменной хижины в Лакки, их военном лагере.
Он глубоко вздохнул, надеясь, что свежий воздух очистит разум. Городок теперь был полностью укреплен как против бурь, так и против нападений: в небе летали разведчики, и ветробегуны носились туда-сюда, доставляя отчеты.
«Я должен лучше овладеть своими силами, – подумал Далинар. – Если бы у меня был доступ к карте, которую мы творили с Шаллан, можно было бы точно увидеть, что происходит в Уритиру».
«Это не поможет, – пророкотал Буреотец в его голове, словно отдаленный гром. – Я не вижу башню. То, что ослабляет ветробегунов, когда они приближаются, ослабляет и меня, так что карта не покажет Уритиру. Впрочем, я мог бы показать его тебе. Возможно, твое зрение окажется лучше моего».
– Показать? – спросил Далинар вслух, заставив Сзета, свою вездесущую тень, встрепенуться и взглянуть на него. – Как?
«Ты можешь оседлать бурю вместе со мной, – сказал Буреотец. – Я иногда предоставлял эту привилегию другим».
– Оседлать бурю вместе с тобой? – повторил Далинар.
«Это похоже на видения, которые Честь велел мне даровать, только здесь и сейчас. Давай попробуем. Сам увидишь».
– Мартра! – окликнул Далинар письмоводительницу, которая была приставлена к нему сегодня. – Возможно, какое-то время я буду вести себя странно. Все в порядке, но если я буду не в себе, когда подойдет время следующей встречи, пожалуйста, заставь всех подождать.
– Гм… да, светлорд. – она прижала к груди блокнот и вытаращила глаза. – Может, принести вам стул?
– Хорошая идея.
Далинару не хотелось запираться в комнате. Ему нравился чистый воздух, даже если здесь было слишком душно. И еще ему хотелось быть под открытым небом.
Мартра ушла и вернулась со стулом, Далинар уселся лицом на восток. К Изначалью, к бурям – хотя вид ему преграждал большой каменный буревой вал.
– Буреотец, – сказал он. – Я…
Он стал бурей.
Далинар парил вдоль передней части буревой стены, словно обломок чего-то, подхваченный ветром. Нет… как порыв самого ветра, рожденный пришествием бури. Он видел – понимал – гораздо больше, чем когда летал с помощью ветробегунов.
Осознать происходящее во всей полноте было непросто. Он летел над холмистой местностью, где в лощинах пышно цвели растения. С высоты это выглядело как море коричневых островов, окруженных густой зеленью, – сочные заросли заполняли каждую низменность до краев. Далинар такое видел впервые, и растения были ему незнакомы, хотя их густота смутно напоминала Долину, где он встретился с Культивацией.
У него не было тела, но он повернулся и увидел волочащуюся следом длинную тень. Саму бурю.
«Когда ветробегун летел на моих ветрах, он метался туда-сюда, – сказал Буреотец, и его голос зазвучал отовсюду. – Ты просто мыслишь. Ты ворчишь из-за собраний, но на самом деле хорошо подходишь для того, чтобы действовать сообща».
– Я расту, – сказал Далинар. – Я меняюсь. Это свойство человеческой натуры – меняться. Первейшая заповедь нашей религии. Думаю, в возрасте Каладина я вел бы себя так же, как он.
«Мы приближаемся к горам. Скоро покажется Уритиру. Будь готов наблюдать».
Справа от Далинара начал расти горный хребет, и он понял, где находится, – буря летела через Триакс или Ту-Фалью, малоизвестные ему страны. Это еще не те горы, где расположен Уритиру. Поэтому он экспериментировал с движением, подлетая ближе к заросшим долинам.
Да… ландшафт был ему чужд, слишком уж зеленел подлесок. Так много травы, широких листьев и стеблей, все оплетено лозами и кишит спренами жизни. Лозы были сетью, связывающей все это вместе для надежной защиты от бурь.
Он увидел любопытных животных с длинными щупальцами вместо рук и кожей вместо хитина. Податливые, они легко протискивались сквозь дыры в подлеске и находили тесные карманы, в которых можно было спрятаться, когда налетит буревая стена. Странно, что все так менялось не слишком далеко от Алеткара. Всего-то на расстоянии короткого путешествия по Таратскому морю.
Он попытался задержаться, чтобы осмотреть одно животное.
«Нет, – сказал Буреотец. – Вперед. Всегда вперед».
Далинар позволил себя увлечь и двинулся вперед, пересекая холмы, пока не достиг места, где подлесок был вырублен для постройки домов. Эти долины не были настолько узкими или глубокими, чтобы наводнение представляло для них опасность, но здания все равно стояли на сваях высотой в несколько футов. Они были оплетены той же сетью из лоз и в некотором роде сливались с зарослями, заимствуя их силу.
Когда-то эта деревня, вероятно, находилась в завидном месте – под защитой окружающих растений. Однако на лету он заметил множество сгоревших строений, а прочая часть деревни лежала в руинах.
Буря бурь. Народ Далинара приспособился к ней; большие города уже имели стены со всех сторон, а маленькие деревни могли полагаться на запасы сюзеренов, которые обязались помочь им пережить изменение климата. Но маленькие, изолированные деревушки вроде этой приняли на себя удар новой бури, и никто не мог им помочь. Сколько подобных мест на Рошаре балансировали на грани вымирания?
Далинар миновал деревню за несколько ударов сердца, но воспоминание осталось. За последние два года те города и поселки, которые не были разрушены внезапным уходом паршунов, пострадали от бурь и войн. Если они выиграют войну – когда они выиграют, – придется проделать большую работу по восстановлению мира.
Продолжая полет, он увидел еще кое-что обескураживающее: пару кочевников, попавших в ловушку на обратном пути домой. Оборванные люди жались друг к другу в неглубоком овраге. Они были в одежде из грубой ткани, похожей на маратские ковры, а их копья даже не были металлическими.
– Сжалься над ними, – сказал Далинар. – Умерь свою ярость, Буреотец.
«Это не ярость. Это моя суть».
– Тогда защити их, – сказал Далинар, и буревая стена ударила, погрузив бедолаг во тьму.
«Должен ли я защищать всех, кто рискнет войти в меня?»
– Да.
«Но ведь тогда я перестану быть бурей, перестану быть собой?»
– Ты можешь быть бурей, которой знакомо милосердие.
«Это противоречит определению и душе бури, – сказал Буреотец. – Я должен дуть. Я создаю эту землю. Я несу семена; я рождаю растения; я укрепляю ландшафт с помощью кремной грязи. Я даю свет. Без меня Рошар увядает».
– Я прошу тебя не бросить Рошар, а защитить этих людей. Прямо здесь. Прямо сейчас.
«Я… – пророкотал Буреотец. – Слишком поздно. Они не пережили буревую стену. Вскоре после того, как мы начали говорить, их раздавил большой валун».
Далинар выругался – и тотчас же неподалеку полыхнула трескучая молния.
– Как может существо, столь близкое к божественности, быть настолько лишенным чести?
«Я – буря. Я не могу…»
«Ты не просто буря! – взревел Далинар, и его голос сменился раскатами грома. – Ты способен делать выбор! Ты прячешься от этого и, поступая так, ведешь себя как трус!»
Буреотец не ответил. Далинар чувствовал его подавленное присутствие – спрен был как капризный ребенок, которого отругали за глупость. Хорошо. И Далинар, и Буреотец отличались от того, чем они были когда-то. Они должны меняться к лучшему. Мир требовал, чтобы они менялись к лучшему.
Далинар взмыл еще выше, больше не желая видеть подробности – на случай, если ему еще предстоит сделаться свидетелем бездумной жестокости Буреотца. Наконец они достигли заснеженных гор, и Далинар взмыл на самую вершину бури. В последнее время бури поднимались все выше и выше в небеса – то, чего люди обычно не замечали, но что было совершенно очевидно в Уритиру.
«Это естественно, – сказал Буреотец. – Цикл. Я буду подниматься все выше и выше, пока не окажусь над башней, а затем следующие несколько бурь опустятся. Великая буря делала это еще до того, как появился Уритиру».
Казалось, в этих словах прозвучала какая-то робость, нехарактерная для Буреотца. Возможно, Далинар напугал его.
Вскоре он увидел приближающуюся башню.
«Ты видишь ее? – сказал Буреотец. – В деталях?»
– Да, – сказал Далинар.
«Смотри внимательно. Мы пройдем быстро».
Словно порыв ветра, Далинар устремился к Уритиру. Казалось, с башней все в порядке. На Облачной дорожке никого не было – оно и понятно, с учетом того, что бури поднимались все выше.
– Мы можем войти внутрь? – спросил Далинар, когда они приблизились.
«Ты можешь, – сказал Буреотец. – Я не могу войти внутрь, так же как не могу наполнить сферы внутри. Когда кусок отколется, это уже не я. Нам нужно будет поскорее воссоединиться, иначе видение закончится».
Далинар выбрал самый низкий доступный балкон в восточных выступах башни, на четвертом ярусе, и опускался, пока не оказался прямо у цели. Когда буря миновала, он влетел через открытый балкон в тихий коридор.
Все закончилось слишком быстро. Далинар мчался по темному коридору, пока не нашел южный диагональный проход, где попытался добраться до первого этажа, – и тут его внезапно вытащило на другой балкон, и он не заметил никаких признаков жизни. Буревая стена прошла мимо, перевалила через горы и двинулась дальше, к Азиру и его телу.
– Нет, – сказал Далинар. – Нам нужно вернуться.
«Ты должен двигаться вперед. Инерция, Далинар».
– Инерция заставляла меня делать ужасные вещи, Буреотец. Инерция сама по себе не добродетель.
«Мы не можем сделать то, о чем ты просишь».
– Перестань оправдываться и хоть раз попытайся! – рявкнул Далинар, рождая вокруг себя молнии.
Он сопротивлялся побуждению двигаться вперед, и – хотя это заставило Буреотца застонать раскатами грома – переместился во внутренние части бури. В черный хаос за буревой стеной.
Он был ветром, дующим против ветра, человеком, плывущим против течения; он пробирался обратно к Уритиру. Буреотец ворчал, но Далинар не почувствовал, чтобы спрену было больно. Буреотец… удивился. Ему было искренне интересно, чего добьется Далинар.
Было трудно оставаться на месте, но он завис за пределами первого яруса, выискивая что-нибудь тревожное. Яростный ветер дергал его в разные стороны. Буреотец зарокотал, сверкнула молния.
Вон там! Далинар что-то почувствовал. Слабая Связь, как в те моменты, когда он учил чей-то язык. Его власть над потоками, его силы тянули сквозь ветер вокруг внешнего основания башни – пока он не нашел нечто удивительное. Одинокая фигура, почти невидимая в темноте, цеплялась за стену Уритиру на восьмом уровне.
Каладин Благословенный Бурей.
Далинар не понимал, что заставило ветробегуна так подставиться буре; так или иначе, юноша был снаружи. Крепко держался за выступ. Его одежда была изорвана, и кровь текла из многочисленных порезов.
– Кровь предков… – прошептал Далинар. – Буреотец, ты видишь его?
«Я… чувствую, – сказал спрен. – Через тебя. Он, кажется, ждет центра бури, где его сферы и буресвет возобновятся».
Далинар приблизился к молодому человеку; защищаясь, тот клонил голову к плечу. Он промок насквозь, и лохмотья, в которые превратилась его рубаха, то и дело прилипали к каменной стене.
– Каладин? – крикнул Далинар. – Каладин, что случилось?
Молодой человек не шевельнулся. Далинар успокоился, сопротивляясь яростным ветрам, и почерпнул силу из души бури.
– КАЛАДИН, – сказал он.
Каладин шевельнулся, поднял голову. Его кожа побелела, волосы слиплись и спутались, промокли от ливня.
Шквал… он выглядел как мертвец.
– ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? – потребовал Далинар-буря.
– Вторжение певцов, – прошептал Каладин ветру. – Навани в плену. Башня изолирована. Все остальные Сияющие без сознания.
– Я НАЙДУ ПОМОЩЬ.
– Силы Сияющих не действуют. Кроме моих. Может быть, силы узокователя тоже. Я сражаюсь. Я… пытаюсь.
– ЖИЗНЬ ПРЕЖДЕ СМЕРТИ.
– Жизнь… – прошептал Каладин. – Жизнь… прежде…
Глаза ветробегуна закрылись. Он обмяк, разжал хватку и свалился со стены без сознания.
– НЕТ.
Далинар собрал все ветра и с их помощью швырнул Каладина вверх и через выступ балкона на восьмом этаже. Это заставило его выложиться полностью, и наконец прилив подхватил Далинара, вытолкнул на передний план бури. Когда это случилось, он был изгнан из видения и оказался в Эмуле сидящим на своем стуле. Прибыл почетный караул из солдат и выстроился кольцом, заслоняя его от глаз любопытных. Хотя прошло уже много времени с тех пор, как Далинар в последний раз оказывался захвачен видением, он оценил этот жест.
Он встряхнулся и встал. Рядом Мартра продемонстрировала свой блокнот.
– Я записала все, что вы сказали и сделали! Как когда-то светлость Навани. Я правильно поступила?
– Спасибо, – сказал Далинар, просматривая ее записи.
Оказалось, он говорил вслух, как в одном из старых видений. Только Мартра не слышала тех мест, где он говорил как буря.
Один из стражников закашлялся, и Далинар заметил, что остальные поглядывают на него. Юноша тут же отвернулся, покраснев.
«Я читал», – подумал Далинар, возвращая блокнот. Он взглянул на небо, ожидая увидеть тучи – хотя в этом регионе до начала Великой бури оставалось еще несколько часов.
«Буреотец, – подумал он. – Башня захвачена. Наши худшие опасения подтвердились. Враг контролирует Уритиру». Буря свидетельница, это было больно признавать. Сначала Алеткар, потом башня? И Навани в плену?..
Теперь он знал, почему враг отказался от Таравангиана. Может быть, даже от всей армии здесь, в Эмуле. Они были принесены в жертву, чтобы отвлечь Черного Шипа.
– Ступай к Тешав, – сказал Далинар Мартре. – Пусть она соберет монархов и великих лордов. Мне нужно срочно созвать совещание. Отмени все, что я должен был сделать сегодня.
Молодая женщина громко ахнула, потрясенная важностью задания, и немедленно побежала выполнять приказ. Солдаты расступились по просьбе Далинара, и он снова посмотрел на небо.
«Буреотец, ты меня слышишь?»
«Ты причинил мне боль, Далинар. Ты делаешь это уже во второй раз. Ты давишь на нашу связь, заставляя меня поступать неправильно».
«Я заставляю тебя напрягаться, – возразил Далинар. – Это всегда больно. Ты слышал, что сказал мне Благословенный Бурей?»
«Да, – сказал спрен. – Но он ошибается. Твои силы не сработают в Уритиру. Похоже… они обратили защиту башни против нас. Если это правда, тебе нужно быть на порядки сильнее, опытнее, чем ты есть, чтобы открыть там перпендикулярность. Нужно быть достаточно сильным, чтобы одолеть Сородича».
«Мне нужно произнести еще несколько клятв, – сказал Далинар. – Нужно лучше понять, что я способен делать. Мое обучение идет слишком медленно. Мы должны найти способ ускорить его».
«Я не могу помочь. Честь мертв. Он был единственным, кто знал, на что ты способен. Он был единственным, кто мог обучить тебя».
Далинар раздраженно зарычал и начал расхаживать по площадке из необработанного камня перед своим домом в военном лагере.
«Каладин, Шаллан, Ясна, Крадунья… все они обрели свои силы естественным образом, – сказал Далинар. – Но вот я здесь, спустя много месяцев после возникновения наших уз, и я едва продвинулся».
«Ты чем-то отличаешься от них, – ответил Буреотец. – Ты нечто большее, более опасное. Но и сложное. Никогда еще не было такого, как ты».
Далекий гром. Все ближе.
«Разве что…» – начал Буреотец.
Далинар поднял глаза, когда его осенила мысль. Вероятно, та же самая, что пришла на ум Буреотцу.
Существовал еще один узокователь.

Вскоре запыхавшийся Далинар прибыл к небольшому зданию в дальней северной части лагеря. Люди метались вокруг, готовясь к надвигающейся буре, но он не обращал на них внимания. Вместо этого он ворвался в маленькое здание, удивив женщину, ухаживающую за громилой, который сидел на полу, наклонившись вперед, и что-то бормотал себе под нос.
Женщина вскочила на ноги и потянулась к мечу на поясе. Она принадлежала к трудноразличимой расе – кожа темная, как у азирки; глаза большие, как у шинки. Эти двое были существами, затерянными во времени. Существами почти такими же древними, как сам Рошар. Вестники Шалаш и Таленелат.
Далинар проигнорировал угрожающую позу женщины и, шагнув вперед, схватил ее за плечи.
– Вас было десять. Десять Вестников. Все были Сияющими рыцарями.
– Нет, – возразила Шалаш. – Мы предшествовали Сияющим. Они подражали нам, но мы не были в их рядах. За исключением Нейла.
– Но один из вас был Узокователем. Иши, Вестник Удачи, Вестник Тайн, Связующий Богов.
– Создатель Клятвенного договора, – сказала Шалаш, вырываясь из хватки Далинара. – Да, да. У всех нас есть такие имена. Бесполезные имена. Вы должны перестать говорить о нас. Восхищаться нами. И прекратите нас рисовать!
– Он еще жив, – не унимался Далинар. – Он не скован клятвами. Он бы понял, чему я могу научиться.
– Не сомневаюсь, – проворчала Шалаш. – Если кто-либо, кроме меня, еще в здравом уме, то это он.
– Он тут рядом, – с восторгом проговорил Далинар. – В Тукаре. Не более чем в коротком полете к юго-востоку от этого самого города.
– Разве на пути нет армии? – сказала Шалаш. – Разве не оттеснение врага назад – принуждение к столкновению с войском Ишара – наша главная цель прямо сейчас?
– Именно этим и заняты Ясна и наша армия, – подтвердил Далинар. – Но у меня другая задача. Я должен найти способ поговорить с богом-жрецом, а затем убедить его помочь мне спасти Уритиру.

72. Одна среди врагов

Намерение имеет значение. Намерение царит над всем. То, что я пытаюсь сделать, нельзя повторить случайно. Только умышленно. Похоже, до сих пор мы не понимали, насколько это великий закон. 
Из «Ритма войны», концевые примечания 

Навани тихо сидела в библиотеке, обращенной в тюрьму, и ждала. Шли часы. Она попросила поесть, ей принесли еду, но ни стражник, ни Глубинная, которые ее сторожили, не отвечали на вопросы. Поэтому она ждала. Она слишком нервничала, чтобы заниматься работой. Ей было слишком тошно, чтобы попытаться поговорить с Сородичем.
После всех заверений и обещаний Навани все-таки оказалась недостойной доверия.
Наконец прибыла Рабониэль, одетая в простой наряд – брюки, рубашка и тайленский жилет. Раньше она говорила, что находит их моду очаровательной. Она выбрала традиционно мужскую одежду, но, похоже, в этом для нее не было разницы.
Повелительница желаний взглянула на Навани с порога, затем прогнала стражников. Навани стиснула зубы, затем встала и поклонилась. Она была ранена, побеждена и загнана в угол. Но она не могла позволить гневу и унижению взять верх. Ей требовалась информация.
– Ты не настаивала на том, чтобы связаться со мной, – сказала Рабониэль. – Полагаю, ты поняла, что произошло.
– Как долго вы подслушивали мои разговоры с Сородичем, Древняя? – спросила Навани.
– С самого начала. Когда мне было некогда, этим занимался другой Сплавленный.
Навани закрыла глаза.
«Я выдала им секрет третьего узла. Я вырвала его у Сородича, шагнув прямо навстречу врагу».
– Ты не должна быть слишком строга к себе, – продолжила Рабониэль. – Сородич действительно виноват – это существо всегда было таким невинным. И не сознающим собственной наивности. Когда я коснулась колонны, я узнала, что Сородич проснулся, но притворялся мертвым. Поэтому я подыграла и стала слушать. Я не могла знать, что решение принесет плоды, но схожим образом мы сажаем девять семян и наблюдаем, какое из них прорастет.
– Сородич сказал мне… – проговорила Навани. – Он сказал, что мы не сможем перехитрить вас.
– Да, я слышала. Это заставило меня поволноваться, что вы двое заметили мое наблюдение. Фраза казалась задуманной с целью отвлечь меня.
– Как? – спросила Навани, открывая глаза. – Как вы это сделали, Древняя? Сородич должен был знать, что на канале связи с ним утечка.
Рабониэль запела в каком-то неведомом ритме, затем подошла и постучала по стопкам заметок Навани:
– Учись. Найди ответы, Навани. Перестань бороться со мной, помоги закончить эту войну. Таково твое изначальное предназначение.
Навани почувствовала, как подступает тошнота. Однажды ее уже вырвало от мерзкого ощущения того, что она сделала. Чего она стоила Сородичу. На этот раз она заставила себя замолчать, и, когда Рабониэль уходила, ей удалось задать еще один вопрос.
– Каладин. Ветробегун. Он убит, Древняя?
– Я его не убивала. Хотя и нанесла ему чувствительный удар. Ты, вероятно, поняла, что ему удалось уничтожить узел, так как щит все еще поднят. Однако, когда ветробегун был замечен убегающим из башни добрых полчаса спустя, его рана еще не зажила – так что, думаю, трансформация Сородича почти завершена. Это делает силы ветробегуна весьма ненадежными. Я нахожу маловероятным, что он выжил после того, как выбежал в бурю.
– В бурю? – повторила Навани.
– Да. А жаль. Может быть, Сородич сможет сказать тебе, мертв он или нет. Если так, я бы очень хотела изучить его труп.
Рабониэль ушла. Навани попыталась справиться с тошнотой, чтобы написать, а затем сжечь молитву о защите Каладина. Это было все, что она могла сделать.
Затем она положила голову на стол, чтобы обдумать всю глубину своей неудачи.

Интерлюдии

Сзет – Чири-Чири – Таравангиан

И-7
Сзет

Сзет-сын-Чести попытался сгорбиться.
Далинар сказал, что небольшая сутулость поможет ему принять вид обычного солдата на скучной караульной службе. Далинар сказал, что Сзет крадется, когда надо просто идти, и слишком напряжен, когда стоит на страже. Как огонь, горящий высоко, а надо тлеть.
Как перестать напрягаться? Пытаясь это понять, Сзет вынудил себя прислониться к дереву и сложить руки на груди, как предлагал Далинар. Перед ним Черный Шип играл со своим внучатым племянником, сыном Элокара. Сзет тщательно осмотрел периметр небольшой полянки. Проследил за тенями. Не задержался ли в лагере по соседству кто-нибудь подозрительный? Сзет бы увидел его сквозь деревья.
Он не заметил ничего странного, и это его беспокоило. Но он все равно попытался расслабиться.
Пасмурное небо и душная погода сегодня напоминали побережье Шиновара, где отец Сзета был пастухом. Видя эту густую траву, Сзет почти мог представить, что он дома. Рядом с прекрасными белыми утесами. Слушает блеяние ягнят, таскает воду…
«Лучший и истинный долг человека – прибавлять к миру,  – произнес в его воспоминаниях тихий голос отца. – Созидать, а не разрушать». 
Но нет. Сзет не был дома. Он стоял на оскверненном камне на лесной поляне неподалеку от городка в Эмуле. Далинар опустился на колени, показывая Гавинору – ребенку еще не исполнилось и пяти, – как держать тренировочный меч.
Прошло уже несколько минут, поэтому Сзет покинул дерево и обошел поляну, чтобы осмотреть несколько подозрительных пучков лоз.
– Ты видишь что-нибудь опасное, меч-ними? – тихо спросил он.
«Нет, – сказал меч. – Я думаю, ты должен вытащить меня. Я лучше вижу, когда обнажен».
– Когда ты обнажен, меч-ними, ты пытаешься высосать мою жизнь.
«Ерунда. Ты мне нравишься. Я бы не попытался убить тебя».
Оружие проецировало свой приятный голос в сознание Сзета. Далинару это ощущение не понравилось, поэтому теперь меч обращался только к непосредственному владельцу.
– Я не вижу ничего опасного, – сказал Сзет, возвращаясь на свое место возле дерева и снова притворяясь хоть немножечко расслабленным.
Это было трудно, требовало бдительности и самоотверженности, но он не хотел, чтобы Далинар снова отчитал его.
«Это ведь хорошо, правда? Ничего опасного?»
– Нет, меч-ними, – сказал Сзет. – Это нехорошо. Это тревожно. У Далинара так много врагов; они будут посылать убийц, шпионов. Если я не вижу их, возможно, я слишком слаб или слишком неопытен.
«А может, их здесь просто нет, – сказал меч. – Вашер тоже всегда был параноиком. И он чувствовал, если кто-то приближался. Я все твердил ему, чтобы он перестал так волноваться. Как и ты. Просто сгусток беспокойства».
– На меня возложена обязанность, – возразил Сзет. – Я должен с ней справиться.
Мальчик тем временем высоко поднял свой игрушечный меч и провозгласил себя ветробегуном. Далинар рассмеялся. В Холинаре ребенок пережил ужасный опыт и после этого почти не разговаривал. Его терзали призраки прошлого. Он натерпелся от спренов пустоты, им манипулировали Несотворенные и пренебрегала собственная мать. Хотя страдания Сзета были иного рода, он не мог не чувствовать родства с малышом.
Далинару явно нравилось видеть, как в играх ребенок становится более живым и восторженным. Сзет снова вспомнил свое детство, проведенное за игрой с овцами. Простая жизнь, до того как его семью препоручили Клинкам Чести. До того, как его тихого отца научили убивать. Осуществлять с миром не сложение, а вычитание.
Его отец был еще жив и находился в Шиноваре. Носитель другого меча, другой ноши. Там была вся семья Сзета. Его сестра, его мать. Он уже давно не думал о них. Он позволил себе это сейчас, потому что уже не считал себя неправедником. Раньше он не хотел запятнать их образы прикосновением своего разума.
Пора сделать еще один круг по поляне. Детский смех становился все громче, но Сзету было больно его слышать. Он поморщился, когда мальчик вскочил на камень, а затем прыгнул к своему двоюродному дедушке, чтобы тот его поймал. А Сзет… Если Сзет двигался слишком быстро, он мог увидеть свою собственную хрупкую душу, неправильно прикрепленную к телу, вторящую его движениям, как светящееся остаточное изображение.
«Почему тебе больно?» – спросил меч.
– Я боюсь за ребенка, – прошептал Сзет. – Он начинает радостно смеяться. В конце концов у него снова отнимут эту радость.
«Я пытаюсь понять смех, – сообщил меч. – Мне кажется, я что-то чувствую. Счастье. Ха! Ха-ха! Вивенне всегда нравились мои шутки. Даже плохие».
– Смех мальчика пугает меня, – признался Сзет. – Потому что я рядом. И мне… нехорошо.
Он не должен был охранять этого ребенка, но не мог заставить себя сказать об этом Далинару, опасаясь, что Черный Шип прогонит его. Сзет нашел цель, следуя Идеалу, – он доверился Далинару Холину. Нельзя, чтобы этот Идеал пошатнулся. Недопустимо!
Только вот… Иногда в действиях Далинара ощущалась неуверенность. Сомнения в правильности поступков. Сзет не желал видеть слабость Далинара, его беспокойство. Черному Шипу надлежало быть воплощением высокой морали, неприступной скалой, средоточием уверенности.
Далинар был лучше многих. Он излучал уверенность… почти всегда. Сзет встречал только одного человека, более убежденного в собственном моральном превосходстве, чем Далинар. Таравангиан. Тиран. Разрушитель. Человек, который последовал за Сзетом сюда, в эту отдаленную часть мира. Сзет был уверен, что, когда они с Далинаром на днях навещали Таравангиана, старик разглядел его истинное лицо под иллюзорной маской.
Не угомонился. Сзет чувствовал – почти ощущал кожей, – как он строит козни.
Когда Сзет вернулся к своему дереву, воздух раскололся и явилась чернота, испещренная тусклыми звездами. Сзет тут же положил меч у ствола дерева.
– Наблюдай, – велел он, – и позови меня, если придет опасность.
«О! Ладно! – ответил тот. – Я могу это сделать. Да, могу. Хотя, возможно, ты захочешь оставить меня обнаженным. Ну, знаешь, чтобы, если появится кто-то плохой, я действительно мог ему врезать».
Сзет зашел за дерево, следуя за трещиной в воздухе. Как будто кто-то отодвинул ткань реальности, надрезал кожу, чтобы взглянуть на плоть под ней.
Он опустился на колени перед высшим спреном.
– Ты хорошо справляешься, послушник, – сказал спрен официальным тоном. – Проявляешь бдительность и преданность делу.
– Да, – ответил Сзет.
– Нам нужно обсудить твой священный поход. Ты уже год как принес клятву, и я доволен и впечатлен твоей самоотверженностью. Ты один из самых бдительных и достойных людей. Я бы хотел, чтобы ты заработал свой доспех. Ты все еще хочешь очистить свою родину?
Сзет кивнул. Позади рассмеялся Далинар. Казалось, он не заметил ухода Сзета.
– Расскажи мне еще об этом предполагаемом священном походе, – попросил высший спрен.
Он не благословил Сзета своим именем, хотя Сзет был связан с ним узами – был его Сияющим.
– Давным-давно мой народ отверг мои предупреждения, – сказал Сзет. – Они не поверили мне, когда я сказал, что враг скоро вернется. Они изгнали меня, сочли неправедником.
– Я нахожу несоответствия в историях, которые ты рассказываешь о тех днях, Сзет, – сказал высший спрен. – Боюсь, что твоя память, как и память многих смертных, неполна или искажена течением времени. Я буду сопровождать тебя в походе, чтобы оценить истину.
– Спасибо, – тихо сказал Сзет.
– Возможно, придется сражаться и уничтожать тех, кто нарушил собственные законы. Ты можешь это сделать?
– Мне… нужно спросить Далинара. Он – мой Идеал.
– Если ты будешь развиваться как неболом, – сказал спрен, – тебе придется самому стать законом. Чтобы достичь своего предельного потенциала, ты должен знать истину сам, а не полагаться на костыль, представленный Третьим Идеалом. Осознай это.
– Так и сделаю.
– А пока продолжай выполнять свой долг. Но помни, скоро придет время, когда ты должен будешь отказаться от него ради чего-то большего.
Сзет остался стоять на прежнем месте, а спрен снова сделался невидимым. Он всегда был рядом, наблюдая и оценивая его достоинства. Сзет вышел на поляну и увидел Далинара, тихо беседующего с женщиной в униформе посланницы.
Сет мгновенно насторожился, схватил меч и встал за спиной Далинара, готовый защитить его.
«Надеюсь, не страшно, что я не позвал тебя! – сказал меч. – Я чувствовал ее, хоть и не видел, и она не показалась мне злой. Пусть и не подошла, чтобы подобрать меня. Разве это не грубо? Но грубые люди могут быть не злыми, верно?»
Сзет внимательно наблюдал за женщиной. Если бы кто-то хотел убить Далинара, то наверняка послал бы убийцу невинного облика.
– Я не уверена насчет некоторых вещей из этого списка, – сказала она. – Перо и бумага? Для мужчины?
– Таравангиан уже давно перестал притворяться, будто не умеет читать, – сказал Далинар.
– Тогда бумага позволит ему устроить заговор против нас.
– Возможно. А может быть, это просто милосердие – дать ему возможность остаться наедине со словами. Исполни эту просьбу. А что еще?
– Он хочет, чтобы ему почаще давали свежую пищу. И побольше света.
– Я уже распорядился добавить ему света. Почему приказ не выполнен?
Сзет внимательно наблюдал. Таравангиан выдвигал требования? Они ничего не должны ему давать. Он опасен. Он…
Маленький мальчик, Гавинор, подошел к Сзету и протянул деревянный меч рукоятью вперед. Сзет замер. Мальчик должен был бояться его, но вместо этого он улыбнулся и помахал мечом.
Сзет нерешительно взял игрушку.
– Камень – самая странная просьба, – сказала посланница. – Зачем ему понадобился идеально круглый, гладкий камень? И почему именно с кварцевой жилкой?
Сердце Сзета едва не остановилось. Круглый камень… с кварцевыми вкраплениями?
– Действительно, странная просьба, – задумчиво произнес Далинар. – Спросите его, зачем ему это нужно, прежде чем выполнить просьбу.
Круглый камень.
С кварцевой жилкой.
Клятвенный камень.
В течение многих лет Сзет подчинялся закону Клятвенного камня. Многовековая традиция его народа диктовала, как обращаться с неправедниками. Они были вещами, а не людьми. Ими можно было владеть.
Таравангиану потребовался Клятвенный камень. Зачем?
Зачем?!
Когда посланница посеменила прочь, Далинар спросил, не хочет ли Сзет присоединиться к тренировкам с мечом. Но тот едва смог пробормотать извинения и вернулся на свое место у дерева, сжимая в руке деревянную игрушку.
Он должен узнать, что задумал Таравангиан.
Старика надо остановить, пока он не убил Далинара.

И-8
Чири-Чири

Попытка спрятаться в траве успехом не увенчалась. К сожалению, Чири-Чири стала слишком большой. Она не была похожа на обычных кремлецов – тех, что суетились вокруг, крошечные и незначительные. Она была чем-то бо́льшим. Она могла думать. Она могла расти. И она умела летать.
Ничто из этого не помогло, когда она вывалилась из горшка с травой на рабочий стол. Она перевернулась и раздраженно щелкнула, затем посмотрела на Рисн, которая сидела, издавая звуки с другим мягкотелым. Чири-Чири не всегда понимала звуки, издаваемые ртами мягкотелых. Они не щелкали, и в них не было ритма. Так что звуки иногда были просто шумами.
Но случалось и по-другому. В звуках была какая-то закономерность, которую она все лучше понимала. И временами в их тоне ощущалось настроение, почти ритм. Она подползла ближе по столу, пытаясь прислушаться.
Это было трудно. Чири-Чири не любила слушать. Она любила делать то, что считала правильным. Спать – правильно. Есть – правильно. Выражать радость, голод или грусть – тоже правильно.
Общение должно выражать настроение, желания, потребности. При чем тут все эти хлопающие, хлюпающие, неряшливые и влажные звуки?..
Как те, что Рисн издавала сейчас, разговаривая со старым мягкотелым, который был ей как родитель. Чири-Чири переползла через стол и забралась в свою коробку. Она пахла не так живо, как трава, но была приятной, набитой мягкими вещами и покрытой лозами. Она пощелкала. Удовольствие. Удовольствие – это правильно.
– Я не понимаю и половины того, что ты объясняешь, Рисн, – сказал старый мягкотелый, с которым они сидели в креслах рядом со столом.
Чири-Чири поняла некоторые слова. И его приглушенный, но напряженный тон. Смущенный тон. Это было смущение. Например, когда тебя кусает за хвост тот, кого ты считаешь счастливым.
– Ты хочешь сказать, что эти существа… эти Неспящие… повсюду вокруг нас? Живут среди нас? Но они… не люди?
– Они настолько далеки от людей, насколько это вообще возможно, – сказала Рисн, потягивая чай.
Ее Чири-Чири понимала лучше. Рисн не была растерянной. Она была задумчивой. Она казалась такой с тех пор, как… произошло то событие на родине.
– Я не к такому тебя готовил, – проговорил старый мягкотелый, – я думал, ты станешь переговорщиком.
– Ну, тебе всегда нравилось странствовать путями, которые другие считали слишком трудными, – сказала Рисн. – И ты наслаждался торговлей с людьми, которых игнорировали конкуренты. Ты видел возможность в том, что другие отбрасывали. Это примерно то же самое.
– Прости, Рисн… милое дитя… но это ощущается совсем иначе.
Они оба замолчали, но это не было довольное, сытое молчание. Чири-Чири повернулась, чтобы снова зарыться в одеяльце, но почувствовала вибрацию, идущую от земли. Своего рода зов, своего рода предупреждение. Один из ритмов Рошара.
Это напомнило ей панцири мертвецов, которые она видела на родине. Их полый хитин, их черепа, их зияющая пустота, такая тихая и бесшумная. Молчание того, кто съел все, а потом и сам был съеден.
Чири-Чири не могла спрятаться. Ритм шептал, что она не может выбирать только легкие вещи. Темные времена наступают, предупреждали пустые черепа. И вибрации того места. Обнадеживающие. Требовательные.
«Изменись к лучшему. Ты должна измениться к лучшему».
Итак, Чири-Чири выбралась из своей коробки и забралась на подлокотник кресла Рисн. Та подхватила ее на руки, полагая, что ее надо почесать в той части головы, где панцирь встречается с кожей. И это действительно было приятно. Так приятно, что Чири-Чири забыла о полых черепах и предупреждающих ритмах.
– Почему у меня такое чувство, – сказал старый мягкотелый, – что тебе не следовало рассказывать мне об этом? Чем больше людей узнают о твоем поступке, Рисн, тем опаснее это будет для тебя.
– Я понимаю, – сказала она. – Но… бабск… Я должна была кому-то рассказать. Я нуждаюсь в твоей мудрости сейчас больше, чем когда-либо.
– Моя мудрость не распространяется на дела богов, Рисн, – возразил он. – Я всего лишь старик, который считал себя умным… до тех пор, пока его потворство своим желаниям едва не разрушило жизнь и карьеру его самой многообещающей ученицы.
Рисн резко села, заставив Чири-Чири вздрогнуть и укусить ее за пальцы. Почему она перестала чесать?
А-а, эмоции. Чири-Чири почти чувствовала, как они гудят в Рисн, словно ритмы. Ей грустно? Почему грустно? У них достаточно еды. Тут тепло и безопасно.
Было ли это из-за пустоты? Опасности?
– Бабск, – сказала Рисн. – Все еще винишь себя за мою глупость? За мою дурацкую выходку несу ответственность только я.
– Ах, но ведь я знал, какая ты порывистая, – возразил он. – Моим долгом было это учесть.
Он взял ее за руки, и Чири-Чири слегка прикусила ему пальцы. Рисн сердито уставилась на нее. Ну и ладно. Пальцы все равно невкусные.
У двух мягкотелых было что-то общее. Они могли бы передавать друг другу эмоции вибрацией или пением, но предпочитали хлопать губами и морщить нетвердые лица. Это, кстати, было очень странно. Почему у них не отваливается кожа, ведь ее не поддерживает панцирь? Почему они не ушибаются обо все, на что натыкаются?
Так или иначе, у них были общие мысли.
Наконец старик кивнул, вставая.
– Я помогу тебе с этим справиться, Рисн. Да, мне не стоило жаловаться на собственные невзгоды. Ты пришла ко мне – и тем самым оказала великую честь.
– Но ты не должен никому говорить, – предупредила она. – Даже королеве. Извини.
– Понимаю. Я подумаю над тем, что ты мне поведала, а потом посмотрю, что можно посоветовать, если это в моих силах, в этой уникальной ситуации.
Он взял шапку и собрался уходить, но заколебался и сказал только два слова:
– Осколки Зари.
Он каким-то образом наполнил их смыслом. Недоверием и удивлением.
После того как он ушел, несколько укусов заставили Рисн снова приступить к почесушкам. Но она действовала рассеянно, и вскоре Чири-Чири уже не могла наслаждаться как следует. Пустые глазницы говорили с ней, предупреждали ее.
Чтобы радоваться легким дням, иногда приходилось сначала делать трудные вещи. Рисн активировала свой стул, и он взлетел на несколько дюймов от земли, хотя у него не было крыльев. Чири-Чири спрыгнула на стол.
– Мне нужно что-нибудь поесть, – сказала Рисн.
Чири-Чири сосредоточилась на звуках, а не на усталом ритме.
Поесть. Еда. 
– Поесссссть. – Чири-Чири напрягла мандибулы и пустила через гортань поток воздуха, заставляя панцирь вибрировать.
Рисн улыбнулась:
– Я слишком устала. Мне показалось, что ты…
– Ррррриссснн, – сказала Чири-Чири. – Поессссть. Етааа.
Ну вот, кажется, все верно. Такие звуки произносят ртом. По крайней мере, Рисн уронила чашку с чаем и издала потрясенную вибрацию.
Возможно, так и впрямь будет лучше. И не только из-за пустых черепов. Просто если мягкотелые действительно смогут ее понимать, будет куда проще получить почесушки именно тогда, когда они потребуются.

И-9
Меч

Таравангиан проснулся с болью. В последнее время каждое утро превращалось в жестокое состязание. Что больнее – встать или остаться в постели? Движения мучили. В постели одолевала тоска. В конце концов он выбрал физические страдания.
С трудом одевшись, он в изнеможении присел на край кровати. Взглянул на записи, нацарапанные на боку выдвижного ящика. Должен ли он это скрывать? Должен. Сегодня слова казались ему путаными. Ему пришлось долго смотреть на них, чтобы они обрели смысл.
Тупой. Насколько же он глуп? Слишком… слишком глуп. Он узнал это ощущение, его мысли шевелились, словно ползя сквозь густой сироп. Он встал. Это свет? Да, солнечный свет.
Он прошаркал в главную комнату своей тюрьмы. Солнечный свет в открытое окно. Странно. Он не оставлял окно открытым.
«Все окна были заколочены, – подумал он. – Кто-то сломал одно. Может быть, буря?»
Нет. Он медленно осознал, что Далинар приказал открыть окно. Добрый Далинар. Ему нравился этот человек.
Таравангиан пошел на свет. Охрана снаружи. Да, они будут смотреть. Они знали, что он убийца. Он все равно улыбнулся им, потом развернул маленький сверток на подоконнике. Блокнот, перо и чернила. Неужели он сам попросил? Он попытался вспомнить.
Вот буря. Ему хотелось спать. Но он не мог проспать еще один день. Он делал это слишком часто.
Он вернулся в свою комнату и сел – потом понял, что забыл, что собирался предпринять. Он проковылял назад, снова посмотрел на перо и бумагу и только тогда вспомнил. Он снова пошел в спальню. Вытащил ящик с инструкциями. Медленно прочитал их.
Потом перечитал.
Он старательно переписал все в блокнот. Это был список того, что ему нужно будет огласить, если он сможет встретиться с Сзетом наедине. Несколько раз были подчеркнуты слова «Не разговаривай с Далинаром». В своем нынешнем состоянии Таравангиан не понимал почему. С чего бы не поговорить с ним?
Его умная версия была убеждена, что они должны все сделать сами. Далинару Холину нельзя доверить планы Таравангиана. Ибо Далинар Холин поступит правильно. А не так, как нужно.
Таравангиан заставил себя поесть. В соседней комнате у него было немного хлеба, который уже зачерствел. Надо было попросить еды получше. Только после того, как он прожевал его, ему пришло в голову пойти посмотреть на стол прямо за дверью, где оставляли еду. Сегодня был день, когда принесли свежую. И вот оно. Мягкий хлеб. Сушеное мясо. Варенья нет.
Он почувствовал себя дураком. Почему бы не поискать свежую пищу, прежде чем заставлять себя давиться старой? Трудно было так жить. Легко ошибаться. Забывать, что делаешь и почему.
По крайней мере, он один. До того как появились хорошие охранники, люди всегда так злились на него, когда он был глуп. А так как он становился эмоциональным, когда глупел, то часто плакал. Неужели они не понимают? Он усложнял им жизнь. Но ему тоже было трудно. Он же не специально создавал им проблемы.
Люди воспринимали свой разум как нечто само собой разумеющееся. Они считали себя замечательными из-за того, какими родились.
– Эй, предатель! – раздался чей-то голос. – К тебе пришли!
Таравангиан почувствовал всплеск тревоги. Его пальцы дрожали, когда он закрыл и сжал блокнот. Посетитель? Сзет пришел? Семя принесло плоды?
Он перевел дух, пытаясь собраться с мыслями. Они разбредались во все стороны, и злой вопль охранника заставил его вздрогнуть, а затем броситься на звук. Он приготовился к встрече с Сзетом. Этот затравленный взгляд… Эти мертвые глаза… Но вместо бывшего Убийцы в Белом у окна Таравангиан увидел молодого человека с черными волосами, в которых пробивались светлые пряди. Ренарин, сын Черного Шипа.
Таравангиан застыл. Стражники махали ему, чтобы он подошел и поговорил с юношей.
Он не был готов к этому. Ренарин. Их тихое спасение. Зачем он пришел? Для этой встречи Таравангиан не заготовил ответов в своем блокноте.
Старик подошел к окну, и стражники отступили, чтобы оставить их наедине. Здесь Таравангиан стал ждать, рассчитывая, что Ренарин заговорит первым. Но мальчик стоял и молчал, держась на расстоянии от окна, словно боялся, что Таравангиан протянет руку и схватит его.
Руки бывшего короля похолодели. Желудок скрутило.
– Что-то изменилось, – наконец произнес Ренарин, глядя в сторону. Он избегал смотреть людям в глаза. – Что-то изменилось в связи с тобой. Недавно. Почему?
– Я не знаю, светлорд, – сказал Таравангиан, хотя почувствовал, как пот выступил на лбу.
– Ты причинил боль моему отцу. Я думаю, до недавнего времени он считал, что сможет изменить тебя. Не припоминаю его таким угрюмым, как в те моменты, когда он говорит о тебе.
– Я… – Таравангиан опять попытался собраться с мыслями. Слова… Какие слова ему нужны?.. – Я хотел бы, чтобы он изменил меня, светлорд. Я бы хотел, чтобы меня изменили.
– Я верю, что это правда. Я вижу твое будущее, Таравангиан. Там темно. Ничего подобного я раньше не видел. Вот только в темноте мерцает огонек. Я беспокоюсь, что случится, когда он погаснет.
– Я бы тоже волновался.
– Я могу ошибаться, – продолжил Ренарин. Он помедлил, потом закрыл глаза, словно тщательно обдумывая следующие слова. – Ты в темноте, Таравангиан, и мой отец думает, что ты заблудился. Я пережил его возвращение, и оно научило меня, что ни один человек не заблудится так сильно, чтобы не найти дорогу назад. Ты не одинок.
Молодой человек открыл глаза, шагнул вперед, затем поднял руку и протянул ее Таравангиану. Жест показался неловким. Как будто Ренарин не совсем понимал, что делает.
«Он хочет, чтобы я взял его за руку».
Таравангиан этого не сделал. Ему захотелось разрыдаться, но он сдержался.
Ренарин убрал руку и кивнул.
– Я дам знать, если увижу что-нибудь, что поможет тебе принять решение.
С этими словами мальчик ушел в сопровождении одного из охранников – того самого, который кричал на Таравангиана раньше.
Остался еще один охранник: невысокий, невзрачный алети, который подошел к окну, чтобы посмотреть на Таравангиана. Таравангиан глядел вслед удаляющемуся Ренарину, жалея, что у него не хватает смелости окликнуть мальчика.
Глупые эмоции. Таравангиан не заблудился в темноте. Он выбрал этот путь и точно знал, куда идет. Не так ли?
– Он ошибается, – сказал охранник. – Не каждому дано вернуться из темноты. Некоторые поступки оставляют несмываемый след.
Таравангиан нахмурился. У этого охранника был странный акцент. Должно быть, он жил в Шиноваре.
– Зачем ты попросил Клятвенный камень? – продолжил стражник. – Какова твоя цель? Ты хочешь прельстить или обмануть меня?
– Я даже не знаю, кто ты.
Мужчина уставился на него немигающими глазами. Как у мертвеца… И Таравангиан наконец понял то, что в любой другой день увидел бы сразу. Сегодня охранник носил другую иллюзию.
– Сзет, – прошептал Таравангиан.
– Почему? Зачем ты ищешь Клятвенный камень? Я больше не буду следовать приказам. Я теперь сам себе хозяин.
– У тебя есть меч? – спросил Таравангиан.
Он протянул руку, хотя это было глупо, и попытался схватить Сзета. Убийца легко отступил, оставив Таравангиана хвататься за воздух.
– Меч. Ты его принес?!
– Я не буду служить тебе! – рявкнул Сзет.
– Послушай меня, – сказал Таравангиан. – Ты должен… меч… Подожди минутку.
Он яростно принялся листать блокнот в поисках слов, которые скопировал из ящика стола.
– Меч, – прочел он, – это то, чего мы не ожидали. На Диаграмме его нигде не было. Но Вражда боится его. Понимаешь? Он боится меча! Я думаю, это может причинить ему вред. Мы нападем на него с мечом.
– Я не буду служить тебе! – отрезал Сзет. – Ты больше не будешь мной манипулировать. Мой камень… всегда был обычным камнем… Мой отец сказал…
– Твой отец мертв, Сзет, – перебил Таравангиан. – Послушай меня. Вот. – Он опять стал читать записи из блокнота. – «К счастью, я полагаю, что его способность видеть нас здесь ограниченна. Поэтому мы можем говорить свободно. Я сомневаюсь, что можно причинить Вражде прямой вред, если только ты не находишься в одном из его видений. Ты должен попасть в одно из этих видений. Ты можешь это сделать?»
В блокноте были еще заметки о том, как манипулировать Сзетом. Таравангиан прочел их, и слова причинили ему боль. Неужели этот человек недостаточно натерпелся?
Он пропустил все, что касалось манипуляций, и посмотрел на Сзета.
– Пожалуйста, – прошептал Таравангиан. – Пожалуйста, помогите мне.
Шинец, казалось, ничего не слышал. Он собрался уйти.
«Нет!»
– Послушай, – сказал Таравангиан, выходя за рамки сценария, игнорируя приказы своего более умного «я». – Отдай меч Далинару! Иногда Далинар попадает в поле зрения Вражды. Меч отправится туда вместе с ним. Ты понимаешь? Вражда думает, что меч находится в Уритиру. Он не понимает, что ты здесь. Он не видит этого из-за Ренарина.
Более умный Таравангиан утверждал, что не хочет работать с Далинаром, потому что это слишком опасно или потому что Далинар не поверит. От этой лжи тупому Таравангиану захотелось от стыда ударить себя кулаками по лицу. Но правда оказалась более постыдной.
Сзету было все равно, с каким Таравангианом он разговаривает.
– Я не понимаю твоих манипуляций, – сказал шинец. – Я должен был сообразить, что не смогу вникнуть в то, как работает твой хитрый разум. Все, что я могу сделать, – это отказаться.
И он ушел, велев второму охраннику вернуться и наблюдать за Таравангианом, а тот стоял, сжимая свой маленький блокнот, и плакал.

Часть четвертая
Знание

Адолин – Шаллан – Навани – Венли – Эшонай – Четвертый мост

73. Выбери хозяина

Восемь лет назад

Венли слышала новые ритмы. Она пыталась скрыть это, в присутствии других слушателей настраиваясь на старые и скучные. Было так трудно! Новые ритмы были признаком ее величия, доказательством того, что она особенная. Ей хотелось кричать о них, выставлять напоказ.
«Тихо, – приказал Улим из ее светсердца. – Пока помолчи, Венли. Позже будет достаточно времени, чтобы насладиться ритмом похвалы».
Проходя через комнату, где трудились ученые, она настроилась на ликование, но не напевала. Улим намекнул, как найти шустроформу. Он еще не объяснил, как именно это происходит, поэтому она собрала ученых и заставила их работать.
Со временем она намеревалась использовать их как прикрытие для преподнесения слушателям многих важных достижений. В том числе и тех, которые пообещал Улим. Более великие формы, сила и власть!
«Ты особенная, – прошептал Улим, пока Венли стояла рядом с парой ученых, которые пытались поймать спрена ветра, прилетевшего подразнить их. – Я почувствовал тебя издалека, Венли. Ты была избрана нашим богом, истинным богом всех певцов. Он прислал меня, чтобы объяснить, какая ты замечательная».
Эти слова успокоили ее. Да. Все шло правильно. Она будет носить формы власти. Только… разве она когда-то не хотела их… для своей матери? Разве не в этом дело?
«Ты будешь великой, – сказал спрен в ее светсердце. – Все узнают твое величие».
– Ну что ж, скоро мне понадобится шустроформа, – прошептала она Улиму, выходя из комнаты. – Прошло слишком много времени с тех пор, как мы заново открыли боеформу. Моя сестра и ее подхалимы разгуливают по городам, выставляясь напоказ, как герои.
«Пусть развлекаются. Это твои пехотинцы, которых отправят умирать, сражаясь с человеками, как только наш план воплотится в жизнь. Тебе следует потратить больше времени на „поиск“ шустроформы. Если найти новую форму слишком быстро, это будет подозрительно».
Она сложила руки на груди, прислушиваясь к новому ритму. Город гудел от бурной деятельности, тысячи слушателей из десятка семей проходили мимо. Эшонай и другие успешно направляли народ к подлинному единству, и между старейшинами различных семей велись переговоры.
Кого за это станут прославлять? Венли организовала грандиозное сближение, но все ее игнорировали.
Возможно, следовало принять боеформу. Улим уговаривал ее быть одной из первых, но она колебалась. Она не испугалась, нет, но предположила, что сможет лучше манипулировать, не принимая форму.
Это было ошибкой, за которую Венли теперь расплачивалась: вся слава досталась Эшонай. В следующий раз Венли сделает все сама.
– Улим, – прошептала она, – когда будут готовы другие спрены пустоты?
«Не могу сказать наверняка. Этот тупой Вестник спустя столько времени еще крепко держится на ногах. Надо придумать, как его обойти».
– Новая буря, – прошептал Венли.
«Да. Она созревала в Шейдсмаре веками. Нам нужно подвести наших агентов достаточно близко к ней с этой стороны – а место находится в океане, имей в виду, – чтобы они могли использовать самосветы и переправить моих братьев и сестер. Потом эти камни должны быть физически перенесены сюда. Ты даже не представляешь, как все сложно».
– Очень даже представляю, – сказала она в ритме насмешки. – Ты трещишь про это без умолку.
«Эй, ты единственная, с кем я могу поговорить. А я люблю поговорить. И…»
– Шустроформа. Когда?
«У нас проблемы посерьезнее. Твой народ не готов принять формы власти. Вообще. Они слишком робки. И то, как они сражаются…»
– А что плохого в том, как мы сражаемся? – спросила Венли в ритме самомнения. – Наши воины сильны и грозны.
«Умоляю, не надо… Человеки за минувшие века вспомнили, как получать хорошую сталь, и даже выяснили некоторые вещи, неизвестные нам. А твои соплеменники только и делали, что швыряли друг в друга копья, как дикари. Вы вопите и танцуете больше, чем деретесь. Это какой-то позор».
– Ну так и шел бы ты к человекам.
«Не веди себя как ребенок, – сказал Улим. – Ты должна знать, с чем столкнешься. Представь себе сто тысяч врагов в сверкающих доспехах, двигающихся согласованными блоками, защищенными стеной из сцепленных щитов – из которой торчат копья, алчущие твоей плоти. Представь себе тысячи лучников, выпускающих волны стрел, которые превращаются в смертоносный дождь. Представь себе всадников, несущихся в атаку – она звучит как гром без молнии – и сметающих любого на своем пути. Думаешь, с таким можно справиться с помощью невнятных хвастливых воплей?»
Уверенность Венли поколебалась. Она посмотрела на Расколотые равнины, где их боеформы тренировались на близлежащем плато. Она сама подтолкнула их к этому, следуя советам Улима. Он знал толк в манипулировании; с его помощью она могла заставить остальных делать практически что угодно.
Отчасти это ее беспокоило. Но стоило углубиться в размышления, как в голове появлялся туман. В конце концов Венли вернулась к тому, о чем думала раньше.
– Эшонай предположила, что человеки блефуют насчет того, сколько у них городов, – сказала она. – Но если и впрямь десятки, как они нам сказали, то наша численность окажется примерно равной. Если мы заставим все семьи прислушаться…
«Примерно равной? – переспросил Улим и расхохотался. Возмутительный, оглушительный звук. Ее светсердце завибрировало. – Вы и они? “Равной”? Ах ты, благословенная маленькая идиотка!»
Венли невольно настроилась на ритм мучений. Иногда спрен заставлял ее чувствовать себя ужасно. Он то шептал о том, какая она замечательная, то начинал говорить более свободно, и тогда его тон делался уничижительным.
– Может, нам и не придется воевать. Может, мы найдем другой способ.
«Малышка, на этот раз у тебя не будет выбора, – сказал Улим. – Они позаботятся об этом. Ты знаешь, что они сделали со всеми другими певцами в мире? Обратили в рабство».
– Да, – сказал Венли. – Это доказывает, что мои предки поступили мудро.
«Да, пожалуйста, не говори так при моих друзьях, – предупредил Улим. – Ты выставишь меня в плохом свете. Твои предки были предателями. И что бы вы ни сделали, люди заставят вас сражаться. Уж поверь мне. Они всегда так поступают. Ваш примитивный маленький рай обречен. Лучшее, что вы можете сделать, – обучить некоторое количество солдат, попрактиковаться в использовании местности в своих интересах и подготовиться к получению кое-каких подлинных форм. Твой народ не сможет выбрать свободу, Венли. Только хозяина».
Венли оттолкнулась от стены и пошла по городу. С Улимом что-то неладно. И с ней тоже. С ее теперешними мыслями…
«Ты даже не представляешь, какая сила ждет тебя, Венли, – продолжил Улим, перейдя на ритм страстного желания. – В старые времена формы власти были зарезервированы для особенных певцов. Самых ценных. Они были могущественны, способны на удивительные вещи».
– Почему же мы проиграли?
«Эх, нам не повезло. Мы не смогли сломить последнего Вестника, и человеки придумали, как повесить на него Клятвенный договор целиком. И мы застряли на Брейзе. В конце концов Несотворенные решили начать войну без нас, и это оказалось чрезвычайно глупо. В прошлом Вражда предоставлял своим приближенным различные формы власти, и Ба-Адо-Мишрам вообразила, что может делать то же самое. Кончилось тем, что она раздавала формы власти так же легко, как Сплавленные раздают друг другу титулы, установила Связь со всем племенем певцов и стала маленьким божеством. Слишком маленьким».
– Я… не понимаю.
«Ну конечно, не понимаешь. По существу, все слишком полагались на огромного спрена. Беда в том, что спрена можно посадить в самосвет, и человеки это поняли. Итог: Ба-Адо-Мишрам получила очень тесную тюрьму, а души всех певцов до единого разодрало в клочья. Потребуются нешуточные усилия, чтобы восстановить разумы певцов по всему миру. Мы ускорим процесс с помощью твоего народа: облачим вас в буреформу и притащим большую бурю из Шейдсмара. Вражда считает, что все получится, – и, учитывая, что он у нас бог совсем не маленький, мы будем делать то, что он говорит. Альтернатива подразумевает много боли и время от времени красочное расчленение».
Венли кивнула проходившим мимо слушателям. Это были члены другой семьи; она это понимала по цвету лент в их косах и типу самосветов в бородах мужчин. Венли нарочно запела один из слабых старых ритмов, чтобы они услышали, но эти новички даже не взглянули в ее сторону, хоть она и была важной персоной.
«Терпи, – сказал Улим. – Как только состоится Возвращение, ты будешь провозглашена той, кто его инициировал, – и тебе воздастся по заслугам как самой важной из всех слушателей».
– Ты говоришь, что мои предки были предателями, – прошептала Венли. – Но мы вам нужны. Если бы они не откололись, вы бы не использовали нас в своем заговоре. Вы должны быть им благодарны.
«Им повезло. Но это не значит, что они не были предателями».
– Возможно, они знали, что собирается сделать Ба-Адо-Мишрам, и поэтому настроились на ритм мудрости, а не на ритм предательства.
Она, конечно, знала это имя. Как хранительница песен, она знала имена всех девяти Несотворенных – они входили в число богов, которым ее народ поклялся никогда больше не поклоняться. Но чем больше она говорила с Улимом, тем меньше внимания уделяла песням. Старые слушатели запомнили неправильные вещи. Как они могли сохранить имена Несотворенных, но забыть что-то столь простое, как принятие трудоформы?
«В любом случае какая разница, что сделали твои предки? – сказал Улим. – Мы должны подготовить твой народ к формам власти, а затем заставить их вызвать бурю Вражды. А дальше все пойдет своим чередом».
– Это может оказаться сложнее, чем ты думаешь, спрен, – сказала Венли в ритме насмешки.
Она понизила голос – мимо проходила еще одна группа слушателей. Город был так переполнен в эти дни, что с трудом удавалось отыскать спокойный уголок для размышлений.
«Формы власти, Венли. Способность изменять мир. Сила, превосходящая все, о чем ты когда-либо мечтала».
Добравшись до центра города, она засунула руки в карманы одеяния. Она и не заметила, в какой момент свернула сюда, к дому своей семьи. Войдя, Венли увидела, что мать распускает ковер, который сама же и соткала. Джакслим вздрогнула от неожиданности.
– Это всего лишь я, – сказала Венли в ритме мира.
– Я опять ошиблась, – сказала Джакслим, склонившись над ковром. – Каждый раз ошибаюсь…
Венли попыталась настроиться на ритм безразличия, один из новых, но не смогла. Не здесь, не с матерью. Вместо этого она села на пол, скрестив ноги, – как в детстве, когда учила песни.
– Мама, – сказала Венли в ритме похвалы. – Все ошибаются.
– Почему я больше ничего не могу сделать правильно?
– Мама, ты можешь рассказать мне первую песню? – прошептала Венли.
Джакслим продолжала ковырять ковер.
– Ты ее знаешь, – продолжила Венли. – Дни мы воспеваем. Дни, что знали когда-то. Дни…
– Дни боли, – сказала Джакслим в ритме воспоминаний. – Дни потерь. Дни славы.
Венли кивнула, а Джакслим продолжила. Эта монотонная песня относилась к тому времени, когда ее народ покинул поле боя. Бросил своих богов. Ушел куда глаза глядят.
«Это больно слышать, – отметил Улим. – Ваши предки понятия не имели, что делают».
Венли не обращала на него внимания, прислушиваясь, чувствуя ритм воспоминаний. Чувствуя себя… собой. Ведь все дело было в том, чтобы найти способ помочь матери. С самого начала.
«Нет, – призналась она. – Ты себя в этом убедила. Но ты хочешь большего. Ты всегда хотела большего».
Она знала, что формы меняют образ мыслей. Но была ли она теперь в новой форме? Спрен пустоты увиливал от объяснений. Очевидно, в ее светсердце сидел нормальный спрен, наделяющий трудоформой, – но туда втиснулся и сам Улим. И он мог говорить с ней, даже слышать, о чем она думает.
«Ты в одиночку вернула своему народу боеформу, – прошептал Улим. – Как только выдашь им дополнительные формы, они будут почитать тебя. Поклоняться тебе».
Венли хотела этого уважения. Так сильно хотела! Но она заставила себя прислушаться к тому, что сделали ее предки: те четыре сотни, что покинули войско, приняв тупоформу.
«А, так глупость в вас заложена от природы, – сказал Улим. – Неудивительно…»
– Они создали нас, – прошептала Венли.
Мать продолжала петь и как будто не слышала, что ее прервали.
– Они не были дураками. Они были героями. Их основное учение, сохраняемое во всем, что мы делаем, состоит в том, чтобы никогда больше не позволять нашим богам править нами. Никогда не принимать формы власти. Никогда не служить Вражде.
«А ты не служи ему, – сказал Улим. – Заключи сделку. У вас есть то, что ему нужно, – значит, можно вести переговоры с позиции силы. Твои предки были низшими существами, вот почему они хотели уйти. Если бы они вознеслись, как случится с твоим народом, они бы никогда такого не пожелали».
Венли кивнула. Но ее больше убедили другие доводы. Война с человеками действительно надвигалась. Она чувствовала это по тому, как их солдаты смотрели на оружие ее народа. Человеки поработили паршунов. То же самое они сделают и с народом Венли.
Древние песни стали неуместны в тот момент, когда Эшонай привела человеков на Расколотые равнины. Слушатели больше не могли прятаться. Конфликт найдет их. Это уже не выбор между богами и свободой. Это выбор между богами и рабским клеймом человеков.
«Как мы поступим?» – спросил Улим.
Венли закрыла глаза, прислушиваясь к словам матери. Ее предки были в отчаянии.
– Мы должны испытать схожее отчаяние, – прошептала Венли. – Мой народ должен осознать то же, что и я: мы больше не можем оставаться прежними.
«Люди уничтожат вас».
– Да. Помоги мне это доказать.
«Я к твоим услугам, – сказал Улим в ритме раболепия. – Что предлагаешь?»
Венли прислушалась. Голос Джакслим дрогнул, и она замолчала. Снова забыла песню. Старая фемалена отвернулась и тихо заплакала.
Это разбило Венли сердце.
– У вас есть агенты среди людей, Улим? – прошептала она.
«Есть».
– Ты можешь с ними общаться?
«Да, способы имеются».
– Пусть твои агенты повлияют на тех, кто во дворце, – сказала Венли. – Пусть алети пригласят нас в гости. Их король перед отъездом упоминал, что обдумывает такой вариант. Когда наши люди туда попадут, они сами увидят, насколько сильны человеки. Пусть мой народ содрогнется от осознания своего ничтожества.
Она встала и пошла утешать мать.
«Надо заставить их бояться, Улим, – подумала Венли. – Пусть поют в ритме ужасов до глубокой ночи. Только тогда они прислушаются к нашим обещаниям».
«Будет сделано», – ответил спрен пустоты.

74. Символ

Слова. 
Раньше я знал толк в словах. 
Раньше мне многое удавалось. 

Шагая по коридорам Уритиру, Венли пыталась настроиться на ритм самомнения, но постоянно сбивалась на беспокойство. Было трудно настроиться на эмоции, которых она не ощущала; такая ложь казалась хуже любого другого вранья, к которому доводилось прибегать. Венли врала не другим или самой себе. Она врала Рошару.
Тимбре успокаивающе затрепетала. Опасные времена требовали опасных решений.
– Это очень похоже на то, что говорил мне Улим, – прошептала Последняя Слушательница.
Тимбре снова затрепетала, убежденная, что Венли ни в чем нельзя винить: спрен пустоты манипулировал ее разумом, эмоциями и целями.
Тимбре, несмотря на всю свою мудрость, ошиблась. Улим усилил амбиции Венли, ее высокомерие, но она сама дала ему инструменты для работы. Где-то на дне души до сих пор жили те же самые чувства, что и во время совместной работы со спреном пустоты. Хуже того, в те дни Улим время от времени покидал ее светсердце – и она продолжала действовать по плану без его влияния.
Возможно, не только Венли виновата в том, что произошло. Но она добровольно приняла в этом участие. Теперь она должна сделать все возможное, чтобы загладить свою вину. Поэтому она шла с высоко поднятой головой, словно владела башней, а за ней следовал Рлайн, неся большой ящик, будто повинуясь приказу. Пусть все видят, что она обращается с ним как со слугой; это развеет некоторые слухи о них двоих.
Он поспешил приблизиться, когда они вошли в менее людную часть башни.
– Тут действительно стало темнее, Венли, – сказал он в ритме тревоги, что не улучшило ее собственного настроения. – После того, как…
– Тише, – перебила Венли.
Она знала, что он собирался сказать: после того, как произошла драка на рынке.
Вся башня уже знала, что Каладин Благословенный Бурей, ветробегун и защитник человеков, сражался с певцами. Что его силы все еще действуют. Сплавленные упорно трудились, распространяя другие слухи, – дескать, он подделал силы Сияющего с помощью фабриалей и был убит во время жестокого нападения на неповинных певцов.
Венли сочла эту историю надуманной, а ведь Благословенного Бурей она знала только понаслышке. Сомнительно, что пропаганда многих одурачит. Если бы за этим стояла Рабониэль, послание было бы куда хитрее. К сожалению, Повелительница желаний бо́льшую часть времени тратила на исследования, отдав бразды правления Лезиану Преследователю.
Его личные войска захватили власть в башне. Уже было с полдюжины случаев, когда певцы избивали человеков до полусмерти. Это место походило на бурлящий котел: стоит еще немного подбросить дров – и варево польется через край. Венли должна быть готова вывести своих друзей, когда это произойдет. Она надеялась, что ящик, который нес Рлайн, окажется полезным.
А пока что шла спокойно и уверенно, с высоко поднятой головой, напевая в ритме самомнения.
К тому времени как они добрались до лазарета Сияющих, нервы Венли натянулись, точно струны, – на них можно было бы сыграть какой-нибудь ритм. Она закрыла за Рлайном дверь, которую недавно установили рабочие-человеки, и наконец настроилась на радость.
В лазарете человеческий лекарь и его жена ухаживали за коматозными Сияющими. Они справлялись с этим гораздо лучше, чем подручные Венли; лекарь знал, как свести к минимуму образование язв на телах человеков и как обнаружить признаки обезвоживания.
Когда Венли и Рлайн вошли, к ним поспешила жена хирурга – Хесина.
– Это они? – спросила она Рлайна, помогая ему с ящиком.
– Не-а, это мое грязное белье, – сказал он в ритме забавы. – Подумал, раз Венли такая могущественная и важная персона, ей удастся найти кого-нибудь, чтобы его постирали.
Он шутит? В такой момент? Разве можно вести себя столь беззаботно? Если их обнаружат, то казнят – или даже хуже…
Женщина рассмеялась. Они отнесли ящик в дальний конец комнаты, подальше от двери. Сын Хесины отложил шнурки, с которыми играл, и подошел. Рлайн взъерошил ему волосы и открыл ящик. Он передвинул бумаги-обманки, разложенные сверху, и оказалось, что в ящике лежат футляры с картами.
Хесина ахнула – это был человечий вариант ритма благоговения.
– После того как мы с Кэлом расстались, а королева сдалась, – объяснил Рлайн, – я понял, что могу отправиться куда угодно. Толика черного пепла, смешанного с водой, скрыла мою татуировку, заставила ее смешаться с моим рисунком. Люди в башне сидели взаперти, и, пока я выглядел так, будто занимаюсь чем-то важным, певцы не обращали на меня внимания. Поэтому я подумал: что можно сделать, чтобы наилучшим образом подорвать усилия захватчиков? Я прикинул, что у меня есть максимум день, прежде чем певцы начнут спрашивать, кто я. Подумывал о диверсии с колодцами, но понял, что это навредит слишком многим невинным людям. И тогда я решил остановиться на этом.
Он махнул рукой на трубки, заполняющие ящик. Хесина достала одну и развернула. На карте был изображен тридцать седьмой этаж башни, во всех подробностях нанесенный на бумагу.
– Насколько мне известно, – продолжил Рлайн, – на сторожевых постах и в помещениях для слуг есть только карты нижних этажей. Карты верхнего уровня хранились в двух местах: в архиве королевы и картографическом кабинете. Я наведался в картографический кабинет, но его сожгли, вероятно, по приказу ее величества. Архив находился на первом этаже, далеко от того места, куда могли добраться ее солдаты. Я подумал, что он, возможно, остался нетронутым.
Рлайн по-человечески пожал плечами.
– Попасть туда было поразительно легко, – продолжил он в ритме решимости. – Человеки-охранники были убиты или сбежали, а певцы еще не поняли ценности этого места. Я прошел мимо дозорных, запихнул все, что смог, в мешок и побрел прочь. Я сказал, что мне поручили собирать любые формы человеческой письменности.
– Это был храбрый поступок. – лекарь Лирин подошел, складывая руки. – Но я не знаю, какая от него польза, Рлайн. На верхних этажах им мало что нужно.
– Это может помочь Каладину и дальше прятаться.
– Может быть. Я беспокоюсь, что ты приложил такие усилия и подверг себя такому риску ради того, что создаст для захватчиков лишь незначительные неудобства.
Он был прагматиком, и Венли это нравилось. Однако сейчас ее интересовало другое.
– Туннельный комплекс, – сказала она. – Здесь есть карта туннелей под башней?
Рлайн покопался немного, потом вытащил карту:
– Вот. А зачем?
Венли благоговейно приняла ее.
– Это один из немногих путей спасения, Рлайн. Я прошла через эти туннели – они представляют собой сложный лабиринт. Рабониэль знала дорогу, однако я сомневаюсь, что смогу выбраться сама. Но с этим…
– Разве враг не разрушил туннели? – спросил Лирин.
– Разрушил, – сказала Венли. – Но я знаю, как обойти завал.
– Даже если так, – не сдался Лирин, – нам придется миновать самую тщательно охраняемую часть башни, где Сплавленные изучают фабриали Уритиру.
Может, подумала Венли, с помощью своих сил она могла бы создать туннель в камне? Такой, который обошел бы рабочую зону Рабониэли и щит, а затем пересекся с пещерами внизу?
Не исключено. Хотя оставалась еще одна большая проблема. Прежде чем бежать, она должна убедиться, что Сплавленные не бросятся в погоню. От побега из башни, который завершится гибелью от рук Небесных в горах, толку будет маловато.
– Рлайн, – сказала Хесина. – Они чудесные. Ты сделал больше, чем кто-либо мог от тебя ожидать.
– Я мог бы сделать больше, если бы не напортачил, – сказал Рлайн в ритме примирения. – Меня остановили в коридоре и спросили, кто мой начальник. Следовало бы прикинуться дурнем, вместо того чтобы использовать подслушанное имя. Оказывается, та Сплавленная не держит подчиненных. Она одна из потерянных.
– Ты мог бы запереться в камере в тот момент, когда башня сдалась, – сказал Лирин, – и притвориться пленником. Таким образом, Сплавленные могли бы освободить тебя, и никто бы ничего не заподозрил.
– Каждый человек в башне знает обо мне, Лирин, – возразил Рлайн. – Я «ручной паршенди» твоего сына. Прибегни я к подобной уловке, певцы в конце концов узнали бы правду и я оказался бы в камере по-настоящему. – Он снова пожал плечами. – Ну так оно и вышло на самом деле.
Они с Хесиной принялись копаться в картах, Рлайн болтал без умолку. Похоже, ему нравились эти человеки, и рядом с ними он чувствовал себя более комфортно, чем с Венли. То, как он использовал человеческие манеры, чтобы подчеркнуть свои эмоции – ритмы лишь проскальзывали в его речи, но не были движущей силой слов, – казалось ей слегка… жалким.
Лирин вернулся к своей работе по уходу за бесчувственными рыцарями. Венли подошла к нему, настраиваясь на любопытство.
– Тебе не нравится то, что они делают. – она кивнула в сторону Рлайна и Хесины.
– Сам не знаю, – откровенно сказал Лирин. – Нутром чую, что кража нескольких карт не повредит захватчикам. Но если мы сдадим карты и заявим, что нашли их в какой-нибудь комнате, это вполне может даровать нам благосклонность Сплавленных. А то и доказать, что мы с Хесиной не бунтари, – и тогда мы сможем перестать здесь прятаться.
– Вас защищает не эта комната, – возразила Венли, – а благосклонность госпожи Лешви. Без него Преследователь убьет тебя, что бы ты ни делал, чтобы доказать свою правоту. Он убил бы других Сплавленных, если бы думал, что это позволит ему уважить традицию. А прочие бы ему аплодировали.
Лирин хмыкнул – кажется, это была человечья версия ритма насмешки, – опускаясь на колени рядом с Сияющей и приподнимая ее веки, чтобы проверить зрачки.
– Приятно знать, что среди ваших правителей тоже есть идиоты.
– Ты действительно не хочешь сопротивляться? – с благоговением сказала Венли. – Ты действительно хочешь жить, подчиняясь захватчикам.
– Я сопротивляюсь, контролируя ситуацию, – сказал Лирин. – И работая с теми, кто у власти, а не давая им повода навредить мне и моим близким. Я усвоил этот весьма болезненный урок. Принеси-ка мне воды.
Венли была уже на полпути за водой, когда осознала, что подчинилась лекарю, – а ведь несколько раз говорила, что он должен проявлять к ней больше уважения. Какой странный человек. Он вел себя так властно, как будто был тут главным, но при этом всеми способами подчеркивал свою покорность.
Тимбре загудела, когда Венли вернулась к нему с водой. Ей нужно было еще немного попрактиковаться в своих способностях – особенно если придется прокладывать туннель через много футов скалы, чтобы добраться до выхода. Она взяла карту туннеля и отдала ее Джиал, одной из своих сторонников. Джиал сложила карту и сунула в карман; в тот же миг раздался стук в дверь.
Венли взглянула на Рлайна и Хесину, но они, очевидно, услышали, потому что прикрыли ящик с картами. Венли считала, что он все равно выглядит подозрительным, но деваться было некуда. Впрочем, Сплавленные не стали бы стучать.
Она открыла дверь и впустила группу человеков, которые несли на плечах кувшины с водой. Шестеро рабочих – те же, что и всегда. Это было хорошо, потому что, хотя Венли и получила разрешение от Рабониэли привести лекаря-человека для ухода за Сияющими, она солгала, сказав, что завербовала его в клинике.
Рано или поздно Лирин и Хесина будут узнаны, но лучше до предела ограничить круг людей, которые их видят. Пришедшие перелили воду в большие корыта, а затем принялись помогать с ежедневным обмыванием пациентов. Чтобы дать бульон и питье стольким бесчувственным людям, приходилось трудиться почти без перерыва.
Венли проверила время по ритму мира. Вскоре ей нужно было навестить Рабониэль и заняться переводом – Повелительница желаний хотела прочитать какие-то книги на тайленском.
«Ей нет дела ни до чего, кроме своих исследований, – подумала Венли. – Что может быть настолько важным?»
– Эй, ты, – сказал Лирин. – Что это у тебя на лбу?
Венли обернулась и увидела лекаря, стоящего перед одним из водоносов. Лирин откинул волосы с лица мужчины и ткнул пальцем. Последняя Слушательница запела в ритме раздражения – лекарь обычно был спокоен, но время от времени что-то выводило его из себя. Она подошла, чтобы уладить ситуацию, и обнаружила, что водонос – невысокий, слишком волосатый мужчина – разрисовал себе лоб какими-то чернилами.
– Что это такое? – спросила Венли.
– Ничего, светлость, – сказал водонос, вырываясь из рук Лирина. – Просто небольшое напоминание.
Он двинулся дальше, но у одного из других водоносов – на этот раз женщины – была такая же отметина на лбу.
– Это глиф «шаш», – сказал Лирин.
Как только Венли поняла, что это письменная речь, ее силы разъяснили смысл.
– «Опасно»? Почему они считают себя опасными?
– Они не считают, – сказал Лирин, судя по виду расстроенный. – Они дураки.
Он повернулся, но Венли схватила его за руку и запела в ритме страстного желания – однако лекарь, конечно, не понял.
– Что это значит?
– Такое клеймо есть на… на лбу Каладина Благословенного Бурей.
А-а, все ясно…
– Он дал им надежду.
– Эта надежда приведет их к гибели, – сказал Лирин, понизив голос. – Это неподходящий способ борьбы, особенно когда Царственные начали вести себя так грубо. Мой сын мог погибнуть, сопротивляясь им. Молю Вестников, чтобы это было не так, но его пример вызовет неприятности. Некоторым может прийти в голову ужасная мысль пойти по его стопам, и это неизбежно спровоцирует резню.
– Возможно, – сказала Венли, отпуская его. Тимбре затрепетала в незнакомом ритме, который эхом отдавался в ее голове. Что это за ритм? Она могла поклясться, что не слышала его раньше. – Или им просто нужна поддержка, лекарь. Символ, которому они могут доверять, когда не получается доверять своим собственным сердцам.
Лирин покачал головой и, отвернувшись от водоносов, сосредоточился на пациентах.

75. Промежуточный этап

Было время, когда другие обращались ко мне за помощью. Время, когда я был решительным, одаренным… и даже влиятельным. 

Как обычно, под охраной двух спренов чести Адолин поднялся на вершину крепостной стены, откуда можно было полюбоваться кристально чистым шейдсмарским днем. За недели заточения в Стойкой Прямоте он обнаружил, что погода здесь все-таки меняется. Просто эти перемены означали совсем не то, что в Физической реальности.
Со стены он увидел в отдалении фиолетово-розовую, слабо мерцающую дымку в воздухе. Она-то и была главным признаком кристально чистой погоды. В такие дни шейдсмарские деревья и цветы росли так быстро, что это можно было заметить невооруженным глазом.
Другие типы «погоды» могли означать, например, что обитатели крепости чувствовали прилив бодрости или уныния; еще случались всплески возбуждения у некоторых разновидностей малых спренов. Про температуру или осадки местные жители даже не вспоминали.
С вершины стены Адолин действительно мог оценить размеры Стойкой Прямоты. Она была огромной, в несколько сотен футов высотой. А еще – полой, без окон и крыши. Просто четыре отвесные прямоугольные стены, опирающиеся на меньшую сторону. Человечество не знало подобных городов, даже Уритиру требовались поля у подножия и окна, чтобы жители не сходили с ума.
Стойкая Прямота, ко всему прочему, не подчинялась обычным законам природы. По ее внутренним стенам можно было ходить. И действительно, чтобы добраться до верха стены, Адолину понадобилось пройти по ее вертикальной внутренней стороне – при этом телу казалось, что он идет по земле. В конце пути ему пришлось сделать шаг, как будто он желал сойти с твердой почвы в пропасть.
Как только Адолин на это отважился, гравитация подхватила его ногу и перевернула целиком; теперь он стоял на самом верху Стойкой Прямоты. Он посмотрел вниз, вдоль стены, которую недавно считал землей, и ощутил головокружение. Сотни футов…
От одной мысли об этом заныло в висках, и Адолин стал разглядывать пейзаж. Вид, конечно, был потрясающий. Стойкая Прямота возвышалась над морем вихрящихся бусинок, которые мерцали и искрились в лучах холодного солнца, как плененные звезды. Огромные волны омывали залив и разбивались о его берега с грохотом.
Завораживающее зрелище казалось еще более интересным благодаря огням, которые скапливались и перемещались в отдалении. Тукар и его обитатели – точнее, их отражение в Когнитивной реальности.
По другую сторону от крепости имелись свои, чуть менее впечатляющие красоты. Скалистые обсидиановые берега уступали место лесам из стекла, где среди деревьев прыгали спрены жизни. Эти существа здесь были крупнее, но все равно оставались достаточно маленькими, чтобы Адолин различал их лишь благодаря ярко-зеленому свечению, которое они испускали.
Огоньки мигали – такое поведение казалось уникальным для этой части Шейдсмара. Наблюдая за ними, Адолин мог поклясться, что в их сиянии была некая согласованность. Они мигали волнами, синхронно. Как будто подчиняясь некоему ритму.
На миг он позволил себе насладиться видом. Но это была не главная цель, ради которой он сюда пришел. Полюбовавшись красотой, Адолин окинул взглядом близлежащее побережье.
Лагерь его спутников по-прежнему таился среди лесистых гор, в нескольких минутах ходьбы от крепости. Годеке, Фельт и Малли ждали результатов испытания Адолина. После некоторых уговоров спрены позволили Годеке войти и дали ему немного буресвета, чтобы залечить рану Адолина. Потом его вышвырнули, но разрешили Адолину обмениваться со своим отрядом письмами.
Они обменяли – с его разрешения – несколько мечей на еду и воду, когда мимо прошел караван спренов-странников. Оружие, которое не надо было проявлять, в Шейдсмаре стоило очень дорого. Коряга, Зу и остальные солдаты Адолина ушли, чтобы сообщить о случившемся его отцу. Адолин изначально предполагал быстрый и драматичный финал своего заключения, однако спрены чести не пожелали немедленного суда. Следовало догадаться, что педантичным спренам понадобится время на подготовку.
Хотя некоторые аспекты задержки были неприятными, ожидание работало в пользу Адолина. Чем дольше он пробудет среди спренов чести, тем больше шансов убедить их. Теоретически. До сих пор обитатели крепости поддавались убеждениям с легкостью скал.
С этой высокой наблюдательной позиции была видна еще одна странность. Неподалеку на берегу собралась необычная группа спренов. Недели две назад там было несколько отдельных особей, но их число росло с каждым днем. Теперь, похоже, скопилась пара сотен. Они стояли на берегу весь день, неподвижные и безмолвные.
Мертвоглазые.
– Шквал, – сказал Вайу. – Их так много.
Вайу был главным конвоиром Адолина во время подобных прогулок. Среди спренов чести он выделялся малым ростом и носил густую бороду, подстриженную как у ревнителя. В отличие от многих соплеменников, Вайу предпочитал ходить полуголым, в старомодной юбке, немного похожей на алетийскую такаму. С крылатым копьем в руках он походил на изображение Вестника с какой-нибудь древней картины.
– А что случилось с теми, кого вы впустили? – спросил Адолин.
– Отвели к остальным. Для мертвоглазых все в них кажется нормальным. У нас просто нет места. Мы не ожидали, что так случится…
Он покачал головой. Рядом с мертвоглазыми не было огней душ; это не было сборищем осколочников в Физической реальности. Мертвоглазые двигались сами по себе, поднимались из глубин, чтобы стоять здесь и безмолвно наблюдать.
В крепости были специальные помещения для мертвоглазых. Хотя Адолин не испытывал особой любви к спренам чести и их упрямству, он должен был признать, что в их обращении с павшими спренами было некое благородство. Спрены чести поставили себе задачу отыскать как можно больше таких бедолаг и позаботиться о них. Они забрали Майю и поместили ее вместе с остальными, но позволили Адолину навещать ее каждое утро, чтобы вместе делать упражнения. Ей не позволяли бродить где вздумается, но обращались довольно хорошо.
А как же быть с таким количеством? Спрены чести приняли первую группу, но по мере того, как прибывали все новые и новые мертвоглазые, крепость поневоле закрыла перед ними ворота.
– В этом нет никакого смысла, – сказал Вайу. – Они должны скитаться по океанскому дну, а не собираться здесь. Что спровоцировало такое поведение?
– Кто-нибудь пытался их спросить?
– Мертвоглазые не разговаривают.
Адолин подался вперед. Вокруг его рук, лежащих на перилах, начал расти розовый пушок: шейдсмарская версия мха, который бурно распространялся из-за кристально чистой погоды.
Расстояние было слишком велико, чтобы отличить одно исцарапанное лицо от другого. Однако Адолин заметил, когда один из мертвоглазых исчез. Эти спрены были осколочными клинками – сотнями клинков, он даже не знал о существовании такого количества. Когда хозяева призывали свое оружие, тела спренов пропадали из Шейдсмара. Почему они здесь? Мертвоглазые обычно старались держаться поближе к хозяевам, блуждая по дну бусинного океана.
– Это какое-то проявление Связи, – сказал Вайу. – Мертвоглазые не могут думать, но они по-прежнему спрены и связаны с духосетью Рошара. Они чувствуют, что происходит в этой крепости, и знают, что справедливость наконец восторжествует.
– Если можно назвать справедливостью, – заметил Адолин, – наказывать человека за то, что сделали его предки.
– Ты сам это предложил, человек, – парировал Вайу. – Ты взял на себя их грехи. Суд, возможно, не вернет в наш мир тысячи убитых, но мертвоглазые чувствуют, что здесь происходит.
Адолин взглянул на другого своего охранника, Альветтарен. Она была в кирасе и стальном шлеме на коротко стриженной голове, причем и то и другое на самом деле было частью ее тела. Как обычно, Альветтарен смотрела вперед, поджав губы. У нее редко возникало желание что-нибудь добавить.
– Настало время для сегодняшней юридической подготовки, – сказал Вайу. – У тебя очень мало времени до возвращения Верховного судьи и начала судебного процесса. Тебе лучше провести его за учебой, а не пялиться на мертвоглазых. Пойдем.

Стоило признать, Вуаль почти возненавидела эту крепость. Стойкая Прямота была построена как шквальный монолит, тупой кирпич без единого окна. В этих стенах невозможно было чувствовать себя иначе как в ловушке.
Но это было еще не самое худшее. Хуже всего то, что спрены чести абсолютно не уважали законы природы. Вуаль открыла дверь домика, который делила с Адолином, и выглянула на то, что казалось обычной улицей. Дорожка из обработанного камня вела от входной двери мимо нескольких других небольших зданий, а потом упиралась в стену.
Стоило выйти наружу, мозг запаниковал. Вместо неба в вышине простиралась еще одна плоская каменная поверхность. Там тоже было полным-полно зданий – и существа, в основном спрены чести, шли по дорожкам. Слева и справа от Вуали были еще две плоскости, очень похожие.
Настоящее небо осталось позади. Она шла по внутренней поверхности одной из стен Стойкой Прямоты. От этого разум так и норовил скукожиться, а тело сотрясала дрожь.
«Шаллан, – подумала Вуаль, – ты должна сейчас быть главной. Тебе бы понравилось, как выглядит это место».
Шаллан не ответила. Она съежилась глубоко внутри, отказываясь выходить. С тех пор как они обнаружили, что Узор лгал им – возможно, в течение многих лет, – она стала еще более замкнутой. Время от времени Вуали удавалось ее уговорить, но в последнее время вместе с ней начало появляться нечто… опасное. Они называли это Бесформенным.
Вуаль не знала, можно ли считать это существо новой личностью – если так, не был ли такой вариант еще хуже.
Она позволила Сияющей взять верх. Сияющую не так сильно сбивала с толку причудливая геометрия, и потому она побежала по тропинке, не чувствуя головокружения, хотя даже у нее иногда возникали проблемы. Хуже всего были странные промежуточные зоны в углах, где сходились плоскости: там приходилось перешагивать с одной стены на другую. Спрены чести справлялись с этим без труда, но желудок Сияющей каждый раз делал сальто.
«Шаллан, – подумала Сияющая, – ты должна нарисовать это место. Мы возьмем с собой рисунки, когда будем уходить».
Нет ответа.
Спрены чести были очень пунктуальными; когда Сияющая ступила на другую стену и направилась в сторону небес, минуя различные группы идущих по делам спренов, колокола сообщили ей, что все идет по плану. Южная плоскость Стойкой Прямоты была самой красивой, с садами кристаллических растений сотни разновидностей.
Здесь каким-то образом работали фонтаны – первая открытая вода, которую Сияющая увидела в Шейдсмаре. Она миновала один фонтан, который вздымался и опадал мощными струями; если брызги поднимались выше пятнадцати футов, они резко меняли направление и падали в сторону настоящей земли, а не на плоскость стены. Шквал, до чего же непонятное место…
Сияющая отвернулась от фонтана и попыталась сосредоточиться на прохожих. Она не рассчитывала встретить здесь кого-то еще, кроме спренов чести, учитывая, насколько строгие порядки были в крепости, но ксенофобская политика была введена только год назад. Всем остальным, живущим в Стойкой Прямоте, было разрешено остаться, однако, если бы они вздумали покинуть крепость, их бы не впустили обратно.
То есть посольские делегации других спренских наций – а также торговцев и случайных путешественников – никто не выселял. Самое главное, в Стойкой Прямоте жили семнадцать представителей человеческого племени.
Без указаний Шаллан и в ситуации, когда спрены чести неторопливо готовились к суду, Сияющая и Вуаль сумели достичь компромисса. Они разыщут Рестареса – человека, за которым их послал Мрейз. Они не станут предпринимать против него никаких действий, если не вынудят Шаллан что-то решить. Сияющая не возражала против поисков. Этот человек, призрачный глава Сынов Чести, был ключевой частью головоломки – и ей было очень любопытно, зачем он так понадобился Мрейзу.
По словам Мрейза, Рестарес был человеком мужского пола. Сияющая носила в кармане его описание, но никто из тех, кого она спрашивала, не знал его имени. И к сожалению, описание было довольно расплывчатым: невысокий мужчина с редеющими волосами. Мрейз сказал, что Рестарес был скрытным типом и вполне мог использовать псевдоним и маскировку.
Он, предположительно, был параноиком, и Сияющая этому не удивлялась. Рестарес возглавлял группу людей, которые работали над возвращением певцов и Сплавленных. Пришествие Бури бурь привело к падению множества королевств, гибели тысяч и порабощению миллионов. Прискорбно, что Сыны Чести добивались такой цели. Правда, не было ясно, повлияли ли их усилия на Возвращение, но Сияющая понимала, почему они хотели спрятаться.
Войдя в крепость, она попросила представить ее другим людям, живущим в этом месте. В ответ спрены чести дали ей полный список всех обитающих в Стойкой Прямоте человеков. Поскольку мест для поисков было не так уж много, она предполагала, что задача окажется легкой. Действительно, поначалу затруднений не возникло. Сперва она разобралась с самой большой группой людей: торговым караваном из королевства под названием Налтис, которое располагалось где-то во тьме за краем карты. Вуаль долго беседовала с чужаками и выяснила, что Азур, к тому времени уже покинувшая Стойкую Прямоту, была родом из тех же краев.
Сияющая с трудом представляла себе эти королевства вне континента. Неужели соплеменники Азур живут на островах в океане?
«Нет, – подумала Вуаль. – Мы избегаем правды, Сияющая. Это значит что-то другое. Мрейз все объяснил. Эти люди пришли из других земель. Из другого мира».
От этой мысли у Сияющей закружилась голова. Она глубоко вздохнула и приостановилась возле группы деревьев – настоящих, из Физической реальности, оживленных буревым светом вместо солнечного, – которые занимали центральную часть парка. Верхушки были так высоки, что, когда листья опадали, они опускались вниз, к настоящей земле, через среднюю часть крепости.
«Шаллан, – подумала Сияющая. – Ты могла бы выйти и поговорить с людьми из других миров. Для нас с Вуалью все это чересчур грандиозно».
Шаллан пошевелилась, но тьма пришла в движение. Она быстро отступила.
«Давай сосредоточимся на сегодняшней миссии, Сияющая», – сказала Вуаль.
Сияющая согласилась и принудила Вуаль взять руководство на себя. Никуда не денешься, придется ей справиться со странным ландшафтом этого места. Она опустила голову и продолжила путь. Ни один из путешественников из Налтиса не был похож на Рестареса, пусть даже замаскированного. Следующими в ее списке были рогоеды; оказалось, в Шейдсмаре жил их клан. Она сомневалась, что найдет Рестареса среди них, но на всякий случай опросила каждого.
После этого у Вуали осталось пять кандидатур. Четверо оказались путешественниками. Никто из них не говорил открыто о своем прошлом, но за эти недели она встречалась с ними по очереди. Побеседовав с каждым, доложила Мрейзу. Он исключил всех.
Теперь лишь одно имя в списке оставалось невычеркнутым. Этот человек был самым замкнутым из всех, но оказался мужчиной и, судя по описаниям спренов чести, вполне мог быть тем, кого она искала. Сегодня она наконец-то увидит его. Получив подтверждение, Вуаль могла бы связаться с Мрейзом, узнать, какое сообщение она должна доставить Рестаресу, а затем покончить с этой миссией.
Объект называл себя Шестнадцатый. Он, по слухам, выходил из дома ровно раз в шестнадцать дней – такая регулярность забавляла спренов чести, и они терпели странного человека из-за новизны. Никто не знал, как он выживал без еды, и никто не сообщал об исходящем от него жутком зловонии, хотя он, похоже, не мылся и не опорожнял ночной горшок. Чем больше Вуаль узнавала о нем, тем больше убеждалась, что этот таинственный мужчина – ее цель.
У него был похожий на коробочку дом рядом с садом изваяний. У Вуали вошло в привычку посещать этот сад, где она пыталась выманить Шаллан, рисуя. Иногда это срабатывало, хотя Шаллан обычно отступала примерно через полчаса рисования.
И вот теперь Вуаль уютно устроилась на скамейке с блокнотом, завернувшись в плащ и надвинув шляпу на глаза. Сегодня должен был появиться Шестнадцатый, если, конечно, он последует своему правилу. Все, что от нее требовалось, – ждать и не вызывать подозрений.
«Шаллан, – сказала Вуаль, открывая альбом. – Видишь? Пришло время рисовать».
Шаллан начала выходить. К несчастью, слабый жужжащий звук заставил ее запаниковать, и Вуаль снова оказалась главной. Вздохнув, она посмотрела в сторону – туда, где Узор бродил среди статуй, которые, как ей сказали, изображали спренов чести, убитых во время Отступничества. Высокие мужчины и женщины героического вида, в одежде, которая словно колыхалась на ветру, пусть и была сделана из камня. Как странно, что им поставили памятник; в конце концов, настоящие герои все еще бродили где-то рядом, мертвоглазые.
Узор подскочил к ней. Его было легко отличить от других криптиков; он передвигался пружинистым шагом, в то время как остальные скользили или воровато подкрадывались.
– Я думала, ты сегодня смотришь на налтийцев, – сказала Вуаль.
– Я смотрел! – Он плюхнулся на скамью рядом с ней. – Но, Вуаль, я не думаю, что Рестарес среди них. Они совсем на него не похожи. Они даже не похожи на рошарцев. Как думаешь, почему Азур была так похожа на алети, когда у ее соплеменников совсем другие лица?
– Не знаю, – ответила Вуаль, делая вид, что рисует. – Но этот Рестарес может использовать что-то вроде светоплетения. Мне нужно, чтобы ты внимательно наблюдал за ними.
– Извини, – сказал Узор, и составляющие его голову закорючки замедлились – в этом было что-то от растительного увядания. – Я скучаю без тебя.
«Ты боишься, что пропустишь что-то важное, предатель, – подумала Шаллан. – И тебе нужен предлог, чтобы продолжать шпионить за мной».
Вуаль снова вздохнула. Она потянулась и накрыла руку Узора своей. Он тихонько загудел.
«Надо поговорить с ним откровенно, – подумала Сияющая. – Мы должны точно выяснить, почему он лжет».
Вуаль сомневалась, что это правильное решение. Все так запуталось. Узор, прошлое Шаллан, их миссия… Ей нужно, чтобы Шаллан вспомнила. Это решило бы много проблем сразу.
«Подожди, – подумала Сияющая. – Вуаль, что ты знаешь? Что ты помнишь такого, чего не помню я?»
– Вуаль? – спросил Узор. – Могу я поговорить с Шаллан?
– Я не могу заставить ее выйти, Узор, – сказала Вуаль. Ох, шквал бы побрал все это; как она устала… – Мы можем попробовать позже, если хочешь. Шестнадцатый выйдет из этого дома через несколько минут. Мне нужно быть готовой перехватить его таким образом, чтобы увидеть его лицо, но не вызвать подозрений.
Узор загудел.
– Помнишь, – тихо сказал он, – как мы впервые встретились на лодке? С Ясной? Ммм… Ты прыгнула в воду. Она была так потрясена.
– Ясну невозможно чем-то потрясти.
– Но так было. Я почти ничего не помню – я был таким новичком в твоей реальности.
– Но это была не первая наша встреча, – сказала Сияющая, садясь ровнее. – Шаллан произнесла клятвы раньше. У нее был осколочный клинок.
– Да.
Если бы Узор был человеком, его позу можно было бы описать как противоестественно неподвижную. Он чопорно выпрямился, сцепил руки перед собой. Узор его головы двигался, расширяясь, сжимаясь, вращаясь сам по себе. Как взрыв.
– Я думаю, – наконец сказал он, – что мы поступили неправильно, Сияющая. Однажды я попытался помочь Шаллан вспомнить, и это было больно для нее. Слишком больно. Поэтому я начал думать, что ей лучше не вспоминать. И ложь была восхитительна. Нет ничего лучше, чем ложь с таким количеством правды.
– Дыры в ее прошлом, – проговорила Сияющая. – Шаллан не хочет их заполнять.
– Она не может. По крайней мере, пока.
– Когда Шаллан призвала тебя как клинок, – сказала Сияющая, – и убила свою мать, ты удивился? Ты знал, что она собирается сделать что-то настолько радикальное?
– Я… не помню.
– Как ты можешь не помнить? – не отступала Сияющая.
Он молчал. Сияющая нахмурилась, вспоминая ложь, на которой поймала его за последние недели.
– Зачем тебе понадобилось связывать себя узами с человеком, Узор? – внезапно спросила она. – В прошлом ты казался таким уверенным, что Шаллан убьет тебя. Но ты все равно связался с ней. Почему?
«Это опасный сценарий допроса, Сияющая, – предупредила Вуаль. – Будь осторожна».
– Ммм… – загудел Узор себе под нос. – Почему. Так много ответов на одно «почему». Тебе нужен самый правдивый, но всякая такая правда – ложь, потому что притворяется единственным ответом.
Он наклонил голову вправо, глядя в небо – хотя, насколько она знала, он не «смотрел» вперед, так как у него не было глаз. Казалось, он воспринимал всю реальность вокруг себя.
Она посмотрела в том же направлении. В небе мерцали цвета. Это был кристально чистый день.
– Ты и другие, – проговорил Узор, – называете Шейдсмар миром спренов, а Физическую реальность – «вашим» миром. Или «подлинным» миром. Это неправда. Мы не два мира, а один. И мы не два народа, а один. Человечество. Спрены. Две половинки. Обе неполные. Я хотел оказаться в другой реальности. Посмотреть на эту часть нашего мира. И я знал, что надвигается опасность. Все спрены чувствовали это. Клятвенный договор больше не действовал как надо. Спрены пустоты пробирались на Рошар через какую-то лазейку. Две половины не могут бороться с таким врагом по отдельности. Мы должны стать единым целым.
– А если Шаллан убьет тебя?
– Ммм. Я был уверен, что так случится. Но мы, криптики, решили, что должны рискнуть. И я вызвался добровольцем. Я подумал, что, может быть, даже если я умру, это будет шаг, который нужен другим спренам. Между началом доказательства теоремы и его итогом есть много промежуточных этапов. Я должен был стать одним из них. – Он повернулся к ней. – Я больше не считаю, что ты меня убьешь. Или, возможно, не хочу в это верить. Ха-ха.
Сияющей хотелось ему поверить. Ей хотелось знать.
«Будет больно», – предупредила Вуаль.
– Узор, я могу тебе доверять? – спросила Сияющая.
– Любой ответ будет ложью. Я не могу видеть будущее, как наш друг Ренарин. Ха-ха.
– Узор, ты нам солгал?
Рисунок его головы увял.
– Я… да.
Сияющая перевела дух.
– И ты шпионил за нами? Ты пользовался кубом, который нам дал Мрейз?
– Прости, Сияющая, – тихо проговорил он. – Я не смог придумать другого способа.
– Пожалуйста, ответь на вопрос.
– Да, – сказал он, и узор его головы еще сильнее усох.
«Ну вот, – подумала Сияющая. – Неужели это так трудно? Надо было сразу его спросить, Вуаль».
Лишь тогда она заметила, что глубоко внутри закипает Шаллан. Корчится, дрожит, сердится, мечется от ужаса к ярости.
Это был… дурной знак.
Рисунок Узора сделался маленьким и плотным.
– Я стараюсь быть достойным доверия. Это не ложь. Но я привел кое-кого для встречи с Шаллан. Я думаю, что это важно.
Он встал – движение было нечеловечески плавным – и махнул рукой с длинными пальцами, указывая себе за спину. Сияющая нахмурилась и оглянулась. Листья с деревьев дальше по плоскости лениво плыли по центральной аллее. Слабое мерцание наполнило воздух, и миниатюрное кристаллическое дерево проросло на скамейке рядом с ее рукой.
Возле статуи позади них стояла темная фигура в жесткой мантии. Как у Узора, только более потрепанной. Ее голова пряталась в тени. Она выглядела искаженной, неправильной.
«Преисподняя…» – подумала Вуаль.
Появилась Шаллан. Она схватила Сияющую, оттолкнула ее в какое-то темное и маленькое место и захлопнула дверь.
«Шаллан…» – взмолилась Вуаль, и ее голос дрогнул. Придется остаться в стороне. Раньше они так друг с другом не разговаривали. Они просто по очереди контролировали ситуацию, когда это было необходимо.
Шаллан стала главной. Две другие личности превратились в тени.
– Нет, – сказала она Узору. – Этому не бывать.
– Но… – начал он.
– Нет! – рявкнула она. – Мне ничего от тебя не нужно, Узор. Ты изменник и лжец. Ты предал мое доверие.
Он поник и плюхнулся на скамью. Шаллан краем глаза заметила какое-то движение и обернулась, ее пульс грохотал в ушах. Дверь маленького здания, за которым она пришла сюда наблюдать, – дома Шестнадцатого – открылась, и оттуда появилась вороватого вида фигура. Сгорбившись, пряча лицо под капюшоном, она торопливо пошла через парк статуй.
Отлично. Пора выполнить задание Мрейза.
«Шаллан…» – прошептала Вуаль.
Она проигнорировала голос, села на скамейку и с безразличным видом открыла блокнот. План Вуали включал в себя блуждание по парку статуй, ленивое листание блокнота, в ходе которого она и наткнется на Шестнадцатого – в надежде хорошо рассмотреть его лицо.
К сожалению, Шаллан не могла этого сделать. Ее отвлекли Узор и его ложь. Она встала и побрела извилистой тропой по саду статуй, стараясь казаться спокойной. Ей нужно было точно определить, что Шестнадцатый – ее цель. Потом…
А что потом?
Она его убьет.
«Что?!» – подумала Вуаль. Голос был далекий, но раздражающий. Неужели нельзя ее совсем заткнуть?
«Это ты хотела осуществить план Мрейза, – подумала Шаллан. – Что ж, я согласна. Решение принято двумя голосами из трех».
«Я хотела собрать информацию, – возразила Вуаль. – И использовать против него. С чего вдруг ты стала такой агрессивной?»
Потому что именно такой и была Шаллан. Всегда. Она направилась к саду изваяний. Сияющая, конечно, кричала и ругалась, но она осталась в меньшинстве.
Шаллан наблюдала и училась все эти последние месяцы, и она кое-что переняла у Вуали. Она знала, что нужно попасть в слепую зону Шестнадцатого, затем остановиться и сделать вид, будто рисует статую, – и тогда, обернувшись, он не сочтет ее достойной внимания.
Она знала, что нужно скользнуть вперед, когда он отвернется. Она знала, что нужно ступать осторожно, с пятки на носок. Она знала, что нужно как можно больше опираться на боковую часть стопы, чтобы подошвы не хлопали о мостовую.
Она встала прямо позади Шестнадцатого. Он сгорбился, перебирая какие-то заметки. Она схватила его за плечо и развернула. Капюшон упал, открывая лицо.
Это оказался шинец; никакой ошибки – бледная, почти болезненного вида кожа, большие глаза, как у ребенка. Рестарес был невысоким алети с редкими волосами. Этот человек не выделялся ростом, да, но еще был совершенно лысым – и не алети. Либо Мрейз ошибся и Рестарес – светоплет, либо это не ее цель.
Бедолага вскрикнул и что-то сказал ей на незнакомом языке. Она отпустила Шестнадцатого, и он побежал к своему дому. С колотящимся сердцем Шаллан вытащила руку из сумки. Она даже не осознавала, что потянулась за оружием.
Она в нем не нуждалась. Это не тот, кто ей нужен.
Узор приблизился, немного восстановив свойственную ему самоуверенность. Не было никаких признаков другого спрена, с которым он хотел ее познакомить.
– Ну! – сказал криптик. – Захватывающее зрелище. Но ведь это был не он?
– Верно. Не он.
– Шаллан, я должен тебе объяснить. То, чем я занимался…
– Не надо, – попросила Шаллан, скрывая боль. – Дело сделано. Идем дальше.
– Ммм… – сказал Узор. – Я… Что с тобой случилось? Что-то изменилось. Ты… Вуаль?
– Нет, – ответила Шаллан. – Я – это я. И я наконец-то приняла трудное решение, которое долго ждало своего часа. Пошли, нам нужно доложить Мрейзу. Его разведка ошиблась – Рестареса в этой крепости нет.

76. Гармония

Такие навыки, как и сама моя честь, теперь безвозвратно утрачены. Стерты, растоптаны, разбросаны по всему космеру. Я не человек, а бесплодное дерево. Я лощина, которая некогда была могучей горой. 

Сородич отказался разговаривать с Навани.
Она опустила руку и уставилась на гранатовую жилу на стене. Такая чудесная тайна. Все это время она была на виду, куда ни посмотришь. Как часто взгляд бывшей королевы скользил по этим жилам, и если она вообще замечала их, то лишь мельком. Просто еще один узор на красочной стене.
Душа Уритиру все это время наблюдала за ней. Возможно, если бы Навани обнаружила это раньше, они могли бы добиться другого результата.
Бывшая королева снова положила руку на жилу.
– Прости, – прошептала она. – Пожалуйста, знай, что я сожалею. Честное слово.
На краткий миг ей показалось, что на этот раз Сородич ответит. Навани почувствовала что-то – едва уловимое, как движение тени глубоко в океане. Слов не последовало.
Вздохнув, Навани оставила кристаллическую жилу в покое и, пробираясь между полками маленькой библиотеки, подошла к своему столу у двери. Сегодня, в дополнение к охраннику, дочь Рабониэли – с пучком волос на макушке и пустыми глазами – сидела на полу прямо в кабинете.
Навани уселась на свое место, стараясь не обращать внимания на безумную Сплавленную. Ее стол был завален записями насчет незаконченных экспериментов. У нее не было ни малейшего желания продолжать их. С чего бы? Все, что она делала до сих пор, было притворством. Она написала свои ежедневные инструкции ученым – поручила им проводить тесты на фабриалях с пустотными спренами, которые Рабониэль доставила до того, как все пошло наперекосяк. Отдала заметки посыльному и осталась сидеть, уставившись в пустоту.
В конце концов появилась сама Рабониэль, одетая в алетийскую хаву, которая удивительно хорошо сидела на ней. Очевидно, неплохая портниха подогнала платье под более высокую и широкоплечую фигуру Сплавленной. Можно было подумать, что форма сделает ее неженственной, особенно с учетом почти незаметного бюста, в отличие от большинства фемален. Вместо этого – благодаря превосходному крою и уверенной походке – Рабониэль носила платье так, как будто оно изначально предназначалось для того, чтобы подчеркивать высокий рост, властный облик и самообладание. Она приспосабливала моду под себя. Адолин бы одобрил.
По крайней мере, он был в безопасности. Адолин, Ренарин, Ясна, Далинар и малыш Гэв. Вся ее семья далеко от вторжения и беспорядка, который устроила Навани. Спасибо Всемогущему за эту маленькую милость…
Рабониэль принесла табурет – низкий, так что, когда она села, ее глаза оказались на одном уровне с глазами Навани. А еще при ней была корзина, которую Сплавленная поставила на пол и достала бутылку бордового вина. Шинское, более сладкое, чем традиционные алетийские вина. Амоштху – так его называли – делали из винограда.
– Судя по твоим дневникам, – сказала Рабониэль, – оно тебе нравится.
– Вы читали мои дневники?
– Конечно. – Рабониэль поставила на стол два бокала. – На моем месте ты поступила бы так же.
Сплавленная откупорила бутылку и наполнила бокал Навани до половины.
Она не пила. Рабониэль не стала принуждать ее, вместо этого изучила вино опытным взглядом, а затем сделала глоток.
– О, да, – сказала она. – Вкус, наполненный воспоминаниями. Виноград. Твои предки так и не добились успеха в попытках вырастить его за пределами Шиновара. Кажется, слишком холодно. Или дело в отсутствии чернозема. Я нахожу это объяснение странным, поскольку виноградные лозы кажутся похожими на многие из наших местных растений… Я еще не родилась, когда вы пришли в наш мир. Моя бабушка, однако, всегда упоминала о дыме. Сначала она подумала, что у вас причудливые узоры на коже – но это потому, что много человеческих лиц было обожжено или отмечено сажей от разрушения мира, который они оставили позади. Она рассказывала о том, как ваш скот стонал и кричал от ожогов. Таков результат связывания потоков без клятв, без страховки. Конечно, это было до того, как мы вообще узнали про потоки. До того, как наши спрены переметнулись к вам, до начала войны.
Навани слушала и чувствовала, как шевелятся волосы на затылке. Шквал. Это существо… Рабониэль жила в темные дни, во времена, предшествовавшие историческим хроникам. У них не было достоверных сведений о той эпохе. Но вот перед Навани сидело ее живое свидетельство, попивало вино из тайника бывшей королевы и размышляло о происхождении человечества.
– Так давно, – произнесла Рабониэль с мягкой, почти неразличимой интонацией. – Очень, очень давно. Сколько времени прошло? Семь тысяч лет? Я не думаю, что ты в состоянии постичь, как я устала от этой войны, Навани. Как мы все устали. И ваши Вестники тоже.
– Тогда покончим с этим, – сказала Навани. – Объявите перемирие. Покиньте башню, и я уговорю Далинара вступить в переговоры.
Рабониэль покрутила бокал с вином, словно пытаясь рассмотреть жидкость под разными углами.
– Думаешь, мы не пытались вести переговоры? Навани, наши племена рождены, чтобы сражаться друг с другом. Мы противоположности. По крайней мере, я так думала. Я всегда предполагала, что если буресвет и пустосвет действительно смешаются, то… бабах! Они уничтожат друг друга. Так же, как делаем мы в этой бесконечной войне.
– Значит, в этом все дело? – спросила Навани. – Поэтому вы так сильно хотите, чтобы я соединила разные виды света?
– Мне нужно знать, права ли ты. Если да, то многое из того, что я планировала, рухнет. Интересно… может быть, я больше не способна мыслить здраво. Может, я выдаю желаемое за действительное. Когда живешь слишком долго, забываешь об осторожности. Становишься слишком самоуверенным.
Рабониэль кивнула в сторону стола Навани:
– Неудачный день?
– Я утратила интерес, – сказала бывшая королева. – Кажется, мне пора принять ваше первоначальное предложение и начать таскать воду.
– Зачем так растрачивать себя? – спросила Рабониэль, ее ритм становился все интенсивнее. – Навани, ты все еще можешь победить меня. Если бы люди не могли перехитрить Сплавленных, вас бы уничтожили во время первых нескольких Возвращений. Опустошений, как вы их называете. Но вам всегда удавалось отбросить нас. Вы дрались камнями – и побеждали! Мой вид притворяется, что мы так много знаем, но во время многих Возвращений мы обнаруживали, что изо всех сил пытаемся догнать ваше племя. Это наша страшная тайна. Мы слышим ритмы, мы понимаем Рошар и спренов. Но ритмы не меняются. Спрены не меняются. Если мы вместе откроем эту тайну, ты сможешь использовать ее лучше, чем я. Смотри и увидишь. По крайней мере, докажи, что я ошибаюсь. Продемонстрируй, что наши две разновидности света могут сливаться и смешиваться, как предполагает твоя теория.
Навани задумалась, хотя – буря свидетельница! – понимала, что так нельзя. Это был еще один трюк, еще один катализатор, добавленный в систему, чтобы подстегнуть реакцию. И все же Навани не могла лгать самой себе. Она действительно хотела знать. Как всегда, вопросы дразнили ее. Вопросы были беспорядком, ожидающим организации. Чем больше понимаешь, тем сильнее мир выравнивается. Хаос приобретает смысл, как и положено всем вещам.
– У меня возникла проблема, – сказала Навани, наконец-то сделав глоток из своего бокала. – Я могу заставить два света пересечься – я могу заставить их собраться вокруг одного и того же самосвета, кружась, как дым в потоке воздуха. Но они не смешиваются.
– Противоположности, – сказала Рабониэль, наклоняясь вперед, чтобы посмотреть на схемы и заметки, которые Навани делала по каждой неудачной попытке.
– Нет, просто инертные вещества, – возразила Навани. – Подавляющее большинство элементов, будучи объединены, не вступают в реакцию. Я бы давно назвала эти две субстанции несмешивающимися, если бы не видела башнесвет.
– Именно это и навело меня на первоначальную мысль, – сказала Рабониэль. – Я решил, что если существует гибрид света Чести и Культивации, то должна быть причина, по которой никто не смешивал свет Вражды ни с тем ни с другим.
– Вопросы – это суть науки, – сказала Навани, потягивая вино. – Однако предположения должны быть доказаны, Древняя. Опираясь на свои исследования, я считаю, что эти два понятия не являются противоположностями, но это еще не доказано.
– И что требуется для доказательства?
– Эмульгатор. Что-то, что заставит их смешиваться. К сожалению, я не могу понять, где искать этот эмульгатор, хотя он может быть связан со звуком. Я только недавно узнала, что буресвет реагирует на звуки.
– Да, – сказал Рабониэль, беря со стола сферу. – Звуки Рошара.
– Вы слышите свет? – спросила Навани.
Рабониэль сперва что-то пропела в ответ, а потом кивнула. Она подняла бриллиант, кристально чистый, наполненный буресветом после вчерашнего визита стихии.
– Чтобы услышать, как поет сфера, надо сосредоточиться и знать, что ты ищешь. Чистый тон, очень мягкий.
Навани ударила нужным камертоном, и он запел. Рабониэль кивнула.
– Да, именно такой. В точности такой. Но…
Навани выпрямилась:
– Но?
– В тоне сферы есть ритм, – объяснила Рабониэль, держа сферу с закрытыми глазами. – У каждого света есть свой ритм. У Чести – величественный. У Культивации – жесткий и отрывистый, но нарастающий.
– А у Вражды?
– Хаотичный. Но с какой-то удивительной логикой. Чем дольше слушаешь, тем больше в нем смысла.
Навани откинулась на спинку стула, потягивая вино и жалея, что у нее нет доступа к Рушу и другим ученым. Рабониэль запретила ей использовать их опыт в этом деле, поручив решать проблему самостоятельно. Но ведь Навани не ученый…
Что бы сделала Ясна в такой ситуации? Ну, помимо того, что отыскала бы способ прикончить Сплавленную.
Навани чувствовала, что ответы у нее перед самым носом. В науке такое случалось очень часто. Древние люди сражались каменным оружием, но секреты металлургии были в пределах их досягаемости…
– У башнесвета есть тон? – спросила Навани.
– Два тона, – сказала Рабониэль, открывая глаза и опуская сферу с буресветом. – Но это не просто тоны Культивации и Чести. Они… другие, измененные так, чтобы пребывать в гармонии друг с другом.
– Любопытно. У них тоже есть какой-то ритм?
– Да, – подтвердила Рабониэль. – Оба тона принимают его и гармонично преображаются под стать друг другу. Это как будто симфония, сочетающая в себе властность Чести и постоянно растущее величие Культивации.
Их сферы с башнесветом к этому времени уже иссякли, и у Рабониэли не было возможности восстановить их, так что проверять было нечего.
– Растения растут под воздействием буресвета, – сказала Навани, – если в их присутствии отбивать правильный ритм.
– Старый сельскохозяйственный трюк, – кивнула Рабониэль. – Он лучше работает с жизнесветом, если удастся его найти.
– Но почему? Почему свет реагирует на звуки? Почему существует ритм, который заставляет зелень расти? – Навани порылась в своих материалах и принялась набрасывать схему нового эксперимента.
– Я задавала себе этот вопрос много раз, – проговорила Рабониэль. – Но с тем же успехом можно спрашивать, почему гравитация тянет все объекты вниз. Разве мы не должны принять некоторые основы науки за исходные? Некоторые вещи в этом мире просто такие, какие есть.
– Нет, не так. Даже гравитация имеет механизм, приводящий ее в движение. Существуют доказательства того, почему работают самые основные операции сложения. Всему есть объяснение.
– Я слышала, – заметила Рабониэль, – что свет реагирует на звук, потому что он напоминает голос Богов-Осколков, призывающих к повиновению.
Навани ударила камертонами, прикоснулась ими к соответствующим самосветам, которые поместила в нужные места. Тонкая струйка буресвета побежала от одного камня, тонкая струйка пустосвета – от другого. Они встретились в центре, закружились вокруг пустого самосвета. Ни один свет не проникал в него.
– Пустосвет и буресвет, – проговорила Навани. – Голоса богов.
Или, возможно, что-то более древнее. Причина, по которой существа, называемые богами, говорили так, как они говорили.
Подошла Рабониэль, и плечом к плечу они стали наблюдать за потоками света.
– Вы сказали, что буресвет и жизнесвет, перемешиваясь, образуют ритм, – сказала бывшая королева. – А если вообразить себе ритм, возникающий от смешения буресвета и пустосвета, на что он был бы похож?
– Эти два? – спросила Рабониэль. – Не сработает, Навани. Они противоположны. Один упорядоченный, организованный. Другой… – Она замолчала и прищурилась, потом прошептала: – Другой хаотичный, но в нем есть логика. Ее можно постичь. Не могли бы мы противопоставить ей что-нибудь? Хаос всегда кажется более мощным, проявляясь на организованном фоне… – Наконец она поджала губы. – Нет, я не в силах себе этого представить.
Навани постучала пальцем по ободку бокала, изучая неудачный опыт.
– Если бы ты слышала ритмы, – прибавила Рабониэль, – ты бы поняла. Но это за пределами человеческих возможностей.
– Спойте мне один, – попросила Навани. – Тон и ритм Чести.
Рабониэль подчинилась и пропела чистую, вибрирующую ноту – тон буресвета, такой же, как у камертона. Затем она заставила тон колебаться, вибрировать, пульсировать в величественном ритме. Навани напевала себе под нос, подстраиваясь под тон, пытаясь запечатлеть его в своем сознании. Рабониэль явно излишне подчеркивала ритм, чтобы человеческому уху было проще его опознать.
– Теперь поменяйте, – сказала Навани, – на ритм Вражды.
Рабониэль так и сделала: запела диссонирующий тон с неистовым, хаотичным ритмом. Навани попыталась подстроить под него тон Чести. У нее была вокальная подготовка, как у любой светлоглазой женщины ее дана. Однако она раньше не занималась такими вещами углубленно. Невзирая на все попытки удержать тон против сильного ритма Рабониэли, она быстро потеряла ноту.
Рабониэль замолчала, затем тихо запела в другом ритме.
– Прекрасная попытка, – сказала Сплавленная. – Лучше, чем я слышала от других человеков, но мы должны признать, что вы просто не созданы для этого дела.
Навани сделала глоток, затем покрутила вино в своем бокале.
– Почему ты хотела, чтобы я спела эти ритмы? – спросила Рабониэль. – Чего ты надеялась добиться?
– Я подумала, если мы соединим эти две песни, то сможем найти правильную гармонию, которая будет исходить от сочетания буревого и пустотного света.
– Это не так просто, – возразила Рабониэль. – Чтобы найти гармонию, тоны должны измениться. Я пробовала это много раз, Навани, и всегда терпела неудачу. Песни Чести и Вражды не сочетаются друг с другом.
– Вы уже пробовали это с человеком?
– Конечно нет. Люди, как мы только что продемонстрировали, не приспособлены для тонов и ритмов.
– Мы ничего не продемонстрировали. У нас был один неудачный эксперимент.
Она поставила бокал на стол, пересекла комнату и принялась рыться в своих вещах. Достала один из наручей, к которым прикрепляла часы и прочие устройства. Как и остальные фабриали в башне, ничего больше не работало. Но зато в нем имелись гнезда под большое количество самосветов.
Навани сорвала внутренний слой кожи, затем уселась за стол и принялась возиться с винтами, вставляя в наруч новые, заряженные буресветом камни.
– Что ты делаешь? – спросила Рабониэль.
– Вы слышите песни и ритмы Рошара. Возможно, это просто потому, что у вас лучше устроен слух.
Рабониэль скептически запела, но Навани продолжала устанавливать самосветы.
– Мы слышим их, потому что мы дети Рошара. А вы – нет.
– Я прожила здесь всю свою жизнь, – отрезала Навани. – Я такое же дитя этой планеты, как и вы.
– Твои предки были из другого мира.
– Я говорю не о предках, – сказала Навани, пристегивая ножны так, чтобы плоские стороны камней касались ее руки. – Я говорю о себе.
Она перенесла устройство на стол и послала новые струйки буресвета и пустосвета из заряженных камней, заставив их кружиться возле пустого камня в центре.
– Спойте еще раз тон и ритм Чести, Древняя, – попросила Навани.
Рабониэль дерзко расправила плечи, но подчинилась. Навани закрыла глаза, крепче сжимая наруч на предплечье. Он был устроен как фабриаль, но ее не интересовала эта функция. Ей просто нужно было приспособление, способное удержать побольше самосветов, прижимая их к обнаженной коже.
Холодные камни потеплели. Внутри заряженных самосветов всегда возникали маленькие ураганы. А сопровождалось ли это каким-нибудь звуком? Или вибрацией…
Способна ли Навани что-нибудь ощутить? Тон, ритм? Когда Рабониэль запела, ей показалось, что да, способна. Она запела в унисон с Древней и почувствовала что-то на коже руки. Самосветы отреагировали – точнее, отреагировал буресвет внутри их.
В этом таилась некая закономерность. Ритм, заданный Рабониэлью, на нее только намекал. Навани пела и чувствовала, как самосветы откликаются. Как если бы рядом с ней был певец с более сильным голосом и она могла бы приспособиться к нему. Сам буресвет вел ее, подсказывая такт и ритм.
Навани подстроила свой тон под этот ритм, сосредоточенно постукивая ногой. Чтобы придать ему структуру, она представила себе, что поет воображаемую песню.
– Да! – воскликнула Рабониэль, прерываясь. – Да, именно так!
– Теперь ритм Вражды, – попросила Навани, следуя ритму и тактам Чести.
Рабониэль так и сделала, и Навани показалось, что ее ударило волной, заставив голос дрогнуть. Она почти сбилась, но самосветы ей помогли. Навани запела громче, стараясь больше не теряться.
Рабониэль, в свою очередь, запела с напором.
«Нет, – подумала Навани, переводя дыхание и продолжая петь. – Нет, мы не должна сражаться».
Она взяла Рабониэль за руку, продолжая напевать свой тон, но тише. Рабониэль тоже успокоилась. Держа Сплавленную за руку, Навани чувствовала, что тянется к чему-то. Ее тон слегка изменился.
Рабониэль ответила, их тоны начали модулироваться, сближаясь – сперва очень медленно, а потом…
Гармония.
Ритмы совместились; спокойные, упорядоченные такты Навани словно обрамляли хаотичные всплески звуков, которые издавала Рабониэль.
Сердцебиение. Барабанный бой. Сигналы. Они едины!
Навани протянула свободную руку и переложила их сцепленные ладони на пустой самосвет в центре эксперимента, а потом удержала там, пока они на протяжении некоторого времени продолжали петь в унисон. Это был тандем – чистейшая гармония, где ни та ни другая сторона не пытались взять верх.
Сплавленная и человеческая женщина посмотрели друг на друга и замолчали. Они осторожно убрали руки, открывая бриллиант: он ярко сиял, излучая невозможный свет – черный с синим.
Рабониэль с трепетом взяла самосвет и запела в почтительном ритме.
– Они не уничтожили друг друга, как я предполагала. Как надеялась в глубине души. Ты была права, Навани. Удивительно, но я ошибалась. – Она повертела камень в пальцах. – Я даю название этому ритму: отныне он ритм войны. Смесь Вражды и Чести. Я не знала его до сегодняшнего дня, но его имя мне знакомо; я знаю его так же хорошо, как свое собственное. Каждый ритм несет с собой понимание его значения.
Сфера, которую они создали, отличалась от сферы Сзета – она была синяя, а не фиолетовая, и вокруг нее отсутствовало странное искажение. Похоже, именно это искала Рабониэль, хотя Навани не могла сказать наверняка.
– Древняя, что-то меня смущает. Почему вы предпочитали, чтобы эти два света уничтожили друг друга?
Навани догадывалась. Но ей хотелось услышать, что расскажет Сплавленная.
Рабониэль долго сидела, тихонько напевая себе под нос, рассматривая самосвет. Она, казалось, была очарована тем, как внутри движется смесь буресвета и пустосвета – некая форма урагана, которая то вздымалась сверкающими, яростными волнами, то опадала, успокаиваясь.
– Ты знаешь, – наконец спросила Сплавленная, – как был убит Честь?
– Я… не уверена, что признаю сам факт его существования.
– О, не сомневайся. По крайней мере, существо, которое вы называете Всемогущим, – существо, которое контролировало Осколок силы, именуемой Честь, – мертво. Уже давно. Ты знаешь, как это случилось?
– Нет.
– Я тоже, – сказала Рабониэль. – Но мне интересно.
Навани откинулась на спинку кресла:
– Ну, если это правда – а мой муж говорит, что правда, и я допускаю такую возможность, – то механизмы смерти богов находятся далеко за пределами понимания как человечества, так и Сплавленных.
– А разве ты не говорила мне раньше, что в основе всего лежат механизмы? Боги дают нам силы. Что за силы? Гравитация, Расщепление, Трансформация… фундаментальные потоки, управляющие всем. Ты сказала, что ничего в мире не существует просто так. Я принимаю это и твою мудрость. Но по той же логике боги – Осколки – обязаны действовать не на основе тайны, а на основе знания.
Рабониэль повертела самосвет, затем встретилась взглядом с Навани:
– Честь был убит с помощью какого-то процесса, которого мы пока не понимаем. Я предполагаю – исходя из услышанного от других, – что его могущество уничтожили с помощью… некой противоположности. Я думала, если смогу обнаружить этот противоположный свет, у нас будет власть над самими богами. Разве это не сила, способная положить конец войне?
Шквал. Именно этого он и хотел. Именно этим и занимался Гавилар!
Самосветы. Пустосвет. Странная сфера, которая взорвалась, когда ее прикрепили к фабриалю… и добавили свет другого рода…
Гавилар Холин – король, муж, иногда чудовище – искал способ убить бога.
Внезапно его невообразимая самонадеянность – и грандиозный план – преобразились для Навани в нечто единое. Она знала то, чего не знала Рабониэль. Противоположность пустосвету действительно существовала. Это был не буресвет. И не новый, смешанный свет, который они сотворили. Но Навани его видела. Держала в руках. Ее муж отдал его Сзету, а тот – ей.
«Ради святейшего имени Всемогущего… – подумала она. – Вот в чем дело». Но как и все великие откровения, ответ на один вопрос повлек за собой множество новых вопросов. Почему? Как?..
Рабониэль встала, совершенно не обращая внимания на прозрение Навани. Сплавленная спрятала самосвет, и Навани заставила себя сосредоточиться на окружающем мире. На совершенном открытии.
– Я была уверена, что к краху могущества Чести привело нечто, свойственное силам противостоящего ему Вражды, – сказала Рабониэль. – Я ошибалась, и ты мне это доказала, в чем я вижу необычайную пользу. Теперь мне следует отказаться от этой линии рассуждений и сосредоточиться на моем действительном долге – обеспечении безопасности башни.
– А как же обещание, что вы уйдете, если я помогу найти этот свет?
– Мне очень жаль, – сказала Рабониэль. – В следующий раз постарайся не быть такой доверчивой.
– В конце концов, – прошептала Навани, – ты принадлежишь ему, а я – Чести.
– Увы. Можешь оставаться здесь и продолжать любые другие исследования, какие пожелаешь. Ты заслужила это, а также мою благодарность. Если хочешь найти простую работу в башне, я все устрою. Обдумай варианты, а затем скажи, чего ты хочешь. – Рабониэль помедлила. – Сплавленные редко бывают в долгу у человека.
С этими словами она ушла. Навани, в свою очередь, допила остатки вина, чувствуя, как гудит в голове от последствий случившегося между ними.

77. Надлежащая законность

Семь с половиной лет назад

Венли увернулась от патруля человеческих стражников. Спрятавшись в дверном проеме, настроилась на ритм мира, пытаясь успокоиться. Она пришла с остальными слушателями, чтобы подписать договор, но до этого – и до празднества в честь этого события – оставалось еще несколько часов. Пока ее соплеменники готовились, Венли кралась по запретным коридорам дворца.
Двое стражников, болтая на языке алети, продолжили патрулирование. Венли едва дышала, изо всех сил стараясь не позволить величию этого человеческого здания сокрушить ее. Улим заверил, что ее народ когда-то строил такие же величественные сооружения и они будут строить их снова. Они создадут такие удивительные творения, что холинарский дворец по сравнению с ними покажется хижиной.
Если бы она могла пропустить этот промежуточный этап со всеми опасностями… Ей нравилось строить планы вместе с Улимом. Нравилось, как ее прославляли за открытие боеформы. А вот забравшись тайком в эти коридоры, в запретную часть дворца, она явно нарушила человеческие правила. Если ее поймают…
Венли закрыла глаза и прислушалась к ритму мира.
«Еще немного, – подумала она. – Только до тех пор, пока спутники Улима не доберутся до нас. Тогда все закончится».
Однако теперь, когда Улим покинул ее светсердце, она обнаружила, что сомнения растут. Улим говорил о скрытой буре и грядущей войне, когда легендарные личности вернутся, чтобы сражаться. Этот разговор крутился у нее в голове – и то, что еще день назад казалось таким логичным, теперь смущало. Был ли это действительно лучший способ убедить ее народ исследовать формы власти? Разве она не играла с войной и разрушением? Почему Улим был таким нетерпеливым?
Как только они добрались до дворца, он настоял, чтобы она помогла ему забрать мешок с самосветами, оставленный здесь его агентом. Еще больше спренов, таких же, как он, готовых сотрудничать с учеными Венли. В первоначальном плане этого не было: она просто хотела показать своим людям, насколько опасны человеки.
Но что ей оставалось делать? Это она, Венли, заставила валун скатиться со скалы. Если она попытается остановить его сейчас, ее раздавит. Поэтому она продолжала делать то, что сказал Улим. Даже если без него в своем светсердце чувствовала себя старой и тупой. Без него она не могла слышать новые ритмы. Она жаждала их. Мир становился более осмысленным, когда она слышала их.
– Вот ты где, – сказал Улим, проносясь по коридору. В облике молнии он двигался по каменной поверхности и мог исчезнуть, так что его видели только определенные люди. – Почему ты съежилась, как испуганный ребенок? Давай. Мы должны двигаться.
Она выглянула из-за угла. Стражники уже давно ушли.
– Я не должна была этого делать, – прошипела Венли. – Не должна была так подставляться.
– Кто-то должен тащить самосветы, – парировал Улим. – Так что, если ты не хочешь, чтобы я нашел кого-то другого, кто станет величайшим среди твоего народа, делай то, что я скажу.
Ладно. Она продолжила красться за ним, хотя в последнее время тон Улима все больше раздражал ее. Ей не нравилось его грубое, пренебрежительное отношение. Лучше бы он ее больше не бросал. Спрен утверждал, что ему нужно разведать дорогу, но Венли была наполовину убеждена, что он хочет, чтобы ее обнаружили.
Он повел ее вверх по лестнице. Ритм удачи благословил ее, и она вышла на верхний этаж, не встретив ни одного человека, хотя ей пришлось спрятаться на лестнице, когда мимо прошли новые охранники.
– Зачем нам понадобилось подниматься сюда? – прошипела она, когда человеки скрылись из вида. – Твоя подруга не могла принести камни в подвал, где находятся все остальные слушатели?
– Я… потерял с ней связь, – признался Улим.
– Что? – изумилась Венли.
Он закружился на полу, затем молния подпрыгнула и превратилась в человечка.
– Я уже несколько дней не получал вестей от Аксиндвет. Но я уверен, что все в порядке. У нас есть место встречи, где она оставляет вещи для меня. Самосветы будут там.
Венли запела в ритме предательства. Как он мог упустить такую важную деталь? Она пробиралась через дворец людей, рисковала договором, и, может быть, попусту! Но не успела она потребовать новых разъяснений, как Улим снова превратился в сгусток энергии на полу и рванулся вперед.
У нее не было иного выбора, кроме как поспешить за ним по коридору, чувствуя себя ужасно незащищенной. Надо было привести Демида. Ей нравилось, как он прислушивается к ее словам, и у него всегда был наготове комплимент. Ему было бы приятно красться вместе с ней, а она бы чувствовала себя смелее.
Она пробиралась по коридорам, уверенная, что ее могут обнаружить в любой момент. И все же каким-то чудом Улим привел ее в маленькую комнату, где на полу стояло множество ночных горшков. Она вытащила самосвет и заметила дыру в полу с одной стороны комнаты – похоже, сюда сбрасывали отходы, выливая их в какую-то грязную выгребную яму несколькими этажами ниже.
Это была ее цель? Уборная?! Она подавилась, пришлось начать дышать через рот.
– Вот, – сказал Улим, в виде молнии потрескивая на одном из горшков.
– Ох и не поздоровится же тебе, – сказала Венли в ритме скепсиса, – если я найду внутри человеческие нечистоты…
Она подняла крышку. К счастью, внутри было чисто и пусто, если не считать сложенного листка бумаги.
Улим запульсировал в ритме ликования. Похоже, он переживал. Венли развернула бумагу; она достаточно хорошо выучилась читать по-алетийски, чтобы понять, что это список инструкций по уборке.
– Он зашифрован, – сказал Улим. – Неужели ты думаешь, что мы настолько глупы, чтобы оставлять записки на виду, где их можно прочесть? Дай переведу…
Он принял форму человека, стоящего на столе среди горшков. Ей претило, что он принимал человеческий облик, а не облик слушателя. Спрен наклонился вперед, его глаза сузились.
– Вот досада… – проговорил он.
– Что такое?
– Дай подумать, фемалена, – огрызнулся спрен.
– Что там написано?!
– Аксиндвет сообщает, что ее обнаружили. Она очень специфический и редкий специалист – подробности тебя не касаются, – но во дворце, по-видимому, есть еще один представитель ее вида. Чей-то чужой агент. Он нашел ее и обратил короля людей против нее. Она решила, что пора сматываться.
– Сматываться? – переспросила Венли. – Не понимаю это слово.
– Она уходит! Или ушла. Наверное, еще несколько дней назад.
– Из дворца?
– С планеты, дура.
Облик Улима расплылся, похожие на панцирь шипы пронзили его кожу, а затем втянулись обратно. Это происходило снова и снова, как будто в такт одному из новых ритмов – возможно, ритму ярости.
Улим так мало ей рассказывал. Венли знала, что есть способ попасть из этого мира в место, которое люди называют Преисподней. Земля спренов пустоты. Многие тысячи спренов ждали там, чтобы помочь ее народу, но они не могли освободиться без какого-то потока или силы. Чего-то, способного… перенести их через вакуум между мирами.
Так что же это значит? Неужели его агентесса вернулась в мир, откуда пришел сам Улим? Или она ушла куда-то еще? Она ушла навсегда? Как они собираются перенести спренов сюда и создать энергию для бури?
И самое главное, хочет ли этого Венли? Он обещал ей формы власти, но она предполагала, что преподнесет их Пятерке после того, как напугает их силой человеков. Все менялось так быстро, ускользая из-под ее контроля. Она почти потребовала объяснений, но то, как шипы пронзали кожу Улима, как он пульсировал, заставило ее молчать. Спрен был олицетворением природной силы. И та особая сила, которую он проявлял сейчас, была разрушительной.
В конце концов его пульсация утихла. Шипы осели под кожей. Он остался стоять на столе, уставившись на лист бумаги с оскорбительными словами.
– Что же нам делать? – наконец спросила Венли.
– Я не знаю. Здесь для нас ничего нет. Я… Я должен уйти, посмотреть, смогу ли решить задачу в другом месте.
– Уйти? – повторила она. – Как же твои обещания? Наши планы?
– У нас нет никаких планов! – рявкнул Улим, поворачиваясь к ней. – Ты сказала, что приезд сюда запугает твой народ. Ой ли? Судя по тому, что я видел, они наслаждаются! Планируют пировать и веселиться – еще бы в постель к шквальным человекам залезли!
Венли настроилась на решимость, но потом ритм ослабел до примирения. Она должна была признать; ее люди не были запуганы – не так, как она. Даже Эшонай становилась все более расслабленной – не более обеспокоенной – по мере того, как они общались с людьми. В эти дни сестра Венли не носила боеформу.
Венли хотелось винить только ее, но проблемы со слушателями были куда серьезнее, чем с Эшонай. Казалось, никто больше не видел того, что видела сама Венли. Их должны были бы напугать паршуны – порабощенные певцы – во дворце. Вместо этого соплеменники Венли испытывали… любопытство.
Никто не зрел угрозу, которую ощущала Венли. Она не понимала и не верила некоторым словам Улима. Но, придя сюда, Венли и сама осознала, что людям нельзя доверять. Если она ничего не предпримет, то ее народ – ее мать – окажутся рабами человеков.
Улим превратился в потрескивающую молнию и пронесся по ножке стола и по полу. Она сделала шаг вслед за ним, настраиваясь на ритм ужасов, – но он исчез, скрылся за дверью. К тому времени как она выглянула в коридор, его уже и след простыл.
Венли закрыла дверь и обнаружила, что тяжело дышит. Она была одна во вражеской крепости, пробравшись в запретные коридоры. Что же ей делать? Как поступить?
Стоило подождать. Улим вернется.
Но его все не было. И каждое мгновение, пока она стояла там, настроенная на ритм ужасов, мучило сильнее, чем предыдущее. Придется действовать самостоятельно. Может, ей удастся проскользнуть обратно тем же путем? Она разорвала записку и выбросила ее в шахту с нечистотами. Настроилась на ритм решительности и выскользнула из комнаты.
– Эй, ты!
Она съежилась, настроившись на ритм скорби.
Один коридор. Она не смогла пересечь даже один коридор!
Подошел солдат-человек в сверкающем нагруднике, с длинным зловещим оружием в руке – древко копья с насаженным лезвием топора вместо наконечника.
– Почему ты здесь? – спросил он ее на языке алети.
Она прикинулась дурочкой и заговорила на своем языке. Указала на ступеньки. Может быть, если он решит, что она не умеет говорить на алетийском, то просто отпустит?
Вместо этого он грубо взял ее за руку и повел по коридору. Каждый раз, когда она пыталась вырваться, он дергал сильнее, ведя ее вниз по ступеням и через лабиринт дворца. В конце концов он притащил ее в комнату, где несколько женщин писали даль-перьями – Венли все еще жалела, что ее народ не знает, как делать такие штуки. Грубоватый пожилой солдат с большой бородой принимал доклады.
– Нашел эту на верхнем этаже, – сказал охранник, толкая Венли в кресло. – Она что-то вынюхивала.
– Она говорит на алетийском?
– Нет, сэр.
Отдав честь, солдат вернулся на свой пост.
Венли сидела тихо, стараясь не настраиваться на чрезмерно страшные ритмы. Все не так уж плохо. Она пожалуется, что заблудилась. И поднялась на несколько лестничных пролетов… И прокралась мимо охранников… И все это после того, как им несколько раз велели не лезть куда не следует…
«Когда я снова найду Улима, – подумала она, настроившись на ритм предательства, – я его…»
Что? Что она могла сделать со спреном? Что она без него и его обещаний? Венли вдруг почувствовала себя очень, очень маленькой. До чего ненавистное ощущение.
– Ты похожа на одну из их ученых, – сказал старик, скрестив руки на груди. – Действительно не говоришь на языке алети? Или прикидывалась дурочкой?
– Я… прикидывалась дурочкой.
Она тут же пожалела, что заговорила. Почему она выдала себя?
Мужчина хмыкнул. Кажется, так они настраивались на ритм забавы.
– И что же ты делала?
– Искала уборную.
Прямой немигающий взгляд. Человеческий ритм скепсиса.
– Я нашла ее, – сказала она в ритме примирения. – В конце концов. Комната с горшками.
– Я запишу это. – он кивнул одной из женщин, и та начала писать. – Как тебя зовут?
– Венли.
– Окажись ты человеком, я бы запер тебя до тех пор, пока кто-нибудь не придет за тобой, – или отдал кому-нибудь, кто мог бы вытрясти из тебя правду. Но договор будет подписан сегодня вечером. Я не хочу быть причиной инцидентов. А ты?
– Нет, сэр.
– Тогда как насчет такого варианта? Посидишь здесь, в этой комнате, с нами, еще четыре часа. Как только праздник состоится и договор будет подписан, посмотрим. Обойдется без проблем – ты отправишься на послеобеденное пиршество. Что-то пойдет не так… Ну, тогда и разберемся, да?
Венли настроилась на ритм разочарования, но ничего страшного не произошло. Она, вероятно, получит лишь выговор от сестры. Отчасти ее даже обрадовала возможность посидеть взаперти.
Она кивнула. По правде говоря, она находила действия этого человека удивительно логичными. Держа ее под присмотром, он предупредит любые козни, а если она действительно заплутавшая гостья, у него не будет никаких проблем из-за того, что он заставил ее несколько часов посидеть в этой комнате.
Может, настоять на том, что она слишком важная персона? Нет, не пойдет. Ее поймали так быстро после того, как Улим ушел… Ох, было трудно продолжать притворяться сильной. Ощущение собственной ничтожности не проходило.
Солдат оставил ее, чтобы спокойно поговорить с женщинами, и Венли кое-что разобрала из их разговора. Он велел им сообщить на другие посты охраны во дворце, что подобрал заплутавшую «паршенди», и спросил, не видел ли кто-нибудь еще чужаков, входивших в запретные или подозрительные места.
Венли неожиданно обнаружила, что настраивается на ритм похвалы. Приятно побыть одной… В последнее время Улим всегда был рядом. Она начала думать о том, как бы ей со всем этим разобраться. Можно поговорить с Пятеркой. А еще, как бы больно ни было это признавать, пойти и попросить совета у Эшонай.
Увы, вскоре в открытую дверь ворвался Улим в виде длинной красной молнии. Венли запела в ритме смущения, потом – предательства. Он поднялся по ножке ее стула и превратился в человечка на подлокотнике.
– У нас большая проблема, – заявил Улим.
Она запела чуть громче.
– Ох, да перестань ты дуться, девчонка. Сегодня во дворце Вестники.
– Вестники? – прошептала она. – Здесь? Они мертвы!
– Тише! – сказал он, оглядываясь через плечо на человеков. – Они не мертвы. Ты даже не представляешь, в какой мы глубокой, колоссальной, просто невероятной заднице! Я сперва увидел Шалаш и последовал за ней, потом наткнулся не только на Калака, но и на Нейла. Кажется, он меня заметил. Он не должен был, но…
В дверном проеме, ведущем к посту охраны, возник чей-то темный силуэт. Бородатый солдат поднял голову. Венли медленно повернулась, настраиваясь на ритм тревоги. Новоприбывший выглядел грозно; у него была темно-коричневая кожа, а на щеке – бледное пятно, которое чем-то напоминало узоры слушателей. Он был в мундире, хотя и не такого покроя, как у алети.
Он посмотрел на Венли, потом прямо на Улима, и тот застонал. Затем мужчина наконец взглянул на солдата.
– Господин посол? – спросил тот. – Что вам угодно?
– Я слышал, что вы держите здесь одного из мыслящих паршунов. Это она?
– Да, – ответил солдат. – Но…
– Я прошу, чтобы пленницу отпустили под мою опеку.
– Не думаю, что смогу это сделать, господин посол. – солдат взглянул на письмоводительниц в поисках подтверждения. – Вы… Я имею в виду, что это очень необычная просьба.
– Эта фемалена очень важна для сегодняшней ночи. – Мужчина шагнул вперед и положил что-то на ближайший стол. – Вот печать, подтверждающая мои полномочия. У меня есть законная юрисдикция в этой стране, дарованная вашим королем. Подтвердите ее подлинность.
– Я не уверена… – начала письмоводительница.
– Подтвердите ее подлинность, – повторил мужчина.
Он говорил без эмоций и ритма. Когда он повернулся к Венли, она похолодела.
За его спиной женщины принялись что-то писать своими даль-перьями. Новоприбывший почти полностью заслонил Венли от их глаз.
– Привет, Улим, – сказал мужчина тихим, ровным голосом.
– Гм… привет, Нейл, – сказал спрен. – Я… гм. Не ожидал увидеть тебя здесь… э-э, сегодня. На самом деле вообще не ожидал… никогда… Как там, э-э, Шалаш?..
– Обойдемся без светской беседы. Мы не друзья. Ты еще существуешь только потому, что я не в силах уничтожить спрена. – Странный человек устремил на Венли немигающий взгляд. – Слушательница. Ты знаешь, что это такое?
– Просто спрен.
– А ты мудра, – проговорил Нейл. – Он действительно «просто спрен», да? Как давно ты его знаешь?
Венли не ответила – и она увидела, как удовлетворенно пульсирует Улим. Он не хотел, чтобы она говорила.
– Светлорд, – позвала одна из письмоводительниц. – Похоже, вы правы. Вы можете реквизировать эту пленницу. Мы просто собирались держать ее до тех пор, пока…
– Спасибо, – сказал Нейл, забирая свою печать, и вышел в коридор. – Следуй за мной, слушательница.
Улим вскочил ей на плечо и вцепился в волосы.
– Иди, – прошептал он. – Но ничего ему не говори. У меня такие проблемы…
Венли последовала за незнакомцем прочь из караульного помещения. Она никогда раньше не видела человека с таким цветом кожи, хоть она и не была ониксовой, как у некоторых слушателей. Скорее, похоже на цвет раковины камнепочки.
– Сколько их? – спросил ее Нейл. – Спренов вроде него? Сколько их вернулось?
– Мы… – начал было Улим.
– Я хочу услышать ее, – перебил Нейл.
Она редко видела, чтобы Улим был тихим, и он редко делал то, о чем она просила. Однако, услышав упрек этого человека, Улим немедленно замолчал. Улим испугался этого существа. Значит ли это, что песни о них были правдой?
Вестник. Во плоти.
Улим был прав. Возвращение началось. Человеки скоро ринутся уничтожать ее народ. Это был единственный вывод, к которому Венли могла прийти, основываясь на своем знании песен. И на основании встречи с этим человеком.
Буря свидетельница, ее народу нужны формы власти.
И чтобы получить их, она каким-то образом должна вести этот разговор так, чтобы существо ее не прикончило.
– Отвечай на мой вопрос, – сказал Вестник. – Сколько таких спренов, как он? Сколько спренов пустоты вернулись?
– Я видела только его.
– Невозможно, чтобы он оставался на Рошаре все эти годы. Прошло… очень много времени, я полагаю. Может быть, целые поколения со времен последнего настоящего Опустошения?
Как могло это существо не помнить, сколько времени прошло с тех пор, как закончились Возвращения? Возможно, он был настолько выше смертных, что не измерял время таким же образом.
– Я думал, что они не смогут преодолеть расстояние между мирами, – продолжал Нейл. – Может быть… Нет. Невозможно. Я был бдителен. Я был осторожен. Ты должна мне сказать! Как вы добились его возвращения?
Так холодно. Голос без ритма, без человеческих эмоций. И все же эти слова… Он был не в себе. Может быть, дело не в том, что он по-другому измерял время, а в том, что у него не все дома? Хотя Венли подумывала сказать ему правду, его мертвая речь прогнала это желание.
Она не могла полностью доверять Улиму, но этому Вестнику – и подавно.
– Мы ничего не сделали, чтобы вернуть их, – сказала она, делая ставку на то, что он сказал ранее. – Дело в том, что сделал… ты.
– Невозможно, – повторил Нейл. – Ишар сказал, что только Связь между мирами может привести к открытию моста. И Тальн не сдался. Я бы узнал, если бы это случилось…
– Не вини нас, – сказала Венли, – за свою неудачу.
Нейл таращился в пустоту.
– Итак, план Гавилара работает. Дурак. Он уничтожит нас всех, – усмехнулся вестник, внезапно и неожиданно вспыхнув от эмоций. – Ну что за идиот. Он заманивает нас обещаниями, а потом нарушает их, добиваясь того, что я ему запретил! Да. Я слышал это сегодня вечером. Доказательство, которое мне нужно. Я знаю. Я знаю…
«Шквал, – подумала Венли. – Он точно чокнутый».
– Я был бдителен, – продолжил изрекать мужчина. – Но недостаточно. Я должен принять меры. Если узы начнут формироваться снова… если мы позволим пути открыться…
Внезапно он замер посреди коридора, заставив ее остановиться рядом с ним. Его лицо снова стало каменным. Лишенным чувств.
– Полагаю, я должен оказать тебе услугу, слушательница. Король планирует предать ваш народ.
– Что?
– Вы можете предотвратить катастрофу. Сегодня вечером в городе находится один человек. Я следил за ним из-за его необычных обстоятельств. У него есть артефакт, принадлежавший моему другу. Я поклялся не прикасаться к упомянутому артефакту по… причинам, которые для тебя не имеют значения.
В ушах Венли зазвучал ритм смятения. Но Улим на ее плече оживился.
– Я имею здесь законные полномочия действовать от имени короля, – сказал Нейл. – Однако я не могу предпринять против него никаких конкретных деяний. Сегодня вечером я обнаружил причину, чтобы убить его, но мне потребуются месяцы планирования, чтобы добиться надлежащей законности. К счастью, я прочел ваш договор. Существует положение, позволяющее одной стороне законно нарушить его и напасть на другую – если есть доказательства, что другая сторона замыслила зло. Я точно знаю, что Гавилар планирует использовать это положение для нападения на ваш народ в ближайшем будущем. Прими сведения от Вестника Всемогущего. У тебя есть доказательства, что король задумал против вас заговор, – и вы можете действовать первыми. Человек, который способен вам помочь, – раб, продающийся на рынке. Тот, кто владеет им, надеется, что один из богатых гостей короля захочет подобрать новых слуг перед праздником. Времени осталось мало. Раб, который тебе нужен, – единственный шинец среди толпы. Самосветов, которые ваши люди носят в качестве украшений, будет достаточно, чтобы купить его.
Нейл взглянул на Улима, сидевшего у нее на плече.
– Этот шинец носит клинок Йезриена и мастерски им пользуется. – Вестник опять посмотрел на Венли. – Я признаю вас невиновными в любом преступлении, используя положение восемьдесят седьмое кодекса алети – помилование преступника, которому предстоит выполнить более важную задачу ради общего блага.
Затем он зашагал прочь, оставив их в коридоре.
– Это было… – сказал Улим. – Ух ты. Его дела плохи. Так же плохи, как у некоторых из Сплавленных. Но вышло удачно. Венли, я стараюсь не выдать своего удивления. Я думаю, что ты, возможно, обманула божество.
– Это старый трюк, Улим. Все – человеки, слушатели и, по-видимому, боги – в глубине души подозревают, что в каждой неудаче – их собственная вина. Если поспешить с обвинениями, большинство сразу сознается.
– Возможно, я слишком быстро от тебя отказался. Выходит, клинок старика Йезриена здесь. Любопытно…
– Что это значит?
– Предположим, твой народ начнет войну с человеками. Приведет ли это его к отчаянию, которое нам необходимо? Примут ли слушатели предложенные нами формы?
– Начнет войну? – растерянно повторила Венли. Они стояли одни в коридоре, но она все равно понизила голос. – Зачем нам делать то, что сказал этот Вестник? Мы здесь не для того, чтобы начинать войну, Улим. Я просто хочу подготовить свой народ к ней, если люди попытаются уничтожить нас!
Улим затрещал и молнией взмыл вверх по ее руке, к светсердцу. Она не решалась впустить его. Он действовал странно, не по правилам. Он мог входить и выходить из нее без Великой бури, облегчающей трансформацию.
Спрен наполнил ее энергией и заставил трепетать.
«Ты была умна, Венли, – обманула Нейла. Это сработает. Ты и я. Наши узы».
«Но… война?»
«Мне все равно, почему Нейл решил, что мы должны напасть на короля, – заявил Улим. – У меня родилась идея. Мы последуем не его плану, а твоему. Мы пришли сюда, чтобы показать твоему народу, насколько опасны человеки. Но они глупы, а ты мудра. Ты понимаешь, какую угрозу они представляют. Ты должна им это продемонстрировать».
«Да», – сказала Венли.
Таков был ее план.
Улим скользнул в ее светсердце.
«Люди собираются предать слушателей. Вестник это подтвердил. Мы должны нанести удар первыми».
– И тем самым довести мой народ до отчаяния, – сказала Венли вслух. – Когда люди отомстят, это будет угрожать нам гибелью. Да… Тогда я смогу убедить слушателей, что им нужны формы власти. Они примут нашу помощь – иначе их уничтожат.
«Именно так».
– Война наверняка приведет к… гибели многих тысяч, – сказала Венли, настраиваясь на тревогу. Ритм казался тихим и слабым. Отдаленным. – С обеих сторон.
«Твой народ займет причитающееся ему место правителя всей этой земли, – сказал Улим. – Да, сперва прольется кровь. Но в конце концов ты станешь владычицей, Венли. Можно ли заплатить эту небольшую цену сейчас за несказанную славу в будущем?»
Сделаться достаточно сильной, чтобы никогда больше не быть слабой?
Никогда больше не чувствовать себя такой маленькой, как сегодня?
– Да, – сказала она, настраиваясь на ритм разрушения. – Как мы поступим?

78. Верховный судья

Итак, слова. К чему теперь слова? Зачем я пишу? 

Выкинув из головы столкновение с Шестнадцатым, Шаллан поспешила в домик, который делила с Адолином. Она приказала себе не думать про… другого спрена. Загадочного мертвоглазого.
«Оставайся сосредоточенной и не позволяй Сияющей снова выскользнуть».
Узор, последовав за нею, закрыл за собой дверь.
– Разве ты сейчас не должна встретиться с Адолином?
– Да, должна. – Шаллан опустилась на колени рядом с кроватью и вытащила сундук. – Это лучший момент, чтобы связаться с Мрейзом, так как мы не рискуем, что Адолин внезапно войдет.
– Он удивится, где ты.
– Я извинюсь позже. – Шаллан открыла сундук и заглянула внутрь.
– Вуаль? – спросил Узор, приближаясь.
– Нет, я Шаллан.
– Правда? Ты какая-то странная, Шаллан. Ммм. Послушай. Я действительно использовал куб. У меня есть копия ключа от сундука. Мне помог Шут.
– Это не важно. Что сделано, то сделано. Точка. Наплевать. Давай двигаться дальше и…
Спрен взял ее за руки и опустился рядом на колени. Его узор, когда-то казавшийся ей таким чуждым, теперь был знаком. Ей показалось, что, глядя на его изменчивые линии, можно познать секреты мироустройства. Может, даже ее собственного внутреннего устройства.
– Пожалуйста, – попросил Узор. – Разреши мне сказать. Мы не должны говорить о твоем прошлом; я был не прав, пытаясь тебя заставить. Да, я брал куб. Чтобы поговорить с Шутом. У него есть такое же устройство, Шаллан! Он мне сам рассказал. Я так волновался за тебя. Я не знал, что делать. Поэтому я пошел к нему, и он сказал, что мы можем поговорить через куб, если я беспокоюсь. Ммм… О том, что с тобой происходило. Он сказал, что я очень смешной! Но когда я разговаривал с ним в последний раз, он предупредил меня. За ним шпионили Духокровники. То, что я ему говорил, слышал другой. Вот откуда Мрейз все узнал.
– Ты говорил с Шутом, – прошептала Шаллан. – И шпион подслушал? Это… это значит…
– Среди твоих друзей нет предателей, – сказал Узор. – Кроме меня! Но только самую чуточку! Я прошу прощения.
Никакого шпиона нет. И Узор…
Неужели это очередная ложь? Неужели она так запуталась в них, что не может понять, что было правдой? Она сжала его чересчур длинные пальцы. Ей так хотелось снова довериться.
«Твое доверие убивает, Шаллан», – подумало внутри ее нечто темное. Та часть, которую Шаллан называла Бесформенной. Только она не была бесформенной. Шаллан точно знала, что она такое.
А пока она отступила – и отпустила Вуаль и Сияющую. Вуаль тут же взяла контроль на себя и ахнула, прижав ладонь ко лбу.
– Шквал, – прошептала она. – Это был… странный опыт.
– Я сделал только хуже, – сказал Узор. – Я очень глупый.
– Ты пытался помочь, – возразила Вуаль. – Но ты должен был прийти ко мне. Кстати, я Вуаль. Я могла бы тебе помочь.
Узор тихо загудел. У Вуали возникло ощущение, что он не доверяет ей полностью. Что поделать, она и сама себе не вполне доверяла.
– Надо о многом подумать после твоего рассказа, – проговорила Вуаль. – Пожалуйста, больше не скрывай от нас ничего. Хорошо?
Рисунок Узора замедлился, затем ускорился, и он кивнул.
– Отлично. – Вуаль глубоко вздохнула.
Что ж, с этим покончено.
«Кто убил Йалай?» – прошептала Шаллан изнутри.
Вуаль замерла в нерешительности.
«Возможно, именно Узор все это время двигал куб, – продолжила Шаллан. – И именно из-за него Мрейз услышал нашу легенду про искаженных спренов. Но кто-то убил Йалай. Кто?»
Шквал. В этом беспорядке таилось что-то еще. Куда более важное. Вуали, однако, требовалось время, чтобы переварить услышанное. Так что на данный момент она отложила все это в сторону и взяла коммуникационный куб. Она повторила заклинание:
– Соедини меня с Мрейзом, куб, и передай ему мой голос.
На этот раз все заняло больше времени, чем обычно; она не знала, в чем разница. Она просидела минут десять, прежде чем Мрейз наконец заговорил.
– Надеюсь, у тебя есть только хорошие новости, маленький нож.
– Нет, плохие, но ты все равно их получишь. Это Вуаль, со мной Узор. Мы вычеркнули из списка последнего человека в Стойкой Прямоте. Либо Рестарес научился маскироваться так, что я не могу его заметить, либо его здесь нет.
– Насколько ты в этом уверена? – спокойно спросил Мрейз.
Она никогда не видела, чтобы он расстраивался из-за плохих новостей.
– Ну, не целиком и полностью, – призналась она. – Я уже сказала, что он мог замаскироваться. Или твои разведданные неверны.
– Возможно, – согласился Мрейз. – Связь между мирами затруднена, информация распространяется медленно. Ты спрашивала, не покидали ли люди крепость в последнее время?
– Спрены утверждают, что последний человек ушел пять месяцев назад. Но это была Азур, а не Рестарес. Я ее знаю. Я описала предмет наших поисков нескольким спренам чести, но они говорят, что описание слишком расплывчатое и что многие люди кажутся им похожими. Я склонна думать, что они говорят правду. Они совершенно забыли упомянуть, что Шестнадцатый – человек, которого я планировала перехватить последние несколько дней, – родом из Шиновара.
– Тревожно, – сказал Мрейз.
– Ты был уклончив в своих ответах. Позволь спросить без обиняков. Мог ли Рестарес стать светоплетом? Криптики имеют другие требования к узам, чем большинство Сияющих.
– Я очень сомневаюсь, что Рестарес присоединился бы к какому-нибудь Сияющему ордену. Это не в его характере. Однако я полагаю, что мы не можем сбрасывать со счетов такую возможность. В космере существуют вариации светоплетения, которые не требуют спрена, плюс имеются Клинки Чести, которые нынче плохо отслеживаются даже нашими агентами.
– Я думала, они все в Шиноваре, кроме того, которым владеет Моаш.
– Так оно и было.
Мрейз сказал это просто, откровенно, с намеком: она больше не получит никакой информации на эту тему. По крайней мере, пока не закончит эту миссию, после чего он пообещал ответить на все ее вопросы.
– Тебе следует вооружиться буресветом, – продолжил Мрейз. – Если ты не нашла Рестареса, есть шанс, что он знает о твоем присутствии, а это может быть опасно. Он не из тех, кто сражается, пока его не загонять в угол, но в подобном случае на этой планете найдется мало существ, в той же степени опасных.
– Замечательно, изумительно! – воскликнула Вуаль. – Приятно сознавать, что мне теперь придется спать с открытыми глазами. Мог бы предупредить заранее.
– Учитывая твою паранойю, разве ты поступила бы иначе? – весело ответил Мрейз.
– Наверное, ты прав насчет буресвета. У спренов чести есть его запас; они позволили нам использовать его, чтобы исцелить Адолина. Можно лишь гадать, где они раздобыли все эти идеальные самосветы, чтобы удерживать его так долго.
– У них были тысячелетия, чтобы собрать их, маленький нож. И они любят самосветы, возможно, по той же причине, по которой мы восхищаемся мечами. Во времена Сияющих некоторые даже верили в легенды о Камне Десяти Зорь и всю жизнь охотились за ним. Как ты получишь буресвет от этих спренов чести?
– Придумаю план.
– Отлично. А насколько ты… стабильна, маленький нож?
Знал бы он, как Шаллан захватила контроль и каким-то образом заперла Вуаль и Сияющую…
– Могло быть и лучше, – призналась Вуаль.
– Знания помогут обрести спокойствие. Как только ты их заработаешь.
– Возможно, – сказала Вуаль. – Или ты сам удивишься тому, что я уже знаю.
Проблема была не в том, чтобы получить знание, а в том, как обрести присутствие духа, чтобы принять его.
А был ли способ подтвердить то, что сказал Узор? О Шуте и о том, что за ним шпионят Духокровники? Она повертела эту идею так и сяк в мыслях, но решила ничего не говорить. Ей не хотелось слишком многое рассказывать Мрейзу.
Ее размышления были прерваны криками. Это было необычно здесь, на территории спренов чести.
– Мне нужно идти, – сказала она Мрейзу. – Что-то случилось.

У спренов чести было множество причин откладывать суд над Адолином. Их первым и самым очевидным оправданием стала необходимость дождаться некоего Верховного судью – спрена, который отправился патрулировать окрестности. Адолин пару недель считал, опираясь на их слова, что речь о Буреотце. Но стоило сказать об этом вслух, как спрены чести ответили смехом.
Так что теперь он понятия не имел, кто такой или что такое Верховный судья, и их ответы казались ему странными. Верховный судья – какой-то спрен, это ясно. Но не спрен чести. Судья был из той разновидности, которая встречается очень редко.
В любом случае отсутствие Верховного судьи давало спренам чести время подготовить документы, заметки и свидетельские показания. Однако, если бы все это было готово, они бы все равно не позволили судебному разбирательству начаться. Потому что, как объясняли они, Адолин – идиот.
Они, разумеется, выразились иначе. И все же он не мог не подозревать, что именно об этом и думали хозяева Стойкой Прямоты. Он был прискорбно невежествен в том, что здесь считали надлежащей процедурой судебного разбирательства. Потому и оказался на сегодняшней встрече. Каждые два дня проходил инструктаж. Спрены чести высказались без обиняков: то, каким образом Адолин сформулировал свое предложение, позволяло им осудить его как предателя и убийцу. Сам того не желая, он дал им шанс повесить на него грехи древних Сияющих. И спрены хотели, чтобы он при этом разбирался в надлежащей судебной процедуре. До чего странные существа…
Он тихонько прошел через библиотеку – длинное невысокое здание на северной плоскости Стойкой Прямоты. Спренам чести нравились книги, судя по обширной коллекции, но он редко видел здесь кого-нибудь. Видимо, им нравилось владеть книгами, относиться к ним как к реликвиям, которые нужно беречь.
А вот с его наставницей все обстояло иначе. Она забралась на приставную лесенку и перебирала книги на верхней полке. Ее одежда, сделанная из ее сути, напоминала наряд тайленской торговки: юбка до колен, блуза и шаль. В отличие от спренов чести, ее окрас был полуночно-черным, и когда свет падал под определенным углом, появлялись переливы цвета, как от масла на лезвии клинка.
Она была чернильным спреном; Ясна связалась с таким же, хотя Адолин никогда не видел его. Эта называла себя Купаж – имя казалось ему странным.
– А, великий князь, – сказала она, заметив его. – Вы здесь быть.
– Да, – ответил он.
За недели бесед он почти привык к ее особому стилю речи.
– Хорошо, хорошо, – сказала она, спускаясь по ступенькам. – Времени у нас почти нет. Пойдемте, надо поговорить.
– Времени почти нет? – переспросил Адолин, спеша рядом с ней.
Она была ниже ростом, чем большинство спренов чести, ее чернейшие волосы были заплетены в подобие косы и подколоты. Едва заметная разница в оттенках подчеркивала круглое личико и маленький нос.
– Да, – сказала она. – Спрены чести назначили дату вашего суда. Она быть.
– Когда?
– Три дня.
– Значит, Верховный судья здесь? – спросил Адолин, когда они подошли к своему столу.
– Должен скоро вернуться. Возможно, уже здесь. Поэтому надо решать. – Она села, не переставая говорить. – Вы еще не готовы. У вас нет прогресса, великий князь Адолин. Я говорю это не для того, чтобы оскорбить. Просто так быть.
– Я знаю, – сказал он, садясь. – Законы спренов чести… сложные. Жаль, что вы не можете выступать от моего имени.
– Обычай не такой быть.
– Очень досадно.
– Да, – согласилась она. – Это неудивительно, поскольку правила придумала заносчивая кучка чопорных, чрезмерно отполированных пуговиц.
Спрены чернил и спрены чести не питали друг к другу особой любви. А Купаж, предположительно, была из самых дипломатичных представителей своего народа – ее прислали в Стойкую Прямоту как официального эмиссара.
– Я знаю спрена чести в моем мире, – сказал Адолин. – Иногда она бывает… причудливой, но я бы не назвала ее чопорной.
– Древняя Дочь? – уточнила Купаж. – Она не единственная, у кого и впрямь такой характер. Многие спрены чести были на нее похожи. Другие все еще похожи. Но Стойкая Прямота и те, кто здесь быть, оказали сильное влияние на их народ. Одни проповедуют изоляцию. Другие слушают.
– Какие крайности… – сказал Адолин. – Они должны понять, что есть лучший способ справиться со своим гневом на людей.
– Согласна. Лучшее решение быть. Я бы просто вас убить.
Адолин вздрогнул от неожиданности:
– Простите?
– Если человек попытается связать меня узами, – сказала Купаж, листая книги в своей стопке, – я напасть и убить. Это лучшее решение быть.
– Я не думаю, что Сияющие создают узы насильно, – заметил Адолин.
– Они принуждать. Я ударить первой. Ваше племя не заслуживает доверия. – Она отложила книгу и покачала головой. – Как бы то ни было, я беспокоюсь о вашей подготовке. Она слаба, и не по вашей вине. Спрены чести используют хитросплетения законов против вас, во вред вам. Вы будете как ребенок, который пытается драться на дуэли. Я полагаю, что у вашего племени суды устроены более открыто?
– По сути, надо пойти к ответственному за правосудие светлоглазому и выступить в защиту своих интересов, – сказал Адолин. – Он выслушает, может быть, опросит свидетелей, посовещается с экспертами, а потом вынесет решение.
– Коротко, просто. Очень несовершенно, но просто. Спрены чести этого региона любят свои правила. Но возможно, лучшим решением будет… – Она взяла одну из книг, которые просматривала, когда он пришел. – Мы можем ходатайствовать о судебном разбирательстве с обличителями. Разновидность, более похожая на ту, что вам уже известна.
– Звучит здорово, – сказал Адолин, расслабляясь.
Если бы пришлось выслушать еще одну лекцию, включающую такие термины, как «оправдательные доказательства» и «компенсационные выплаты», он попросил бы его казнить и покончить с этим.
Купаж говорила, одновременно делая пометки:
– Хорошо, что я провела эти недели, обучая вас основам. Так вы можете надеяться на победу в разбирательстве. Прежде чем я все объясню, изложите мне вашу стратегию в общих чертах.
Они говорили об этом десятки раз, и Адолин мог протараторить стратегию задом наперед. Он не возражал: солдаты на плацу отрабатывают все маневры до тех пор, пока не смогут выполнять их во сне. А этот суд – все равно что битва. Купаж неоднократно предупреждала его остерегаться словесных засад.
– Мне нужно убедить их, что я не могу нести ответственность за действия древних Сияющих, – сказал Адолин. – Что они не могут избегать меня или моего отца из-за того, что совершили наши предки. Чтобы добиться этого, я продемонстрирую свой характер, докажу, что современные Сияющие не связаны со старыми орденами, и докажу, что наши действия перед лицом нынешнего кризиса являются свидетельством чести, проявляемой людьми.
Купаж кивнула:
– Мы выберем суд с участием обличителей. Если ходатайство будет принято, разбирательство пройдет в три этапа в течение трех дней. В первый день Верховный судья заслушает три свидетельства против вас. На следующий день вы дадите показания. В последний день разрешается одно опровержение, затем выносится решение. Этот формат судебного разбирательства выбирают нечасто, потому что он позволяет много обличающих заявлений против обвиняемого. Однако, учитывая, насколько слабо вы разбираетесь в правовых системах… ну… так лучше.
Адолин почувствовал внутреннюю дрожь. Ему хотелось сразиться с мечом в руке, но в этом-то и была вся беда. Любой Сияющий мог добиться большего в подобном бою, так что его навык владения мечом фактически устарел. Он не мог натренироваться до уровня Сияющего; они исцелялись от ран и наносили удары со сверхъестественной грацией и силой. Мир вступил в эпоху, когда просто хорошо владеть оружием было недостаточно.
Оставалось только найти для себя новое место. Отец всегда жаловался, что не годится для дипломатии; Адолин был полон решимости не следовать его путем.
– Если я смогу выступить на второй день, – сказал он, – тогда пойдет. Другие методы, которые вы предложили, потребовали бы от меня слишком большого понимания их законов.
– Да, – согласилась Купаж. – Хотя я опасаюсь, что, давая показания, вы сами себя изобличите. Хуже того, вы рискуете спровоцировать аудиторию на вопросы и осуждение. Вам придется в одиночку противостоять толпе экспертов в области права и риторики.
– Но я должен выступить от своего имени! – возразил Адолин. – Не вижу способа достичь того, что мне нужно, не разговаривая с ними. Мне необходимо проявить себя и воззвать к их чести.
Купаж пролистала заметки. Адолин уже понял: когда она не смотрит на него, это означает, что ей трудно что-то сказать.
– Что?
– Вы очень верите в их честь, князь Адолин. У вас чувство справедливости… быть.
– Это спрены чести, – сказал он. – Разве они по определению не должны быть честными?
– Парадокс быть, – согласилась Купаж. – Да, это спрены чести. Но честь… не то, что у них… быть.
– Что вы имеете в виду?
– Люди определяют честь, – сказала Купаж. – И теперь ни один бог не может ее никому навязать. К тому же спрены вроде нас – не безмозглые существа. Наша воля сильна. Наше восприятие формирует то, как мы понимаем «честь», «добро» и «зло». Все как у людей.
– Вы хотите сказать, что их представление о «честном» может не совпадать с моим представлением о «честном». Сил предупреждала меня об этом.
– Да. То, чем они являются, определяет их честь. Какими бы они ни были.
– Это… пугает, – признался Адолин. – Но им свойственна и доброта. Они заботятся о мертвоглазых, даже о Майе, очень сердечно и внимательно.
– Хм, да, – сказала Купаж. – Эта. Вам другой спрен сказал, как ее зовут?
– Нет, она сама.
– Мертвоглазые не говорят. Так быть.
– Вы все повторяете это, но вы ошибаетесь. Я слышал ее мысленно. Правда, только один раз, но она назвала свое имя. Майяларан. Она моя подруга.
Купаж склонила голову набок:
– Любопытно. Очень любопытно…
– В глубине души спрены чести, должно быть, хотят помочь. Конечно, они меня выслушают. Конечно, я сумею заставить их понять.
– Я дам вам лучший шанс из возможных. Но пожалуйста, поймите и вы. Спрены, все без исключения, боятся людей не без причины. Чтобы доказать, что вы ошибаетесь, им нужно не только продемонстрировать существующий риск уз с человечеством. Им еще надо показать, что присущие вам изъяны оправдывают эти опасения.
– Риск повсюду, – сказал Адолин.
– Да. Вот почему это испытание… невыгодно вам. Такая правда быть, князь Адолин.
– Когда я слышу от вас подобные речи, – проговорил он, пытаясь рассмеяться, – мне кажется, что шансов на победу нет вообще!
Она закрыла книгу. И не ответила.
Адолин тяжело вздохнул:
– Ну ладно. Как мы поступим?
– Я полагаю, лучше всего будет узнать, здесь ли Верховный судья.
Она встала, оставив книги на столе, и направилась к двери. Адолину оставалось лишь поспешить следом. Купаж утверждала, что ненавидит спренов чести из-за древнего соперничества, но на самом деле вела себя в точности как они. Например, ни те ни другие не проявляли особого почтения к человеческим титулам. Адолин не считал себя заносчивым, но разве они не могли относиться к нему с чуть большим уважением?
Снаружи, как всегда, он на мгновение растерялся, не сразу вспомнив, что верх и низ в этом месте означают не то, к чему он привык. Что люди здесь могут ходить по всем четырем плоскостям внутри прямоугольной башни.
Адолин сомневался, что когда-нибудь почувствует себя спокойно в этом месте. Спрены утверждали, что вовсе не связывание потоков позволяло им ходить по стенам; давнее присутствие спренов чести позволило башне самой выбрать другой тип законов природы. Возможно, такие разговоры имели смысл для Шаллан. И вообще, где она? Она часто опаздывала на эти уроки, но обычно все-таки появлялась.
Купаж повела его к углу, где северная плоскость встречалась с западной, на которой располагалось большинство официальных зданий. Адолин всегда находил эту часть любопытной; он должен был подойти и поставить одну ногу на стену, потом откинуться назад и поднять другую, чувствуя, что вот-вот упадет. Вместо этого сам мир вокруг него как будто поворачивался – и оказывалось, что он стоит на другой плоскости.
– У вас это получается лучше, чем у большинства людей, – заметила Купаж. – Их от процесса часто тошнит.
Он пожал плечами и последовал за ней к ряду невысоких зданий, сгрудившихся у основания башни. Большинство зданий в Стойкой Прямоте были одноэтажными. Он не знал, что могло случиться, окажись они слишком высокими; неужели с них можно было упасть?
Они шли мимо групп спренов чести, и он подумал о том, что сказала Купаж об их природе. Не о чести как таковой – о чести, какой ее определяли сами спрены. Ну, может быть, они не все такие надутые, какими кажутся. Временами он слышал смех или ловил намек на озорную улыбку. Затем мимо проходил пожилой спрен чести в мундире – и все снова мрачнели. Эти существа, будучи спренами клятв, казались пойманными в ловушку между инстинктом игривости и своей природой.
Он ожидал еще одну нудную дискуссию со спреном чести, который вел его дело, но не успели Адолин и Купаж войти в здание правосудия, как она остановилась и склонила голову набок. Махнула ему, указывая другое направление, и он вскоре понял почему. На земной плоскости, возле ворот, происходила какая-то суматоха. На мгновение Адолином завладела паника: вдруг друзья решили попытаться его освободить, нарушив приказ? Или, что еще хуже, мертвоглазые снаружи внезапно ринулись атаковать Стойкую Прямоту?
Но нет. Группа спренов сгрудилась возле вновь прибывшего.
– Верховный судья? – догадался Адолин.
– Да, – сказала Купаж. – Отлично. Можете обратиться к нему с прошением.
Она пошла в ту сторону, вниз по западной плоскости.
Адолин последовал за своей наставницей и вскоре уже смог во всех подробностях рассмотреть Верховного судью, из-за которого все так суетились.
Тот, как выяснилось, был человеком.

– Человек?.. – проговорила Вуаль, застыв столбом. – Этого не может быть.
Прищурившись, она разглядывала вновь прибывшего, и ей не нужно было подходить близко, чтобы убедиться в верности своей интуиции. Невысокий, седеющий алети. Тот, за кем она охотится. Верховным судьей Стойкой Прямоты был Рестарес.
– Ммм… – проговорил Узор. – Но ведь они сказали, что Верховный судья – спрен. Неужели спрены чести солгали? Ммм…
Вуаль подошла к небольшой толпе спренов чести, собравшихся на южной плоскости, чтобы поглазеть на суету из-за прибытия судьи. Одной из них оказалась Лузинтия, которой поручили сопровождать Вуаль в ее первый день в крепости. Она была низенькая, с волосами, уложенными валиком на шее. Носила не мундир, но весьма на него похожие строгий жакет и брюки.
Вуаль протолкалась к Лузинтии, заработав шокированные взгляды от спренов чести, которые обычно не сбивались в столь плотные толпы. Узор следовал за ней по пятам.
– Это не может быть Верховный судья. – Вуаль потыкала пальцем. – Я специально спросила, человек ли он.
– Не человек, – подтвердила Лузинтия.
– Но…
– У него, возможно, облик человека, – продолжила Лузинтия. – Но он – вечный и бессмертный спрен, который благословляет нас своим присутствием. Это Калак, которого среди твоего народа называют Келек’Элин. Вестник Всемогущего. Он приказал не говорить никому, что он здесь, и особым образом велел не говорить человекам – поэтому нам не разрешалось отвечать на твои вопросы, пока ты сама не увидишь его.
Преисподняя…
Человек, которого Мрейз послал ее найти – и, как она подозревала, убить, – был одним из Вестников!

79. Открытая рана

Йезриена больше нет. Хоть я был далеко, в Стойкой Прямоте, я почувствовал, как его отрывают. Клятвенный договор нарушен, но Связь осталась. Каждый из нас в какой-то мере может чувствовать остальных. Стоило разузнать новости, и я выяснил правду о том, что с ним случилось. Это изначально было похоже на смерть – и я думаю, что в конечном итоге ею и стало. 

Рлайн вошел в прачечную и почувствовал, как все присутствующие – забери их буря! – повернули головы, чтобы посмотреть на него. Охранники-певцы у двери оживились, один пихнул другого и запел в ритме любопытства. Человеческие женщины, трудившиеся у больших корыт с пенистой водой, оборачивались, не переставая тереть. Мужчины, которые работали у чанов для отбеливания – вращая ткань внутри длинными шестами, – остановились и вытерли лбы. Болтовня перешла в шепот.
Рлайн. Предатель. Изгой. Диковинка.
Он гордо поднял голову – он пережил Четвертый мост не для того, чтобы его испугала тихая комната и пристальные взгляды, – но не смог избавиться от ощущения, что был единственным тусклым самосветом в общей куче. Каким-то образом после вторжения певцов в Уритиру отчуждение усилилось.
Он прошел мимо корыт и чанов к сушильной установке. Некоторые из первоначальных фабриалей башни – лифты, главные колодцы, вентиляционные отверстия – были переделаны для работы с пустосветом. Это означало, что здешние рабочие могли установить большие стеллажи для сушки в этой комнате, где из вентиляционных отверстий дуло немного сильнее. Поговаривали, что Сплавленные скоро включат другие фабриали, но Рлайна не посвятили в сроки.
Возле сушильных полок его ждала небольшая тележка с чистым постельным бельем. Он пересчитывал простыни, когда бригадир – светлоглазый, который, казалось, всегда оказывался рядом, когда приходил Рлайн, – прислонился к стене поблизости, скрестив руки.
– Итак, – обратился он к Рлайну, – на что это похоже? Бродить по башне куда вздумается. Править этим местом. Неплохо, а?
– Я ничем не управляю, – сказал Рлайн.
– Конечно, еще бы. Хотя, должно быть, приятно чувствовать себя главным над всеми людьми, которые когда-то владели тобой.
– Я слушатель, – ответил Рлайн в ритме раздражения. – Я никогда не был рабом алети, просто шпионом, притворяющимся им.
Ну, за исключением Четвертого моста. Это было похоже на настоящее рабство.
– Но теперь за дело взялись твои соплеменники, – настаивал мужчина, совершенно не понимая намека.
– Они не мои. Я слушатель, я из совершенно другого народа. У меня с ними не больше общего, чем у тебя с ириали.
Мужчина почесал в затылке. Рлайн вздохнул и покатил тележку за подушками. Женщины обычно не разговаривали с ним, так что он смог сложить подушки в кучу, удостоившись лишь нескольких хмурых взглядов.
К несчастью, он слышал их шепот. Отчетливее, чем они, вероятно, думали.
– Не говори слишком громко, – предупреждала одна. – Он доложит своим.
– Он все время был тут, – прошипела другая. – С ветробегунами – следил за ними и планировал, когда лучше нанести удар. Это он их отравил.
– Парит над ними, как мстительный спрен, – сказала третья. – Наблюдает, чтобы убить любого, кто проснется. Любого, кто…
Она взвизгнула, когда Рлайн повернулся и посмотрел на трех болтушек. Их глаза широко раскрылись, и они отпрянули. Подойдя к ним, Рлайн почувствовал их напряжение.
– Я люблю играть в карты, – сказал он.
Все три в ужасе уставились на него.
– Карты, – повторил Рлайн в ритме тоски. – Лучше всего мне удаются «башни», но «волокиту» тоже люблю. Я, знаете ли, неплохо справляюсь. Бизиг говорит, это потому, что я хорошо блефую. Я нахожу это забавным. Мне это нравится.
Три женщины переглянулись, явно смущенные.
– Я подумал, вам надо узнать хоть немного правды обо мне, – продолжил Рлайн. – И тогда вы перестанете выдумывать.
Он кивнул им, затем насильно настроился на ритм мира и вернулся к своей тележке, чтобы привязать подушки сверху. Когда он потащился прочь, шепот зазвучал опять.
– Слышали? – прошипела первая женщина. – Он игрок! Ну конечно. Они же видят будущее, да-да. Мерзкие силы Пустоты. Он любит использовать в своих интересах тех, кто достаточно неразумен, чтобы ставить против него…
Рлайн вздохнул, но не остановился. У двери он заранее отступил в сторону, когда один из охранников-певцов попытался подставить ему подножку. Они не уставали от этого дурацкого трюка, хотя пытались проделать его столько раз. Рлайн быстро вышел за дверь, но один из них успел крикнуть ему вслед в ритме выговора:
– Увидимся завтра, предатель!
Слушатель толкал свою тележку по широким коридорам Уритиру. Там было много людей, как человеков, так и певцов. Таскать воду из колодцев было постоянной обязанностью многих сотен рабочих. Большая часть населения покинула периметр, который становился слишком холодным. Вместо этого они теснились во внутренних помещениях.
Человеки уступали ему дорогу. Большинство певцов не смотрели на него, но те, кто смотрел, обычно замечали его татуировку. Их ритмы менялись, их взгляды следовали за ним. Некоторые ненавидели его за измену предков. Другим сказали, что слушатели были храброй передовой группой, которая подготовила возвращение Вражды. Эти относились к Рлайну с почтением.
Перед лицом всего этого – испуганных человеков, недоверчивых Царственных, иногда благоговеющих обычных певцов – он хотел быть просто… Рлайном. Ему претило, что всякая живая душа в Уритиру видела в нем олицетворение целого народа. Он хотел, чтобы на него смотрели как на личность, а не как на символ.
Ближе всего он к этому подошел, когда был с Четвертым мостом. Даже несмотря на то, что они назвали его Шен. Все равно что назвать одного из своих детей Человеком. Но при всех своих недостатках они сумели дать ему дом. Потому что попытались увидеть его таким, каким он был на самом деле.
Толкая свою тележку, он снова заметил кремлеца. Невзрачная коричневая тварюшка бежала вдоль стены под самым потолком, сливаясь с камнем. За ним по-прежнему наблюдали.
Венли предупреждала. Невидимость спренов пустоты не работала должным образом, и, чтобы следить за кем-то в башне, они проникали в светсердца живых существ. Он притворился, что ничего не замечает. В конце концов кремлец повернулся и побежал по другому коридору. Спрены пустоты не могли полностью контролировать животных, с которыми связывались; хотя, очевидно, чем глупее животное, тем легче на него влиять. Так что не было никакой возможности сказать, решил ли спрен пустоты, что увидел достаточно, или его носитель просто отвлекся.
В конце концов Рлайн добрался до атриума и, как многие люди, ненадолго окунулся в свет, льющийся через большое восточное окно. В эти дни здесь всегда было много народа. Хотя пользоваться лифтами разрешалось только избранным из певцов, люди обоих видов – человеки и певцы – приходили сюда за светом.
Он пересек атриум со своей тележкой и затолкал ее в лазарет, где лежали Сияющие без сознания. Но расслабиться не получилось, потому что в комнате оказалось поразительное множество человеков.
У каждого нашлась причина, чтобы наведаться сюда. Принести воду, сменить судно, помочь покормить больных. Недостатка в добровольных помощниках не было – жители башни превратили эту обязанность в некую разновидность паломничества. Поглядеть на Сияющих. Позаботиться о них. Потом пойти и возжечь молитву об их выздоровлении. Никто из людей, работающих здесь, как будто не задумывался о том, что еще два года назад выражение «падшие Сияющие» было для них ругательством.
Взгляды преследовали Рлайна, когда он – заставляя себя ступать в такт с ритмом мира – дотащил тележку со свежевыстиранными простынями и подушками к тем, кто их менял. Руководил этой работой однорукий человек с затравленным взглядом. Как и у большинства других в комнате, на лбу у него был нарисован глиф «шаш». Это озадачило Рлайна.
Несколько дней назад Лезиан Преследователь приказал своим людям бить тех, кто носил знак на лбу, хотя всего через сутки приказ был отменен Рабониэлью. Все еще казалось странным, что так много людей нарисовали на себе этот символ. Они должны были понять, что привлекают к себе внимание.
Хотя Преследователю пришлось сдерживать своих приспешников и в последнее время в башне случалось меньше инцидентов, он все равно настаивал на более жестком режиме в Уритиру. Тревожило, что он разместил в лазарете своих охранников: прямо сейчас это были двое Царственных в буреформе, которых должны были сменить другие Царственные, и таким образом стражники Лезиана присутствовали здесь постоянно.
Они таращились на Рлайна, пока он шел в дальний конец помещения, где Лирин и Хесина простынями отгородили часть для работы и житья. Рлайн заставил себя настроиться на ритм уверенности, пока не смог нырнуть за эти импровизированные шторы.
Внутри он обнаружил Лирина, который из-за простыней украдкой разглядывал буреформы. Позади него была устроена небольшая операционная, где Лирин принимал пациентов, – конечно, ему это было необходимо. Каладин рассказывал о своем отце, и Рлайн чувствовал, что хорошо знает Лирина и Хесину, хотя лично общался с ними всего пару недель.
– Ну? – спросил Рлайн.
– Буреформы видели меня и Хесину, – прошептал Лирин. – Мы не могли все время прятаться. Но я не думаю, что это имеет значение. К этому моменту кто-то наверняка уже узнал нас. Я не удивлюсь, если Царственные были посланы сюда в первую очередь потому, что Преследователь обнаружил, что мы здесь.
– Может, вам лучше притаиться, – сказал Рлайн, обшаривая взглядом потолок в поисках кремлецов. – Или, может быть, нам стоит вытащить вас отсюда.
– Мы следили за кремлецами, – сказал Лирин. – И не видели ни одного. Пока все тихо. Что касается Преследователя, Венли говорит, что он нам не опасен, пока нас защищает эта Небесная, Лешви.
– Не знаю, стоит ли им доверять, Лирин. Особенно Сплавленным.
– Согласен. В какие игры они играют? Лешви даже не спросила о моем сыне. Ты хоть представляешь, почему они так себя ведут?
– Прости, я сбит с толку. Наши песни почти не упоминают Сплавленных, разве что советуют избегать встречи с ними.
Лирин хмыкнул. Как и другие, он, казалось, ожидал, что Рлайн поймет Сплавленных и Царственных лучше, но, к чести лекаря, он и Хесина приняли Рлайна без подозрений, несмотря на его расу. Несмотря на то что Лирин жаловался на Каладина, казалось, он считал того, кого его сын называл другом, достойным доверия.
– А Венли? – спросил Лирин. – Она носит Царственную форму. Можем ли мы ей доверять?
– Венли могла оставить меня в тюрьме, – сказал Рлайн. – Я думаю, она доказала свою надежность.
– Если только это не какая-нибудь затянувшаяся уловка. – Лирин прищурился.
Рлайн запел в ритме примирения.
– Твоя подозрительность меня удивляет. Каладин говорил, что ты всегда видел в людях лучшее.
– Мой сын знает меня далеко не так хорошо, как ему кажется.
Лекарь продолжал стоять у занавески. Рлайн прошел мимо операционного стола туда, где Хесина разложила на полу украденную карту. Там он запел в ритме тревоги.
– Может быть, не стоит их вытаскивать, – прошептал он. – Пока рядом Царственные.
– Мы не можем жить, дрожа на каждом шагу, – возразила Хесина. – Если бы они хотели схватить нас, то уже сделали бы это. Надо верить, что пока мы в безопасности.
Рлайн продолжил петь в ритме тревоги. Но… в ее словах была мудрость. Он заставил себя успокоиться. Да, он видел того кремлеца, но не знал наверняка, что внутри его сидел спрен пустоты. Возможно, он просто шарахался от каждой тени. Скорее всего, он был на взводе из-за того, как все обращались с ним во время походов по башне.
– Я все думаю, – проговорила Хесина, глядя на карту, – что если бы мы могли доставить эти штуки Кэлу, они бы ему помогли.
Рлайн взглянул на Лирина, напевая в ритме любопытства. Хесина не могла уловить ритм, но она ясно понимала язык его тела.
– Я не согласна с Лирином, – сказала Хесина. – Он может сколько угодно изображать стоического пацифиста, и я буду любить его за это. Но я не собираюсь оставлять Кэла без помощи. По-твоему, если бы у него имелись в распоряжении точные карты башни, это бы помогло?
– Не помешало бы, – признал Рлайн, опускаясь на колени рядом с ней.
Они все слышали о том, что сделал Каладин на днях, – эффектно появился на Отломке, вступил в бой со Сплавленными, сражался в воздухе.
Сплавленные были явно напуганы. Они сразу же провозгласили, что убили его. Слишком быстро, и слишком напористо, но никому не показали труп. Жители башни не купились на это, и Рлайн тоже. Он присоединился к Четвертому мосту позже, чем большинство, но присутствовал при самых зрелищных превращениях капитана мостовиков. Каладин Благословенный Бурей был жив и прятался где-то в башне, планируя следующий шаг.
Хесина продолжала изучать карту шестого этажа, но Рлайн заметил кое-что еще. Хесина отложила в сторону еще одну карту, изображающую Расколотые равнины. Рлайн развернул ее полностью и обнаружил, что настраивается на ритм потерь. Он никогда не видел такой подробной карты Равнин целиком.
Необъятность не удивила его. Он был там и как слушатель, и как мостовик. Он летал с ветробегунами. Он понимал размах Расколотых равнин и был готов к тому, что Нарак покажется ничтожным по сравнению с обширными плато, простирающимися во всех направлениях. Но он не был готов к тому, насколько симметрично все это выглядело теперь, когда он мог видеть все сразу.
Да, трещины на Равнинах определенно подчинялись какой-то закономерности. Присмотревшись, он загудел в ритме любопытства и разглядел корявые письмена на дальней восточной стороне Равнин – там, где плато были меньше изъедены ветрами. Именно в этом направлении мигрировали ущельные демоны после размножения или окукливания. Опасный район, полный большепанцирников, стадных животных и хищников размером с дом.
– Хесина? – сказал Рлайн, поворачивая карту. – Можешь мне это прочитать?
Она наклонилась.
– Доклад разведчика. Кажется, там нашли чей-то лагерь. Какой-то большой караван или кочевая группа. Может быть, натанцы? Большая часть этой области не исследована.
Он запел себе под нос, раздумывая, не научиться ли читать. Сигзил всегда говорил о том, как это полезно, хотя Рлайну не нравилась идея полагаться на безжизненные написанные слова, а не на песни. Лист бумаги можно сжечь, потерять, утратить в бурю – но целый народ и его песни не могли быть так легко уничтожены…
Он замер. Целый народ. Его снова поразило, что он остался один.
Нет, есть еще Венли. Их двое. Рлайн никогда особенно не любил Венли, но, по крайней мере, благодаря ей он не был единственным слушателем. Это заставило его задуматься. Должны ли они… попытаться восстановить свое племя? Мысль вызывала тошноту по многим причинам. В те разы, когда он пытался сам стать бракоформой, все постоянно шло не так, как он или его партнерши ожидали.
Лирин резко отодвинулся от занавесок. Хесина восприняла это как предупреждение и тут же, схватив простыню, кинула поверх карт. Затем она разложила несколько бинтов, создавая видимость, будто расстелила ткань на полу, чтобы бинты не испачкались, пока их сворачивают. Это было бы отличное прикрытие – если бы Рлайн все не испортил, запоздало убрав карту Расколотых равнин, которую держал в руках.
– Дело не в картах. – Лирин схватил Рлайна за плечо. – Иди посмотри. Кажется, я узнаю вон того рабочего.
Лирин указал сквозь занавески на невысокого мужчину. На лбу у него была отметина, но не нарисованный чернилами глиф «шаш». Это была татуировка Четвертого моста, такая же, как у Рлайна. Даббид не поднимал глаз, шагая с характерным для него чувством немой покорности.
– Кажется, он был из друзей Каладина, – сказал Лирин. – Я прав?
Рлайн кивнул, затем, тихонько напевая в ритме тревоги, вышел в главную комнату. Его и Даббида часто заставляли работать вместе, как единственных членов Четвертого моста, которые не получили способностей ветробегунов. При виде него эта рана снова открылась, и Рлайн с усилием заставил себя петь в ритме мира.
Не его вина, что спрены такие же расисты, как и человеки. Или как певцы. Как люди в целом.
Тихонько взяв Даббида за руку, он повел его прочь от Царственных.
– Шквал, я рад тебя видеть, – прошептал Рлайн. – Я беспокоился о тебе, Даббид. Где ты был? Ты испугался? Иди сюда, помоги мне принести воды остальным. Вроде той работы, которую мы делали раньше, помнишь?
Он представил себе, как бедный немой прячется в углу и плачет, пока враги наводняют башню. Даббид стал своего рода талисманом Четвертого моста. Одним из первых, кого спас Каладин. Даббид олицетворял то, что с ними сделали, и тот факт, что они выжили. Уцелели, невзирая на все раны.
Рлайн потянул товарища к корыту с водой, но тот заупрямился. Невысокий мостовик подался ближе к слушателю, а затем – поразительно! – заговорил.
– Рлайн, – сказал Даббид. – Пожалуйста, помоги. Каладин спит и не хочет просыпаться. Я думаю… Мне кажется, он умирает.

80. Пес и дракон

Певцы сперва поместили Йезриена в самосвет. Они мнят себя умными, поскольку обнаружили, что могут заманить кого-то из нас в ловушку. Чтобы овладеть этим умением, им понадобилось всего лишь семь тысяч лет. 

Каладин угодил во власть ветра, который его ненавидел.
Он помнил, как дрался на рынке, а потом плыл через колодец. Он смутно помнил, как выбежал в бурю – хотел забыть обо всем и упасть замертво.
Но нет, он не мог сдаться. Он забрался на башню снаружи. Знал, что если сбежит, то бросит Даббида и Тефта. Бросит Сил – возможно, навсегда. Поэтому он поднялся и…
Услышал голос Буреотца?
Нет, голос Далинара.
Это случилось… несколько дней назад? Или недель? Он не знал, что с ним произошло. Он брел сквозь край неизменных ветров. Любимые лица появлялись среди призрачных теней, умоляя о помощи. Вспышки света обжигали кожу, ослепляли. Свет был злым. И хотя Каладин жаждал вырваться из темноты, каждая новая вспышка заставляла его все больше бояться света.
Хуже всего был ветер. Ветер, который ненавидел его. Сдирал кожу, швырял на камни, не давая найти укрытие, чтобы спастись.
«Ненавижу, – шептал ветер. – Ненавижу-ненавижу-ненавижу!» 
Каждый раз, когда ветер говорил, он ломал что-то внутри Кэла. С тех пор как он себя помнил – с самого детства, – он любил ветер. Ощущение ветра на коже означало, что он свободен. Означало, что он жив. Ветер приносил новые запахи, чистые и свежие. Ветер всегда был рядом – его друг, спутник, союзник. Однажды ветер ожил и заговорил с Каладином.
Ненависть ветра сокрушала, вынуждала дрожать. Каладин закричал, зовя Сил, но потом вспомнил, что бросил ее. Он не мог вспомнить, как попал в это ужасное место, но это помнил. Отчетливо, как кинжал в груди.
Он оставил Сил одну, и она потерялась, потому что он ушел слишком далеко. Он бросил свой ветер.
Сильный порыв сбил Каладина с ног, прижал к чему-то твердому. Скала? Он… посреди какой-то пустоши. Во вспышках ужасающего света не было видно ни камнепочек, ни лоз. Только бесконечные, продуваемые всеми ветрами, островерхие утесы. Похоже на Расколотые равнины, но с гораздо большим разнообразием высот. Пики и пропасти, все вокруг красное и серое.
Так много дыр и туннелей. Наверняка есть где спрятаться.
«Пожалуйста. Просто дай мне отдохнуть. На минуту».
Он двинулся вперед, держась за каменную стену и стараясь не споткнуться. Он должен был сражаться с ветром. С этим ужасным ветром…
«Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу». 
Сверкнула молния, ослепив Каладина. Когда ветер усилился, он прижался к скале. Потом вновь пустился в путь, и теперь он видел немного лучше. Иногда вокруг царила непроглядная тьма. Иногда удавалось что-то разглядеть, хотя не было никакого заметного источника света. Он просто рассеянно струился непонятно откуда. Как в… другом месте, которое Каладин забыл.
Спрятаться. Он должен спрятаться.
Каладин оттолкнулся от стены, борясь с ветром. Появились какие-то люди. Тефт умолял сказать, почему Кэл не спас его. Моаш просил о помощи, защищая своих бабушку и дедушку. Лирин умирал – Рошон казнил его.
Кэл старался не обращать на них внимания, но стоило зажмуриться, как крики усиливались. Поэтому он заставил себя идти вперед в поисках укрытия. Он с трудом поднялся по невысокому склону, но как только добрался до вершины, ветер изменил направление и, налетев сзади, сбросил его с другого склона. Каладин упал, ударившись плечом и оцарапав руку о камень.
«Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу». 
Кэл заставил себя встать на колени. Он… он не сдался. Он… не из тех, кому позволено сдаваться. Так ли это? Было трудно… трудно вспомнить…
Он поднялся на ноги – рука безвольно повисла – и продолжил идти. Опять против ветра. «Продолжай двигаться. Не позволяй этому остановить тебя. Найди себе место. Место, где можно спрятаться».
Он шатался, теряя мужество. Когда он в последний раз спал? По-настоящему спал? Долгие годы Кэл ковылял от одного кошмара к другому. Он жил только силой воли. Но что будет, когда у него кончатся силы? Что будет, когда он просто… не сможет?
– Сил? – прохрипел он. – Сил?
Ветер налетел на него и опять сбил с ног, подтолкнув прямо к пропасти. Он балансировал на краю, боясь темноты внизу, но ветер не оставлял выбора. Он толкнул Каладина прямо в пустоту.
Он кувыркался и падал, ударяясь о выступы на стене пропасти, лишенный покоя даже во время падения. Он стукнулся головой о дно – раздался громкий треск, и перед глазами полыхнуло.
«Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу». 
Он лежал. Позволял ветру браниться. Позволял себя колотить. Не пора ли? Пора наконец признать, что дальше идти некуда?
Он заставил себя поднять глаза. И там – вдалеке, на дне пропасти – увидел нечто прекрасное. Чистый белый свет. Манящее тепло. Плача и крича, Каладин потянулся туда.
Что-то реальное. Что-то, что не питало к нему ненависти.
Ему нужно было добраться до этого света!
Падение искалечило его. Одна рука не действовала совсем, ноги превратились в источник мучительной боли. Он пополз, волоча свое тело при помощи единственной руки.
Ветер удвоил усилия, пытаясь заставить его отступить, но теперь, когда Каладин увидел свет, он не мог сдаться. Стиснув зубы от боли, он тянул себя вперед. Дюйм за дюймом. Бросая вызов завывающему ветру, не обращая внимания на тени умирающих друзей.
«Ползи… вперед…»
Свет приближался, и Каладину очень хотелось войти в него. Место тепла, место покоя. Он услышал… какой-то звук. Безмятежный тон, в котором не было ни злого ветра, ни шепота обвинений.
Ближе. Ближе.
Еще… чуть-чуть…
Осталось всего десять футов. Он смог…
Внезапно Каладин начал тонуть. Он почувствовал, как земля меняется, становится жидкой. Крем. Камень каким-то образом превратился в кремную грязь, и она засасывала его, рушилась под ним.
Он закричал, протягивая здоровую руку к светящемуся пятну. Не на что взобраться, не за что ухватиться. Он запаниковал, погружаясь все глубже. Крем накрыл его, наполнил рот, когда он закричал – умоляя, – протягивая дрожащие пальцы к свету.
Он ускользнул под землю и снова оказался в удушливой темноте. Погружаясь все глубже, Кэл понял, что света никогда и не было там, куда он мог бы дотянуться. Это была ложь, призванная дать ему мгновение надежды в этом ужасном, жутком месте. Чтобы эту надежду можно было отнять. Чтобы его… наконец…
Сломать.
Светящаяся рука погрузилась в крем, сжигая его, как пар. Чья-то рука схватила Каладина за рубашку и вытащила из бассейна жидкой грязи. Светящаяся белая фигура притянула его ближе, защищая от ветра, и протащила последние несколько футов к свету.
Каладин прижался к спасителю, чувствуя ткань, тепло, живое дыхание. Еще один человек среди теней и лжи. Был ли это… был ли это Честь? Сам Всемогущий?
Незнакомец потянул его к свету, и крем исчез, оставив лишь привкус грязи во рту. Спаситель опустил Каладина на небольшой камень, похожий на скамью, а потом шагнул назад – и фигура обрела цвет, обрела лицо…
Это был Шут.
Каладин заморгал, озираясь по сторонам. Он был на дне ущелья, да, но внутри пузыря света. Снаружи все еще бушевал ветер, однако стихия не могла повлиять на это место, на этот момент покоя.
Каладин прижал руку к голове, осознав, что больше не чувствует боли. На самом деле теперь он понял, что находится в кошмарном сне. Он… спал. Должно быть, потерял сознание после того, как убежал в бурю.
Шквал… что за лихорадка могла вызвать такие ужасные сны? И почему он видит все это так ясно?
Шут взглянул на бушующее небо далеко вверху, за краями пропасти.
– Нечестная игра. Совсем нечестная…
– Шут? – спросил Каладин. – Как ты здесь оказался?
– А меня тут нет. И тебя тоже. Это другая планета – по крайней мере, похожа на нее – и не слишком приятная, заметь. Тут нет огней. Ни буресветных, ни газовых, ни даже электрических. В этом проклятом месте почти нет атмосферы.
Он взглянул на Каладина и улыбнулся:
– Ты спишь. Враг посылает тебе видение, подобное тому, что послал Далинару Буреотец. Хотя я не понимаю, как Вражда изолировал тебя. Осколкам трудно вторгаться в сознание, кроме как в определенных обстоятельствах.
Он покачал головой, уперев руки в бока, словно рассматривал неряшливую картину. Затем уселся на табурет у огня, который Каладин увидел только сейчас. Теплый, манящий огонь, который полностью прогнал холод, сочась через тело Каладина прямо к его душе. На огне стоял котелок с кипящим рагу, и Шут помешивал его, заставляя пряный аромат струиться в воздухе.
– Рагу Камня, – сказал Каладин.
– Старый рогоедский рецепт.
– Бери что есть, кидай в котел, – сказал Каладин и улыбнулся, когда Шут протянул ему миску с дымящимся рагу. – Но это не настоящее. Ты сам мне только что сказал.
– Нет ничего настоящего. По крайней мере, с точки зрения некоторых философов. Так что наслаждайся тем, что можешь съесть, и не ворчи.
Каладин так и сделал, отведав самый восхитительный кусок тушеного мяса, который когда-либо пробовал. И все же было трудно не смотреть сквозь светящийся барьер на бурю снаружи.
– Как долго я могу оставаться с тобой? – спросил Каладин.
– Боюсь, недолго, – сказал Шут, накладывая себе миску тушеного мяса. – Минут двадцать или около того.
– Я должен вернуться туда?
Шут кивнул:
– Будет еще хуже, Каладин. Прости.
– Хуже, чем это?
– К сожалению.
– Мне не хватает силы, Шут, – прошептал Каладин. – Все было ложью. Я никогда не был по-настоящему сильным.
Шут откусил кусок тушеного мяса и кивнул.
– Ты… согласен? – спросил Каладин.
– Ты лучше меня знаешь, каковы твои пределы. Быть слишком слабым – не такая уж страшная вещь. Заставляет нас нуждаться друг в друге. Я не стану жаловаться, если кто-то признает свои недостатки, хотя, если слишком многие разделят твою мудрость, юный мостовик, я останусь без работы.
– А если все это для меня слишком? Если я не смогу продолжать сражаться? Если я просто… все брошу? Сдамся?
– Ты близок к этому?
– Да, – прошептал Каладин.
– Тогда лучше ешь свое рагу, – сказал Шут, указывая ложкой. – Лечь и помереть голодным – не лучший вариант.
Каладин ждал большего, какого-то озарения или ободрения. Шут просто ел, и Каладин попытался сделать то же самое. Хотя рагу было идеальным, он не мог наслаждаться им. Не мог, зная, что его ждет буря. Что он не свободен от этого, что все будет только хуже.
– Шут! – наконец сказал Каладин. – А ты не мог бы… рассказать мне какую-нибудь историю?
Шут на миг оцепенел. Не сводя глаз с Каладина, опустил руку, оставив ложку во рту, потом уронил нижнюю челюсть, якобы в изумлении – и ложка упала в его подставленную ладонь.
– Что? – спросил Каладин. – Почему ты так удивлен?
– Ну, – сказал Шут, приходя в себя. – Дело просто в том, что… Я все ждал, что кто-нибудь об этом попросит. Но никто еще не просил.
Он усмехнулся, затем наклонился вперед и понизил голос до шепота:
– Есть один постоялый двор, который нельзя найти намеренно. На него надо наткнуться посреди туманной улицы, поздно ночью, когда бродишь, заблудившись, в чужом городе. На двери висит колесо, но нет вывески с названием. Если найти это место и зайти внутрь, увидишь за стойкой молодого человека. У него нет имени. Он его не скажет, даже если захочет, – у него отняли имя. Но он узнает тебя, как узнает каждого, кто входит в эту гостиницу. Он выслушает все, что ты ему поведаешь, и тебе захочется с ним поговорить. И если попросишь его рассказать историю, он расскажет. Мне рассказал. Сейчас я перескажу ее тебе.
– Ну ладно… – начал Каладин.
– Цыц. В этой части тебе выступать не полагается, – предупредил Шут.
Он сел поудобнее, затем резко повернул руку в сторону ладонью вверх. Рядом с ним из туманного облачка возник криптик. Спрен был одет в жесткую мантию, какие Каладин уже видел в Шейдсмаре, его голова представляла собой кружевной и замысловатый узор, который показался более изысканным и грациозным, чем у спутника Шаллан.
Криптик бодро помахал рукой. Каладин не слыхал, что Шут теперь светоплет, но не удивился этому. Кажется, он уже давно видел, как этот человек творит светоплетения. Так или иначе, Шут не вел себя как рыцарь одного из Сияющих орденов. Он был просто… ну, Шутом.
– Эта история, – провозгласил Шут, – бессмысленна. Не надо искать в ней мораль. Понимаешь, она не из таких историй. Она другая.
Криптик что-то достал.
– Твоя флейта! – воскликнул Каладин, узнавая предмет. – Ты нашел ее?
– Это сон, идиот. Она не настоящая.
– Ой, – сказал Каладин. – Точно.
– Зато я настоящая! – произнес криптик мелодичным женским голосом. – Вовсе не воображаемая! Только вот, к сожалению, иррациональная! Ха-ха!
Она начала играть на флейте, перебирая по ней пальцами, и зазвучала тихая музыка. Каладин не был уверен, каким образом спрену удается произвести эти звуки, не имея губ.
– Эта история, – сказал Шут, – называется «Пес и дракон».
– Э-э… что и что? – спросил Каладин. – Или сейчас я тоже не должен ничего говорить?
– Ну что за народ… – вздохнул Шут. – Пес – это гончая, примерно как рубигончая.
Он поднял ладонь, и в ней появилось существо, четвероногое и пушистое, как норка, только крупнее и с другой формой морды.
– Это забавно, хоть ты и не понимаешь почему, – сказал Шут. – Люди на любой планете осознанно разводят животных с одними и теми же признаками. Нельзя не изумиться тому, как согласуются между собой примеры одомашнивания по всему космеру. Что об этом может знать живущий на гигантском каменном шаре, полном слизи, где все постоянно мокрое и холодное? Это пес, Каладин. Они мохнатые, преданные и замечательные. А вот это – дракон.
В другой его руке появился огромный зверь, похожий на ущельного демона – только с распростертыми крыльями и всего четырьмя лапами. Он был блестящего перламутрового цвета, с серебряной кромкой по контурам тела. У него также были более мелкие хитиновые кусочки, чем у ущельного демона, – фактически его тело покрывали маленькие кусочки панциря, гладкие на ощупь. Он стоял с гордым и царственным видом, выпятив грудь.
– Я знаю только одну такую на Рошаре, – заметил Шут, – и она предпочитает скрывать свой истинный облик. Однако эта история не о ней и не о драконах, которых я встречал. На самом деле дракон почти не фигурирует в истории, и я бы убедительно попросил тебя не жаловаться на эту часть, потому что я действительно ничего не могу изменить, и ты только разозлишь Виньетку.
Криптик снова помахала рукой:
– Я легко раздражаюсь! Это очень мило.
– Вовсе нет, – сказал Шут.
– Это мило! – возразила Виньетка. – Для всех, кроме него! У меня есть доказательство!
Музыка продолжала играть, а спрен двигала пальцами по флейте совершенно беспорядочным образом.
– Однажды пес увидел летящего в небе дракона, – продолжил Шут, и иллюзорный дракон воспарил над его ладонью.
Каладин был рад истории. Что угодно, лишь бы отвлечься от ненавистного ветра, который слабо доносился снаружи, завывая, словно стремясь ворваться в пузырь света и напасть.
– Пес изумился, как и следовало ожидать. Он никогда не видел ничего столь величественного и грандиозного. Дракон парил в небе, переливаясь радужными красками в лучах солнца. Когда он изогнулся и пролетел над псом, он выкрикнул могучий вызов, требуя на человеческом языке, чтобы все признали его красоту.
Пес наблюдал за этим с вершины холма. Стоит признать, он не был особенно большим, даже по собачьим меркам. Он был белым, с коричневыми пятнами и висячими ушами. Он не принадлежал к какой-то определенной породе и был достаточно мал, чтобы другие собаки часто издевались над ним. Он был обычным представителем обычного вида обычных животных, которого большинство людей не замечало – и поделом.
Но когда этот пес уставился на дракона и услышал хвастливые речи могучего существа, он кое-что осознал. Он столкнулся с тем, о чем всегда мечтал, но никогда не ведал. Он узрел совершенство и обрел цель. С этого дня прочее не имело значения.
Он решил стать драконом.
– Намекну, – прошептала Виньетка Каладину, – это невозможно. Собака не может стать драконом.
– Виньетка! – крикнул Шут, поворачиваясь к ней. – Я же предупреждал тебя не портить финалы историй! Я же говорил!
– А я забываю глупости! – ответила она, и ее узор распустился, как цветок по весне.
– Не надо портить! – настаивал Шут.
– Вот еще, чушь. История очень длинная. Ему нужно узнать финал, чтобы понять, стоит ли вообще слушать.
– Это не так работает, – сказал Шут. – Тут нужна драма. Неизвестность. Сюрприз!
– Сюрпризы – тупость, – заявила она. – Он должен быть проинформирован, является ли продукт хорошим или нет, прежде чем его купить. Хотел бы ты получить такой же сюрприз на рынке? О, нельзя купить конкретную еду. Надо отнести мешок домой, разрезать его, а затем узнать, что купил. Драма. Неизвестность!
Шут бросил на Каладина затравленный взгляд.
– Я связался, – проговорил он, – с чудовищной буквалисткой.
Взмах рукой – и между ними снова возникло светоплетение, демонстрируя собаку на вершине холма, покрытого травой, с виду мертвой, поскольку она не шевелилась. Собака смотрела вверх на дракона, который становился все меньше и меньше по мере того, как улетал прочь.
– Пес, – продолжал Шут, – просидел на вершине холма всю ночь и весь день, не сводя глаз с неба. Размышлял. Мечтал. Наконец он вернулся на ферму, где жил среди себе подобных. У всех фермерских собак была работа, они следили за домашним скотом или охраняли заборы, но ему, как самому маленькому, редко поручали какой-либо труд. Возможно, другой на его месте радовался бы свободе, но для него это было унизительно.
Поскольку любая проблема, которую нужно преодолеть, – просто набор меньших проблем, которые нужно решать последовательно, он разделил свою цель стать драконом на три шага. Во-первых, он найдет способ обрести разноцветную чешую, как у дракона. Во-вторых, заговорит на языке людей, как дракон. В-третьих, научится летать, как дракон.
Шут заставил сцену развернуться перед Каладином. Красочная земля, с густой зеленой травой, которая все-таки не была мертвой – она просто не двигалась, кроме как на ветру. Существа, не похожие ни на одно из виденных Каладином, пушистые и странные. Экзотические.
Маленькая собачка вошла в сарай – целиком деревянное строение, даже восточная его стена не была укреплена камнем от бурь. Ветхая крыша наверняка протекала. Как они уберегут зерно от порчи? Каладин склонил голову набок, и тут пес столкнулся с высоким мужчиной в рабочей одежде, перебирающим мешки с зерном.
– Для начала пес решил обрести чешую, – продолжал Шут под тихую музыку флейты, – так как это казалось ему самым легким и он хотел начать свое превращение с маленькой победы. Он знал, что у фермера было много зерен самых разных цветов и они имели форму маленьких чешуек. Поскольку он не был вором, то не взял их, но спросил у других животных, где фермер берет новые.
Оказалось, фермер мог сделать зерна, положив их в землю, ожидая, пока растения вырастут, а затем взяв больше зерен из стеблей. Зная это, пес одолжил немного и сделал то же самое, сопровождая старшего сына фермера на его ежедневной работе. Пока юноша работал, пес двигался рядом с ним, выкапывая лапами ямки для зерен и осторожно сажая их пастью.
Каладину забавно было наблюдать за работой пса. Не только потому, что животное проделывало все это лапами и мордой, но и потому, что земля расступалась, когда собака ее рыла. Она была не из камня, а из чего-то другого.
– Это в Шиноваре? Сигзил рассказывал мне о такой земле.
– Цыц, – сказал Шут. – Ты все еще не должен встревать. Старший сын фермера находил действия собаки довольно забавными, а затем невероятными, поскольку пес выходил каждый день в поле, сжимая в зубах лейку, и поливал каждое зернышко, как это делал фермер. Он научился пропалывать сорняки и удобрять почву. И в конце концов пес был вознагражден собственным небольшим урожаем разноцветных зерен.
Вернув то, что он позаимствовал у фермера, пес намочил шкуру и стал кататься в зернах, приклеивая их ко всему телу. Затем он явился к другим собакам.
«Вы восхищаетесь моими чудесными новыми чешуйками? – спросил он своих собратьев-животных. – Разве я не похож на дракона?»
Они, в свою очередь, посмеялись над ним.
«Это не чешуя! – сказали они. – Ты выглядишь очень глупо. Лучше привыкни быть обыкновенной собакой».
Не сводя глаз с иллюзии, Каладин положил в рот ложку тушеного мяса. Колыхание цветов завораживало, хотя он должен был признать, что собака, покрытая зернами, действительно выглядела по-дурацки.
– Пес ускользнул обиженный, чувствуя себя глупо. Он не справился со своей первой задачей – заиметь чешую, как у дракона. Пес, однако, не испугался. Конечно, если бы он мог говорить величественным голосом дракона, они бы все поняли. И потому пес теперь проводил свое свободное время, наблюдая за детьми фермера. Их было трое. Старший сын работал в поле. Средняя дочь ухаживала за животными, а младший был слишком мал, чтобы помогать, но зато учился говорить.
Шут заставил появиться семью, работавшую во дворе, – жену фермера, которая была выше его ростом. Юношу, долговязого и усердного. Дочь, которая обещала однажды стать такой же высокой, как мать. Ребенка, который ковылял по двору, – и все присматривали за ним, занимаясь своими делами.
– Это слишком просто, – заметил Шут.
– Слишком просто? – переспросил Каладин, рассеянно откусывая еще кусок тушеного мяса.
– В течение многих лет мне приходилось обходиться намеками на иллюзии. Предполагаемыми сценами. Оставляя бо́льшую часть воображению. Теперь, имея возможность делать больше, я нахожу это менее удовлетворительным.
Так или иначе, пес решил, что лучший способ выучить язык людей – это изучить их младшего ребенка. Пес играл с малышом, оставался с ним и слушал, как он начинает складывать слова. Пес также играл с дочкой, помогал ей во дворе. Вскоре он обнаружил, что может понять ее, если постарается. Но он не мог произнести ни слова.
Он так старался говорить, как они, однако его пасть была не приспособлена к такой речи. Его язык не был похож на человечий. В конце концов, наблюдая за высокой и серьезной дочерью, он заметил, что она может писать слова на бумаге.
Пес пришел в невероятный восторг. Вот он, способ говорить, не имея человеческого языка! Пес присоединился к ней за столом, где она занималась, изучая буквы. Он много раз терпел неудачу, но в конце концов научился сам выцарапывать их в грязи.
Фермер и его семья сочли это удивительным трюком. Пес был уверен, что нашел способ доказать, что становится драконом. Он вернулся к другим собакам в поле и показал им свое умение, написав их клички на земле.
Они, однако, не могли ничего прочесть. Когда пес объяснил, что такое письменность, они рассмеялись.
«Это не громкий и величественный голос дракона! – сказали собаки. – Эти слова такие тихие, что никто их не слышит! Ты выглядишь очень глупо. Лучше привыкни быть обыкновенной собакой».
Они оставили пса смотреть на написанное, а дождь начал смывать буквы. Он понял, что собаки правы. Он не мог говорить гордым и сильным голосом дракона.
Образ собаки под дождем показался Каладину слишком знакомым. Слишком личным.
– Но надежда еще оставалась, – продолжил Шут. – Если бы пес смог летать! Если бы он смог совершить этот подвиг, собаки признали бы его превращение.
Эта задача казалась еще труднее, чем две предыдущие. Однако пес заметил в сарае любопытное устройство. Фермер привязывал тюки сена веревкой, а затем поднимал или опускал их с помощью блока, прикрепленного к стропилам.
По сути, это был полет, не так ли? Тюки сена поднимались в воздух. И вот пес научился сам тянуть веревку и изучил механику устройства. Он обнаружил, что блок можно уравновесить грузом с другой стороны, что позволяет медленно и безопасно опускать тюки сена.
Пес взял поводок и обвязался им, чтобы получилась упряжь вроде тех, какими обвязывают сено. Затем он привязал к веревке мешок, который был немного легче, чем он сам, и получился противовес. Пастью он прикрепил веревку к упряжи, а потом взобрался на чердак сарая и позвал остальных собак. Когда они прибыли, он грациозно спрыгнул.
Это сработало! Пес медленно опустился вниз, приняв в воздухе величественную позу. Он летел! Он парил, как дракон! Он ощущал ветер вокруг себя и знал, каково это – быть высоко, когда все находится под тобой. Приземлившись, он почувствовал себя таким гордым и свободным.
И тут другие собаки расхохотались так громко, как никогда в жизни.
«Это не полет дракона! – говорили они. – Ты падал медленно и выглядел очень глупо. Лучше привыкни быть обыкновенной собакой».
Это окончательно разрушило надежды пса. Он понял правду. Такой пес, как он, просто не мог стать драконом. Он был слишком маленьким, слишком тихим, слишком глупым.
Честно говоря, вид у собаки, спускаемой на веревке, и впрямь был глуповатый.
– Они правы, – сказал Каладин. – Это был не полет.
Шут кивнул.
– О, теперь мне наконец-то можно говорить?
– Если пожелаешь.
– Не желаю. Продолжай рассказ.
Шут ухмыльнулся, затем наклонился вперед, размахивая руками в воздухе и имитируя крики, доносившиеся из отдаленной части иллюзии, еще не видимой.
– Что это было? Пес растерянно поднял голову. Он услышал шум. Вопли? Паника?
Пес выбежал из сарая и увидел фермера и его семью, сгрудившихся вокруг небольшого колодца, в котором едва помещалось ведро. Пес положил лапы на край колодца и посмотрел вниз. Далеко внизу, в глубокой темноте ямы, он услышал плач и плеск.
Каладин наклонился вперед, вглядываясь в темноту. Жалобный, булькающий крик был едва слышен за плеском.
– Младший ребенок фермера и его жены упал в колодец, – прошептал Шут, – и начал тонуть. Семья кричала и плакала. Ничего нельзя было поделать. Или… можно?
В мгновение ока пес понял, как быть. Он откусил ведро от веревки колодца и велел старшему сыну привязать веревку к своей сбруе. Он написал на земле «Опустите меня туда» и вскочил на край. Наконец он бросился в колодец, а фермер схватился за рукоятку.
Спустившись вниз на веревке, пес «улетел» в темноту. Он нашел ребенка полностью под водой, но погрузил морду и вцепился зубами в его одежду. Через некоторое время семья вытащила веревку: на ней был пес, держащий зубами малыша: мокрого, плачущего, но вполне живого.
В тот вечер семья устроила пса за своим столом и дала ему свитер, чтобы согреться, а на лицевой стороне буквами было написано его имя – он смог это прочитать. Они устроили пир с едой, которую пес помог вырастить. Они дали ему кусок пирога в честь дня рождения ребенка, чью жизнь он спас.
В ту ночь дождь поливал других собак, которые спали снаружи в холодном, протекающем сарае. Но маленький песик с набитым животом уютно устроился в теплой постели у огня, обнимаемый детьми фермера. Лежа там, пес печально подумал: «Я не смог стать драконом. Я полный и бесповоротный неудачник».
Конец.
Шут хлопнул в ладоши, и образы исчезли. Он отвесил сидячий поклон. Виньетка опустила флейту и снова распустила свой узор, как бы кланяясь на свой лад.
Затем Шут взял свою миску с тушеным мясом и продолжил есть.
– Подожди, – сказал Каладин, вставая. – И это все?
– Ты пропустил слово «конец» в конце? – спросила Виньетка. – Оно указывает, что это конец.
– Что еще за конец? – возмутился Каладин. – Пес решил, что он неудачник?
– Концовки – это искусство, – надменно сказал Шут. – Точное и бесспорное искусство, мостовик. Да, это конец.
– Зачем ты мне это рассказал?
– Ты сам просил историю.
– Мне нужна была полезная история! – сказал Каладин, махнув рукой. – Как история об императоре на острове или о Флите, который продолжал бежать.
– Ты не уточнил. Ты сказал, что хочешь историю. Я предоставил ее. Вот и все.
– Это неправильный конец, – упорствовал Каладин. – Пес был невероятный. Он научился писать. Разве много во всех мирах животных, которые способны писать?
– Маловато, я бы сказал, – заметил Шут.
– Он научился вести хозяйство и пользоваться инструментами, – продолжал Каладин. – Он спас жизнь ребенку. Этот пес – шквальный герой.
– История не о том, что он пытался стать героем, – сказал Шут. – Речь шла о том, что он пытался стать драконом. И в этом, прошу заметить, потерпел неудачу.
– Я же говорила! – радостно воскликнула Виньетка. – Собаки не могут быть драконами!
– Кого это волнует? – сказал Каладин, расхаживая взад и вперед. – Глядя на дракона снизу вверх и стараясь измениться к лучшему, он перерос других собак. Он достиг чего-то действительно особенного.
Каладин остановился, затем прищурился, глядя на Шута, чувствуя, как его гнев превращается в раздражение.
– Так эта история обо мне? Я сказал, что недостаточно хорош. Ты думаешь, что у меня невыполнимые цели и я намеренно игнорирую то, чего достиг.
Шут ткнул в его сторону ложкой:
– Я же говорил тебе, что эта история не имеет никакого смысла. Ты обещал его не придумывать.
– На самом деле, – встряла Виньетка, – ты не дал ему шанса пообещать! Ты просто продолжал говорить.
Шут пристально посмотрел на нее.
– Сплошное ля-ля-ля! – воскликнула она, качая головой в такт каждому «ля». – Ля-ля-ля!
– В твоих историях всегда есть смысл, – сказал Каладин.
– Я человек искусства, – провозгласил Шут. – Буду благодарен, если ты не станешь меня унижать, твердя, будто мои творения обязаны преследовать какую-то цель. На самом деле искусством не надо наслаждаться. Надо просто признать, что оно существует, а затем двигаться дальше. Все остальное – проявление высокомерия.
Каладин сложил руки на груди и сел. Шут опять заигрался. Неужели ему так трудно выражаться ясно? Неужели он никогда не говорит того, что думает на самом деле?
– Любой смысл, – прибавил Шут, смягчаясь, – ты должен определить сам. Каладин, я просто рассказываю истории. Ты уже доел?
Каладин обнаружил, что это так, – он прикончил свою порцию, пока слушал.
– Боюсь, я не смогу долго поддерживать этот пузырь, – сказал Шут. – Он заметит, если я так поступлю, и уничтожит меня. Я нарушил наше соглашение и открылся его прямому воздействию. Я бы предпочел не быть убитым – у меня на сегодня есть список из семи человек, которых надо оскорбить.
Каладин кивнул и снова встал. Он понял, что каким-то образом эта история воспламенила его. Не столько сама история, сколько раздражение, которое у него вызывал Шут, прибавило ему сил.
Немного света, немного тепла, немного огня – и можно снова выйти на ветер. Впрочем, он знал, что тьма вернется. Она всегда возвращалась.
– Ты можешь рассказать мне настоящий финал? – спросил Каладин тихим голосом. – Прежде чем я снова отправлюсь туда?
Шут встал и шагнул вперед, затем положил руку на спину Каладина и наклонился ближе.
– В ту ночь, – сказал он, – маленький пес с набитым животом уютно устроился в теплой постели у огня, обнимаемый детьми фермера. И лежа там, пес подумал: «Сомневаюсь, что дракону бывает так хорошо».
Он улыбнулся и встретился взглядом с Каладином.
– Для меня все будет иначе, – сказал Каладин. – Ты же говорил, что будет еще хуже.
– Будет, – подтвердил Шут, – но потом станет лучше. Потом опять будет хуже. И снова лучше. Это жизнь, и я не буду лгать, говоря, что каждый день будет солнечным. Но солнце снова взойдет, а это совсем другое дело. Это и есть истина. Я обещаю тебе, Каладин: ты снова согреешься.
Каладин благодарно кивнул и повернулся к ненавистным ветрам. Он почувствовал толчок в спину, когда Шут послал его вперед, – затем свет исчез вместе со всем, что в нем было.

81. В ловушке

Семь лет назад

Запрокинув голову, Эшонай ощущала, как вода стекает с ее панцирного шлема. Возвращение в боеформу после столь долгого пребывания в трудоформе было похоже на знакомую поляну, скрытую среди деревьев, всегда ждущую редких визитов. Эшонай действительно нравилась эта форма, и все мысли о присущих ей ограничениях слушательница гнала прочь.
Тьюд и Рлайн выбрались из расщелин в камне, где тоже вернулись в боеформу. Многие друзья Эшонай даже не собирались ее на что-то менять. Боеформа была удобна по многим причинам, хотя сама Эшонай все-таки предпочитала трудоформу. Было что-то тревожное в агрессии, которую будила в ней боеформа. Она боялась, что сама начнет искать повод для ссоры.
Тьюд потянулся, напевая в ритме радости:
– Приятно. В этой форме я чувствую себя живым.
– Слишком живым, – сказал Рлайн. – Ритмы звучат для тебя громче?
– Я такого не заметил.
Эшонай покачала головой. Она не слышала ритмов по-другому. На самом деле она задавалась вопросом, услышит ли, приняв эту форму снова, чистый тон Рошара, как в первый раз. Этого не произошло.
– Идем? – она указала на раскинувшиеся перед ними плато.
Рлайн направился к одному из мостов, но Тьюд громко запел в ритме забавы и, бросившись к ближайшему ущелью, взмыл над ним в невероятно высоком прыжке.
Эшонай побежала следом, намереваясь сделать то же самое. Каждая форма приносила с собой определенный уровень инстинктивного понимания. Когда она достигла края, ее тело уже знало, что делать. Она прыгнула – воздух засвистел в бороздках панциря, просторная одежда, которую она надела в бурю, затрепетала.
Она приземлилась с громким хрустом, ее ступни заскрежетали по камню, остановиться удалось не сразу. Ритм уверенности звенел в ее ушах, и она поймала себя на том, что улыбается. Ей все-таки этого не хватало. Рлайн приземлился рядом с ней – неуклюжая фигура с черными и красными узорами на коже, образующими замысловатый мраморный узор. Он тоже пел в ритме уверенности.
– Ну же! – крикнул поблизости Тьюд и перепрыгнул еще одно ущелье.
Настроившись на ритм радости, Эшонай побежала за ним. Все трое мчались, взмывали ввысь, то пересекая пропасти, то карабкаясь по скалам и прыгая через них, преодолевая одно плато за другим. Расколотые равнины казались им детской площадкой.
«Должно быть, так выглядят острова и океаны», – подумала она, оглядывая Равнины с высоты. Она слышала о таком в песнях и всегда представляла себе океан как огромную сеть потоков, движущихся между участками суши.
Впрочем, нет, она же видела карту Гавилара. На ней водоемы выглядели обширными, как целые страны. Вода… и ничего не видно, кроме воды. Эшонай настроилась на ритм тревоги. И еще на ритм благоговения. Опыт подсказывал, что эти эмоции дополняют друг друга.
Она спрыгнула со скалы и приземлилась на плато, затем сиганула вслед за Тьюдом. Как далеко надо отправиться, чтобы найти эти океаны? Судя по карте, всего несколько недель пути на восток. Когда-то такое расстояние испугало бы ее, но теперь она проделала весь путь до Холинара и обратно. Поездка в столицу алети была одним из самых приятных и волнующих событий в ее жизни. Так много новых мест. Так много замечательных людей. Так много странных растений, удивительных зрелищ, необычной пищи.
Когда слушатели сбежали, те же чудеса в одночасье превратились в угрозу. Весь путь домой был сплошным маршем, который перемежался сном и поисками пищи на человеческих полях.
Эшонай добралась до очередной пропасти и прыгнула, пытаясь вернуть себе радость. Ускорив шаг, она поравнялась с Тьюдом и обогнала его; потом оба остановились, чтобы подождать Рлайна, который отстал еще несколько плато назад. Он всегда был осторожен и, казалось, лучше контролировал наклонности новой формы.
Сердце бешено колотилось, Эшонай по привычке потянулась вытереть лоб, но у боеформы на лбу не выступал пот, затекать в глаза было нечему. При движении вперед панцирная броня захватывала воздух и направляла так, что он охлаждал кожу.
Потрясающая энергия формы означала, что Эшонай, вероятно, могла бы бежать несколько часов, не уставая по-настоящему. А может, и дольше. Именно боеформы во время бегства из Алеткара несли припасы и все равно двигались быстрее всех.
Зато Эшонай проголодалась. Она хорошо помнила, сколько еды эта форма требовала при каждом приеме пищи.
Тьюд прислонился к высокой скале, пока они ждали, наблюдая за кувырканием игривых спренов ветра. Эшонай пожалела, что не взяла с собой альбом для рисования карт Равнин. Она нашла его на человеческом рынке Холинара – такая маленькая, простая вещь. Он был дорогим по меркам алети, но очень дешевым для нее. Целая книга из сшитой бумаги в обмен на несколько изумрудных обломков.
Она также видела там стальное оружие. На рынке. На продажу! Слушатели берегли, полировали и почитали каждое оружие, которое находили на Равнинах, храня его в течение многих поколений, передавая от родителей к детям. А у человеков были целые залежи.
– Все плохо кончится для нас, не так ли? – спросил Тьюд.
Эшонай поняла, что напевает в ритме потерь. Она замолчала, но встретилась с ним взглядом и поняла, что он все осознаёт. Вместе они обошли скалу и посмотрели на запад, в сторону городов, которые на протяжении столетий были домами слушателей. Воздух наполнился темным дымом – алети жгли дрова, разводя огромные костры и устраиваясь в своих лагерях.
Они прибыли в полном составе. Их были десятки тысяч. Рои солдат, дюжины осколочников. Они пришли истребить ее народ.
– Может, и нет, – сказала Эшонай. – В боеформе мы сильнее. У них есть снаряжение и навыки, но у нас есть сила и выносливость. Раз уж придется сражаться с ними, эта местность будет очень благоприятствовать нам.
– Это действительно было необходимо? – с мольбой спросил Тьюд. – Его нужно было убить?
Она уже отвечала на этот вопрос, но не стала уклоняться от ответственности. Она голосовала за то, чтобы Гавилар умер. И она была причиной голосования как такового.
– Он собирался вернуть их, Тьюд, – сказала Эшонай в ритме упрека. – Наших древних богов. Я слышала, как он это сказал. Он думал, что я обрадуюсь такой новости.
– И вы его убили? – спросил Тьюд в ритме мучений. – Теперь они убьют нас, Эшонай! Чем это лучше?
Она настроилась на ритм напряжения. Тьюд, в свою очередь, настроился на примирение. Он, казалось, понимал, что снова и снова поднимать эту тему ни к чему не приведет.
– Дело сделано, – сказала Эшонай. – Теперь нам нужно продержаться. Возможно, нам даже не придется бороться с ними. Мы можем собирать светсердца из большепанцирников и ускорять рост урожая. Люди не могут перепрыгивать через эти пропасти, и поэтому им будет трудно добраться до нас. Мы будем в безопасности.
– Мы будем в ловушке, – возразил Тьюд. – В центре Равнин. Несколько месяцев, а может, и лет. Тебя это устраивает, Эшонай?
Рлайн наконец догнал их – подбежал, напевая в ритме забавы. Возможно, он считал Тьюда и Эшонай глупцами из-за их стремления все время бежать.
Эшонай отвернулась от Тьюда и уставилась на Равнины – не на людей, а на океан, Изначалье. Куда она могла бы пойти… Куда она собиралась пойти… Тьюд слишком хорошо ее знал. Он понимал, как больно для нее быть запертой здесь.
«Они нанесут удар, – подумала она. – Человеки прошли весь этот путь не для того, чтобы развернуться, увидев две-три пропасти. У них есть ресурсы, которые мы можем только вообразить, и их так много. Они найдут способ добраться до нас».
Бежать на другую сторону Равнин тоже не выход. Если тамошние ущельные демоны не доберутся до них, то люди в конце концов это сделают. Бежать – значит отказаться от естественных укреплений Равнин.
– Я сделаю то, что должна, Тьюд, – решительно сказала Эшонай. – Поступлю правильно, чего бы это ни стоило. Нам. Мне.
– Они воевали. У них есть генералы. Великие военные мыслители. У нас – боеформа, которой всего год.
– Мы научимся и создадим собственных генералов. Наши предки заплатили своим разумом за свободу. Если человеки найдут способ прийти за нами сюда, мы будем сражаться. Пока не убедим их, что цена победы будет слишком высока. Пока они не поймут, что мы не пойдем смиренно в рабство, как те бедные существа, которых они используют в качестве слуг. Пока они не узнают, они не смогут заполучить нас, наши клинки или наши души. Мы свободный народ. Навсегда.

Венли собрала вокруг себя друзей и, тихонько напевая в ритме страстного желания, продемонстрировала самосветы. Спрены пустоты. Пятеро сидели в ловушке, как когда-то Улим.
Внутри ее светсердца он напевал слова ободрения. После событий в человеческом городе спрен стал относиться к ней с гораздо большим уважением. И никогда больше не бросал. Чем дольше он с ней оставался, тем лучше она слышала новые ритмы. Ритмы власти.
Она объявила эту часть Нарака – города в центре Равнин – домом своих ученых. Друзей, которых они с Улимом выбрали после тщательного обсуждения и которые разделяли ее жажду лучшего мира. Она надеялась, что им можно доверять. Как только в их светсердцах появятся спрены пустоты, она сможет больше полагаться на их благоразумие.
– Что это? – спросил Демид, положив руку на плечо Венли.
Он был первым и самым нетерпеливым из ее последователей. Конечно, он не знал всего, но она была рада ему. Она чувствовала себя сильнее, когда он был рядом. Храбрее, чем Эшонай. В конце концов, разве Эшонай решилась бы на такой шаг?
– В них спрены, – объяснила Венли. – Когда примете одного из них в свое светсердце, они будут жить там вместе с вашими нынешними спренами, что позволит сохранить форму, но у вас будет тайный компаньон и помощник. Он будет направлять вас. Вместе мы решим величайшую проблему, которую когда-либо знал наш народ.
– Какую именно? – спросила Туса в ритме скепсиса.
– Наш мир связан с другим, – объяснила Венли, вручая по самосвету каждому из своих друзей. – С местом под названием Шейдсмар. Там живут сотни спренов, которые могут дать нам возможность обуздать силу бурь. Они проделали долгий путь, как часть Великой бури. Но дальше они не сумеют продвинуться самостоятельно. Перенос таких камней на нашу сторону требует огромных усилий и невозможно в больших масштабах. Значит, нам нужен другой способ переправить этих спренов. Мы найдем его, а затем убедим остальных слушателей присоединиться к нам в принятии форм власти. Мы будем умны; на этот раз нами не будут править спрены. Мы будем править ими. Эшонай и остальные по глупости втянули всех в ненужную войну. Поэтому мы обязаны сделать этот шаг. Нас будут помнить, как тех, кто спас всех слушателей.

82. Нож

О… Отец… Семь тысяч лет! 

Как ты мог мне этого не сказать? – рявкнула Сияющая, стоя на коленях возле куба на полу. – Рестарес не только Верховный судья спренов чести, он еще и один из шквальных Вестников!
– В тот момент тебе не требовалась эта информация, – произнес голос Мрейза. – Стань Вуалью. Она поймет.
– Вуаль еще больше злится на тебя. – Сияющая встала. – Ты послал нас навстречу опасности без должной подготовки! Из-за того, что ты скрыл эту информацию, мы потратили впустую несколько недель, пока обыскивали крепость как идиотки.
– Мы не хотели, чтобы вы спрашивали о Вестнике, – сказал Мрейз удручающе спокойным голосом. – Это могло бы его насторожить. Насколько нам известно, он не догадался, что мы знаем его истинную личность. Гавилар мог знать, но никто из Сыновей Чести и не подозревал, что они служат одному из тех самых существ, которых в своем наивном невежестве хотели вернуть Рошару. В этом ощущается некая ирония судьбы.
– Ммм… – сказал Узор из-за двери, где он наблюдал за Адолином.
– Что? – спросила его Сияющая. – Теперь ты тоже любишь иронию?
– Ирония хороша на вкус. Как колбаса.
– А ты когда-нибудь пробовал колбасу?
– Не думаю, что способен ощутить вкус, – сказал Узор. – Но ирония похожа на то, какой я представляю себе колбасу, когда воображаю вкусы.
Сияющая потерла лоб, оглядываясь на куб. Так несправедливо. Она привыкла смотреть на своих солдат свысока, но нельзя же так смотреть на человека, который разговаривает с тобой из ящика.
– Ты сказал, что мы будем знать, что делать, когда найдем Рестареса, – проговорила Сияющая Мрейзу. – Что ж, мы здесь и понятия не имеем, как действовать дальше.
– Что ты сделала, как только узнала? – спросил Мрейз.
– Прокляла тебя.
– А потом?
– Связалась с тобой напрямую, чтобы еще раз проклясть.
– И это был правильный выбор. Видишь, ты точно знала, что делать.
Сияющая скрестила руки на груди, пылая от гнева. От разочарования. И… надо признать… от смущения. Сквозь нее просочилась Вуаль, и гнев вернулся.
– Пришло время, – сказала она, – заключить сделку, Мрейз.
– Сделку? Она уже заключена. Ты сделаешь, как я просил, и обретешь предложенную награду – в дополнение к практике и обучению, которые получаешь под моим руководством.
– Это интересно, – сказала Вуаль. – Потому что я смотрю на это иначе. Я проделала весь этот путь, пройдя через большие трудности. Благодаря жертве Адолина я получила доступ к одной из самых отдаленных крепостей на Рошаре. Я преуспела там, где, по твоим словам, другие агенты потерпели неудачу. Теперь, когда я здесь, вместо того чтобы получать «обучение» или «практику», как ты их называешь, я обнаруживаю, что ты скрываешь от меня жизненно важную информацию. С моей точки зрения, нет никакого стимула продолжать это соглашение, так как обещанная награда меня мало интересует. Даже Шаллан сомневается в ее ценности. Твой отказ предоставить мне важную информацию заставляет меня задуматься, что еще ты утаил. Теперь я задаюсь вопросом, не противоречит ли то, что я здесь делаю, моим интересам и интересам тех, кого я люблю. Так что позволь спросить прямо. Почему я на самом деле здесь? Почему ты так интересуешься Келеком? И почему – без выкрутасов – я должна продолжать идти по этому пути?
Мрейз ответил не сразу.
– Привет, Вуаль, – наконец сказал он. – Я рад, что ты пришла поговорить со мной.
– Отвечай на мои вопросы, Мрейз.
– Во-первых, пришло время открыть куб.
Вуаль нахмурилась:
– Коммуникационный куб? Я думала, ты сказал, что это его испортит.
– Если ты его взломаешь, то испортишь. Подними его. Взвесь в руках. Прислушайся к той стороне, где мой голос слабее всего, когда я напеваю.
Она снова опустилась на колени рядом с кубом и подняла его, прислушиваясь к гудящему голосу Мрейза. Да… с одной стороны звук был слабее.
– Я нашла.
– Хорошо. Положи руку на эту плоскость куба и поверни ее вправо.
Она почувствовала, как что-то щелкнуло, когда прикоснулась к кубу. Она подозревала, что Мрейз сделал что-то, чтобы разблокировать устройство, где бы он ни находился. Когда Вуаль повернула эту плоскость куба, та легко поддалась, открыв небольшое отделение, в котором находился замысловатый металлический кинжал с самосветом на эфесе.
– Значит, ты все-таки хочешь, чтобы я убила его.
– Нельзя убить Вестника. Они бессмертны. Не думай о Келеке как о человеке. Он – нестареющий, вечный спрен, созданный из субстанции и воли Чести. Он подобен гравитации или свету. Сила, а не человек.
– И ты хочешь, чтобы я ударила эту силу ножом, – сказала Вуаль, развязывая ремни и вытаскивая оружие из куба.
Полость представляла собой лишь небольшую часть внутренности куба, а остальное отделял слой стали. Из запечатанной части послышался голос Мрейза. Как он уравновесил куб так, что она не чувствовала, что одна его сторона тяжелее другой?
– Я хочу, чтобы ты забрала душу Келека, также известного под именем Рестарес. Нож заключит его сущность в этот самосвет.
– Это слишком жестоко, – сказала Вуаль, глядя поверх ножа.
– А как же даль-перья, которые ты охотно используешь, несмотря на спренов, запертых внутри? Это то же самое. Существо по имени Келек – вместилище невероятного знания. Заточение в самосвете не повредит ему, и мы сможем общаться с ним.
– У нас в башне есть два других Вестника. Я могу спросить у них все, что ты пожелаешь.
– Думаешь, они ответят? И много пользы было Ясне от разговоров с ними? Таленелат совершенно безумен, а Шалаш лжива и скрытна. Они говорят о Клятвенном договоре, да, и о сражениях со Сплавленными, но редко раскрывают что-либо толковое.
– Не слишком убедительно. Да, я знаю, чего ты от меня хочешь, но я подозревала это с самого начала. Если тебе нужно, чтобы я это сделала, я должна знать почему. Что конкретно ты рассчитываешь узнать?
– Наш хозяин, Тайдакар, страдает… недугом, похожим на тот, которым поражены Вестники. Ему нужен доступ к Вестнику, чтобы узнать больше о своем состоянии, и тогда он сможет избежать худших его последствий.
– Этого недостаточно, – отрезала Вуаль. – Сияющая и Шаллан не позволят мне делать за тебя грязную работу по такой мелкой причине. – Она положила кинжал обратно в куб. – Я пришла сюда, чтобы доложить о местонахождении Рестареса. Шаллан недвусмысленно сказала тебе, что мы не станем убивать его. И да, я считаю, что заколоть его этим устройством – то же самое.
– Маленький нож, – сказал Мрейз, его голос стал мягче, – почему Садеас должен был умереть?
Она колебалась, ее рука все еще лежала на кинжале, который она пыталась прикрепить к ремням в кубе.
– Это существо, которое называют Келеком, – чудовище, – продолжил Мрейз. – Вестник, вместе с остальными восемью, нарушил Клятвенный договор и бросил Таленелата – Носителя Мук – одного в Преисподней, обрекая на тысячелетние пытки. Враг вернулся, но пришли ли Вестники на помощь? В лучшем случае они прячутся. В худшем – безумие заставляет их ускорять разрушение мира. Келеком завладела чудовищная нерешительность. И как большинство из них, он боится. Он хочет сбежать от своих обязанностей. Он сотрудничал с Гавиларом, прекрасно зная, что это приведет к возвращению Сплавленных и концу нашего мира, потому что надеялся найти способ удрать отсюда. Способ бросить нас, как он уже бросил свои клятвы и своих друзей. Он обладает знаниями, необходимыми для нашей борьбы с захватчиками. Однако он не станет делиться ими добровольно. Он прячется в самой отдаленной крепости мира и делает вид, что войны нет, что он невиновен. А он виновен! Единственный способ заставить его выполнить свой долг – вернуть его силой, при этом лучше и проще всего – заточить его душу в ловушку.
Буря свидетельница, это был первый раз, когда Мрейз произнес такую длинную речь. В его голосе звучали пыл и убежденность. Вуаль почти поддалась.
– Я не могу ничего предпринять, – сказала она. – Он будет судить Адолина на процессе. Если Келек исчезнет, это навлечет на нас всевозможные подозрения, и Адолин наверняка окажется в тюрьме. Я не посмею рисковать.
– Хм… – сказал Мрейз. – Если бы только существовал способ, чтобы кто-то, заперев душу Келека, мог занять его место… Надеть его лицо… Вынести приговор, оправдав твоего мужа и приказав спренам чести снова вступить в войну… Если бы только мы послали человека, способного в одиночку переломить ход этой войны с помощью целенаправленной иллюзии…
В этот момент Вуаль потеряла контроль и уступила Шаллан. То, что сказал Мрейз… было слишком логично.
«Ох, бури, – подумала Шаллан, холодея. – Буреотец с Ночехранительницей, владыки земные и небесные… Он прав. Это и есть решение проблемы. Способ позволить Адолину победить. Способ вернуть спренов чести».
Так вот как он манипулировал ею на этот раз. Она хотела бросить ему вызов только по этой причине. Если бы только то, что он сказал, не было так разумно. Будет нетрудно заменить Келека, если она добудет немного буресвета…
«Нет, – предупредила Вуаль. – Все не так просто. Выдавать себя за Вестника – сложная задача».
«Заменим его в последний момент, – подумала Шаллан. – На третий день процесса – чтобы сократить время необходимого притворства и разведать, что он собой представляет как личность».
– Убийство Садеаса спасло тысячи жизней, – продолжал Мрейз своим мягким, вкрадчивым голосом. – Доставка Келека к нам, понуждение спренов чести к сотрудничеству с ветробегунами могут спасти миллионы!
– Вуаль не уверена, что мы сможем подражать Вестнику, – сказала Шаллан.
– Вестник не в себе, – сказал Мрейз. – Теперь все они такие. С помощью нескольких уловок ты избежишь разоблачения. Спрены чести не замечают хитростей – или не придают им значения, что странно для людей или тех, что когда-то ими были. Ты справишься. А после суда «Келек» может настоять, что он сам посетит Уритиру, и спрены останутся в полном неведении о случившемся.
– Это неправильно, Мрейз. Я… так чувствую.
– Ранее Вуаль потребовала сделки. Хотя я обычно отвергаю подобные разговоры, нахожу обнадеживающим, что ей не понадобились деньги или власть. Ей нужна была информация, чтобы понять, почему она делает то, что делает. Вы трое – достойные охотницы. Поэтому я пересмотрю сделку, как она попросила. Исполни мою просьбу, и я освобожу тебя от ученичества. Ты станешь полноправным членом нашей организации – у тебя будет не только доступ к желанным знаниям, но и право голоса в том, чем мы заняты. В наших грандиозных планах.
Внутри Вуаль оживилась при этих словах. Но Шаллан была удивлена тем, как сильно она сама откликнулась на это предложение. Полноправный духокровник? Таков был путь… Путь к…
– Атаковать Вестника, – проговорила она. – Это неправильно, Мрейз. Очень неправильно.
– Ты слаба, – сказал он. – Ты знаешь это.
Она склонила голову.
– Но часть тебя – нет, – продолжал он. – Часть тебя может быть достаточно сильной. Пусть эта твоя часть сделает то, что должно быть сделано. Спаси своего мужа, свое королевство и свой мир одновременно. Стань охотником, Шаллан. Стань ножом.

Когда Адолин и Купаж подошли, Спрены чести, окружавшие Верховного судью, расступились. Адолин заметил, какие взгляды бросали многие на его спутницу. Да уж, две разновидности спренов и впрямь друг друга недолюбливали.
Вероятно, он должен был испытывать уважение к Верховному судье. Это же сам Келек, хотя спрены почему-то называли его Калак. В любом случае это был Вестник – так сказала Купаж. Многие люди считали его Буреотцом, и пусть это не соответствовало истине, он все равно был одним из самых древних существ во вселенной. Для многих – богом. Бессмертным воином за справедливость и честь.
А еще он был невысоким, с редеющими волосами, похожим на градоначальника из захолустья Алеткара. И если в нем чувствовалось хоть что-то общее с Эш или Тальном, двумя Вестниками, которые теперь жили в Уритиру…
Что ж, знакомство с ними заставило Адолина до предела снизить ожидания.
Келек и несколько старейшин – спренов чести беседовали, прогуливаясь по дорожке в нижней части западной плоскости – рисунок на ней, выложенный из разноцветных камешков, напоминал стилизованные порывы ветра. Увидев впереди Адолина, компания остановилась.
Он почтительно убрал руку с меча и поклонился Вестнику.
– Хм? Человек? – проговорил Келек. – Откуда? Он выглядит опасным, Секейр.
– Так и есть, – сказал спрен чести, стоящий рядом с Келеком. Секейр был предводителем крепости и выглядел как старец с длинной синевато-белой бородой. – Это Адолин Холин, сын Далинара Холина.
– Узокователя? – спросил Келек и… отшатнулся. – Ради всего святого! Почему вы впустили его сюда?
– Я пришел, о великий, – сказал Адолин, – чтобы просить спренов чести о помощи в нашей нынешней битве.
– Вашей нынешней битве? Против Вражды? – Келек рассмеялся. – Парень, ты обречен. Ты ведь понимаешь? Танаваст мертв. Ну, совсем мертв. Клятвенный договор нарушен. Единственное, что остается, – попытаться удрать с корабля, пока он не затонул.
– Пресвятой владыка, – сказал Секейр, – мы впустили этого человека, потому что он захотел предстать перед судом вместо человечества – за ту боль, которую оно причинило нашему народу.
– Собираетесь судить его за Отступничество? – спросил Келек, растерянно поглядывая на остальных спренов чести. – А это не чересчур?
– Он сам предложил, владыка.
– Не слишком мудрый поступок… – Келек посмотрел на Адолина, который нерешительно выпрямился после поклона. – Хм. Ну ты и попал, дружок. Здесь к таким вещам относятся очень серьезно.
– Я надеюсь продемонстрировать, великий, что мы не враги. Что для всех будет лучше, если обитатели Стойкой Прямоты встанут на нашу сторону. Можно сказать, тем самым они сделают выбор, который одобрил бы Честь.
– Честь мертв, – отрезал Келек. – Ты что, совсем не слушаешь? Теперь этот мир принадлежит Вражде. Ради всего святого, у него своя буря.
Купаж пихнула Адолина локтем. Да, точно. Он так растерялся при виде Келека, что забыл о цели разговора с ним.
– Великий, – сказал Адолин, – я решил попросить о суде обличителей. Не согласитесь ли вы удовлетворить мое ходатайство?
– Суд обличителей? – повторил Келек. – Ну что ж, тогда этот бардак закончится быстрее. Как думаешь, Секейр?
– Сомневаюсь, что это разумно…
– Ай, да плевать мне, что ты думаешь, – перебил Келек. – Вот я здесь, спустя годы после того, как присоединился к вам, а вы все еще не сообразили, как помочь мне выбраться из этого проклятого мира. Отлично, мальчик, суд обличителей. Можем начать… гм, послезавтра? Это приемлемо для всех?
Никто не возражал.
– Отлично, – сказал Келек. – Послезавтра. Тогда ладно. Гм… пусть местом проведения суда будет Форум, хорошо? Думаю, все захотят поприсутствовать, а там больше всего мест для зрителей.
– Возражай, – шепнула Купаж Адолину. – Это недопустимо. Ты не должен убеждать публику в придачу к судье.
– Великий, – сказал Адолин, – я надеялся, что разбирательство будет закрытым…
– Не повезло тебе, – отрезал Келек. – Надо было сперва думать, а потом являться сюда и устраивать бурю. Всем и так понятно, как закончится суд, так что мы хоть развлечемся.
И Вестник удалился. Сопровождающие его спрены чести обошли Адолина, который ощутил внезапную слабость. Лишь немногие светлоглазые судьи были по-настоящему беспристрастными, но в их случае можно было надеяться на честное разбирательство, потому что они ощущали на себе взгляд Всемогущего. Однако Вестник практически без обиняков заявил, что суд будет фикцией. Он вынес суждение еще до того, как услышал доводы.
«Как, во имя Рошара, это существо вообще могло считаться богом?» – ошеломленно подумал Адолин.
Как низко пали Вестники…
Или, возможно, эти десять человек всегда были именно такими? Просто людьми. В конце концов, если объявить кого-то королем или великим князем, он не станет более достойным человеком, чем был до этого. Адолину это было известно не понаслышке.
– Могло быть и лучше, – проговорила Купаж, – но, по крайней мере, мы добились суда обличителей. Идем. Кажется, у меня остался один день, чтобы подготовить вас к походу в самое логово спрена гнева…

83. Игры человеков и певцов

Я помню так мало из тех столетий. Я размытое пятно. Клякса на странице. Чернильный потек, который с каждым днем все больше выцветает. 

В укромном уголке коридора на пятнадцатом этаже Уритиру Венли опустилась на колени. Камни шептали ей, что когда-то это место называлось Ур – в переводе с Напева Зари: «изначальный». Древний город, древние камни.
Здесь обитал спрен. Он не умер, как однажды заявила Рабониэль. Этот спрен пронизывал всю башню, каждую стену, потолок и пол; он был ее тайным металлическим скелетом и жилами из хрусталя.
Но к камням он не имел отношения, хотя когда-то они преобразились в ходе великого проекта. Преобразился весь Ур – гора, которая раньше стояла на этом самом месте. Камни помнили, что были горой. Они помнили так много вещей, о которых рассказали Венли. Не словами. Скорее, отпечатками – вроде тех, которые рука оставляет в кремной грязи, пока та еще не высохла.
Или тех, что оставили на полу руки Венли, когда погрузились в камень.
«Вспомни, – раздался в ее разуме нетерпеливый шепот. – Вспомни все, что ты забыла».
Она вспомнила, как в детстве сидела у ног матери и слушала песни. Музыка текла, словно вода, и запечатлевала в ее мозгу узоры-воспоминания, как течение времени запечатлевает каналы в камне.
Слушатели не были похожи на человеков, которые росли медленно, как деревья. Слушатели росли, как лозы, быстро и нетерпеливо. К трем годам Венли уже пела вместе с матерью. К десяти – считалась взрослой. Венли вспомнила те годы; она смотрела снизу вверх на Эшонай, которая казалась такой большой, хотя была всего на год старше. Она смутно помнила, как держала отца за палец, когда он пел вместе с матерью.
Она вспомнила любовь. Семью. Бабушек и дедушек, кузин и кузенов. Как она могла забыть? В детстве честолюбие и любовь были двумя сторонами ее лица, каждая со своим ярким рисунком. Под звуки ритмов Вражды одна сторона засияла, а другая увяла. Венли стала думать лишь о достижении своих целей – не потому, что эти цели помогли бы другим, а из-за целей самих по себе.
Именно в этот момент Венли постигла всю лживость бога ненависти. Вражда твердил, что руководит всеми Стремлениями, но куда же подевалась любовь, которую она когда-то испытывала? Любовь к матери? К сестре? К друзьям? На какое-то время она даже забыла о своей любви к Демиду, хотя та и помогла ей пробудиться.
Казалось неправильным использовать свет Вражды, чтобы упражняться в связывании потоков, но камни шептали, что все в порядке. Вражда и его тон стали частью Рошара – как и Культивация с Честью, ведь они тоже не были созданы вместе с планетой. Его сила была естественной, не более правильной или неправильной, чем любая другая часть природы.
Венли искала что-то еще. Тон Культивации. Песня Вражды могла наполнить ее, подпитывая силы и воспламеняя эмоции, но этот тон… Этот тон принадлежал ее народу задолго до того, как появился новый бог. Пока она искала его, она мысленно слушала песни матери. Каждая из них была словно цепь, одним концом вбитая в камень, закрепленная на случай бури; они тянулись, уходя в прошлое. Минуя многие поколения, она вела…
Она вела к предкам Венли, покидающим поле битвы. Слушатели ушли, прекратили бесконечную битву за земли. Не просто отвергли богов, которым поклонялись певцы, – отвергли конфликт как таковой. Выбрали семью и настроились на ритм любви, бросили войну и двинулись новым путем, пусть и в тупоформе.
Тон ворвался в ее сознание, гулкой волной прошел по телу: звуки Культивации и Вражды сошлись, образуя гармонию. Венли открыла глаза. Сила хлынула от нее в камни, которые сделались текучими и начали трепетать, вибрировать в такт ритму – в них возникали пики и впадины. Пол, потолок и стены вокруг Венли покрылись рябью, и на каменной поверхности появилась вереница слушателей. Они шагали прочь от боли, войны и убийств.
Свобода. Камни шептали ей о свободе. Камень казался таким надежным, таким неизменным, но если принять во внимание то, как время воспринимали спрены, он всегда менялся. Причем менялся намеренно. На протяжении веков. Венли никогда не знала своих предков, но знала их песни. Она могла петь эти песни, подражая их мужеству. Их любви. Их мудрости.
Сила, как обычно, ускользнула от нее. Тон оборвался, и ее контроль над камнем иссяк. Надо чаще практиковаться и добыть больше света. Тем не менее Венли уже не нуждалась в ободряющем пении Тимбре, чтобы приободриться. Перед ее внутренним взором все еще стоял образ предков, устремившихся навстречу неизвестности.
Более того, у нее были их песни. Благодаря усердному и настойчивому труду ее матери песни не умерли вместе со слушателями.

Час спустя Венли прогуливалась по коридорам одного из нижних уровней, ожидая Лешви.
Она встречалась с Небесной почти каждый день. Рабониэль, конечно, знала, об этих встречах. И Лешви знала, что Рабониэль знает. Но все-таки Венли и Лешви встречались тайно; это было частью политической игры Сплавленных.
Они столкнулись как бы случайно. В нужное время Лешви торжественно проплыла по коридору, ее длинный черный шлейф шуршал по камню. Венли пристроилась рядом с хозяйкой.
– Преследователь нашел родителей Ветробегуна, Древняя, – сказала Венли. – Я в этом уверена. Он разместил двух Царственных в ночеформе в лазарете Сияющих.
– Кого именно?
– Уриалина и Нистара.
– «Свет» и «тайна», – сказала Лешви, переводя их имена с древнего языка. Как и многие из Царственных, они взяли себе новые имена после пробуждения. – Да, это знак. Но Преследователь не настолько хитер; если вдуматься, я подозреваю, что этих двоих предложила Рабониэль.
– Что же нам делать? – спросила Венли в ритме тревоги.
– Пока ничего. Моя власть простирается достаточно далеко, чтобы защитить их. Это всего лишь предупреждение.
– Рабониэль грозится, что позволит Преследователю захватить их, – поняла Венли. – Вот почему она поставила этих двух охранников. Чтобы обрести преимущество.
– Возможно. – Лешви плыла над полом, заложив руки за спину. – Но не обязательно. Рабониэль мыслит не так, как другие Сплавленные, Венли. Она слышит гораздо более величественную песню. Исковерканную и извращенную, но такую, которую она стремится петь без традиционного уважения к планам Вражды или Чести, мертвого бога.
– Значит, она пытается вести собственную игру. Хочет натравить обе армии друг на друга и получить выгоду.
– Не переноси свои смертные амбиции на Рабониэль, – сказала Лешви в ритме насмешки. – Ты не в силах постичь ее замыслы своим скудным умом, Венли. Даже мне эта задача не по плечу. Как бы то ни было, ты правильно сделала, что сообщила мне. Следи за другими знаками.
Они достигли атриума; коридор сливался с ним, как река, впадающая в море. Здесь Небесные парили вверх и вниз, доставляя припасы разведчикам и Масочникам на верхних этажах. Те продолжали наблюдать за ветробегунами-разведчиками. Приближалось завершение спектакля; Далинар Холин, как считала Рабониэль, должен был догадаться, что дела в башне пошли наперекосяк.
Припасы на верхние этажи можно было возить с помощью лифтов. Однако Рабониэль заставила Небесных трудиться, ясно давая понять, что у нее для такого есть и желание, и полномочия.
Это заставило многих покинуть Уритиру и вернуться в свои убежища в Холинаре. Возможно, того и добивалась Рабониэль. Но Лешви выполняла все приказы. Она взлетела над перилами, и длинный шлейф заструился следом. Другой Небесный взмыл мимо, волоча за собой красно-золотую ткань.
– Древняя, – сказала Венли в ритме страстного желания, подходя к перилам. – Зачем мы следим за Рабониэлью, если не для того, чтобы понять, как она пытается нас одолеть? Какова цель моего наблюдения?
– Мы наблюдаем, – Лешви опустилась на уровень глаз Венли, – потому что испуганы. Для Рабониэли что игры человеков и певцов, что их жизни – ерунда. Мы следим за ней, Венли, потому что хотим, чтобы ее интриги не привели к концу света.
Венли почувствовала озноб, настраиваясь на ритм ужасов. Когда Лешви улетела, Венли поднялась на лифте, преследуемая этими словами.
«Что игры человеков и певцов, что их жизни – ерунда…» 
Зловещие речи лишили Венли ее прежнего оптимизма. Выйдя из лифта, она решила остановиться и проверить, как там Рлайн и остальные. При мысли о Царственных в лазарете она невольно настроилась на ритм мучений. По крайней мере, у лекаря и его жены хватило здравого смысла не показываться им на глаза.
Венли проскользнула в отгороженную часть комнаты, где сегодня дежурила Хесина. Жена лекаря кивнула при виде Последней Слушательницы, а потом с беспокойством глянула на остальных. Появился новый человек, которого Венли не знала; он стоял и молчал, опустив глаза.
От Лирина и Рлайна исходило напряжение. Рлайн тихо напевал в ритме предательства. Да что здесь произошло?..
– Не могу поверить, – сказал Рлайн. – Просто не могу поверить! Он же твой сын.
– Мой сын давно мертв, мостовик, – ответил Лирин, быстро закидывая лекарские инструменты в небольшую сумку. – Каладин все пытался объяснить, а я только недавно начал понимать. Он больше не хочет быть моим сыном. Раз так, мне трудно видеть в нем кого-то другого, кроме убийцы и подстрекателя. Того, кто безрассудно подвергал опасности не только мою семью, но и жизнь каждого человека в Уритиру, руководствуясь мстительностью и злобой.
– Значит, ты бросишь его умирать? – потребовал ответа Рлайн.
– Не вкладывай в мои уста слов, которые я не говорил, – отрезал Лирин. – Я пойду к нему, как пошел бы к любому раненому.
– А потом? – не унимался Рлайн. – Ты сказал…
– Я сказал – посмотрим. Возможно, мне придется перенести его сюда, чтобы обеспечить длительный уход.
– Ты отдашь его палачам!
– Если потребуется, да будет так. Я сделаю все, что положено лекарю, а потом пусть Каладин сам разбирается с последствиями своих действий. Я больше не пешка в смертоносных играх. Для обеих сторон.
Рлайн всплеснул руками:
– Какой смысл пытаться спасти его, а потом обречь на гибель?
– Тихо! – прошипела Венли, поглядывая через тонкие занавески на остальных людей в лазарете. – В чем дело?
Лирин впился взглядом в Рлайна, который снова загудел в ритме предательства.
– Наш сын пережил события того дня, – объяснила Хесина Венли. – Это один из его друзей. Он говорит, что силы Каладина не работают должным образом и его раны не заживают. Он в коме и медленно умирает – судя по всему, от внутреннего кровотечения.
– Или от инфекции, – сказал Лирин, запихивая в сумку еще несколько вещей. – По описанию непонятно.
– Мы отведем тебя туда, – сказал Рлайн, – если только ты пообещаешь не выдавать его и Тефта врагу.
Он посмотрел на новичка, и тот кивнул в знак согласия.
– Тогда он наверняка умрет, – отрезал Лирин. – Его кровь будет на твоих руках.
Они уставились друг на друга, и Венли настроилась на ритм раздражения. Как будто мало ей причин для беспокойства.
– Я пойду, – сказала Хесина, хватая со стола хирургическую сумку.
– Хесина…
– Он и мой сын тоже, – сказала она. – Вперед, Рлайн. Я могу показать, как лечить лихорадку, и дать ему несколько противовоспалительных средств, а также кое-что для борьбы с инфекцией.
– А если это внутреннее кровотечение? – спросил Лирин. – Ему понадобится операция. Хесина, ты не сможешь провести ее в полевых условиях.
В его голосе звучала злость, но у ног собрались спрены страха. Не спрены гнева. Лекарь отвернулся и сделал вид, что перебирает инструменты. Но люди были так полны эмоций, что они выплескивались наружу. Он не мог скрыть от Венли своих чувств. Досаду. Беспокойство.
Лекарь мог говорить что угодно. Но он любил своего сына.
– Его нужно доставить сюда, – проговорил Лирин, и в его голосе звучала боль, столь же явная, как и в любом ритме. – Я пойду с вами, помогу ему. Затем… Выслушай мое предложение, Рлайн. Если он в коме, ему понадобится длительный уход. Мы можем поместить его в эту комнату и притвориться, что он без сознания, как и остальные.
– Он скорее умрет, – прошептал новенький.
В его голосе было что-то странное, чего Венли никак не мог понять. Он невнятно произносил слова.
Воцарилась тишина.
Не молчало только одно существо. Тимбре внутри Венли вибрировала от возбуждения. Маленький спрен издавал такой громкий звук, что Венли была уверена, что остальные слышат. Как они могли не слышать?
– Это должно было рано или поздно случиться с Кэлом, – мрачно проговорил Лирин. – Большинство солдат умирают не на поле боя, ты же знаешь. Гораздо больше людей погибают от ран через несколько дней. Мой сын научил вас сортировке раненых, не так ли? Что он говорил о людях с такими ранами, как у него?
Двое бывших мостовиков переглянулись.
– Устраивай их поудобнее, – сказал тот, что невнятно произносил слова. – Дай попить. Обезболивающее, если есть. И пусть они спокойно… отходят.
В комнате снова воцарилась тишина. Молчали все, кроме Тимбре, которая практически лопалась от звука.
«Время пришло. Время пришло. Пора!»
Когда Венли заговорила, она почти поверила, что это Тимбре говорит за нее.
– А что, если… я знаю про гранетанцора, чьи силы все еще действуют? И мне кажется, что мы можем ее спасти.

Объяснения не заняли много времени. Венли размышляла об этом уже несколько дней; ей нужно было только немного попрактиковаться со своими силами и получить кое-какую помощь от Рлайна.
Девочку-гранетанцора держали в той же камере, которую не так давно занимал Рлайн. Венли с легкостью могла пройти сквозь стену; она достаточно контролировала свои силы. Настоящая сложность заключалась в том, чтобы вызволить узницу, никак не выдав своего участия.
Тимбре раздраженно заколотилась, когда Венли и Рлайн поспешили к камере. Человек, Даббид, шел другим путем. Венли не хотела, чтобы его видели рядом.
– Откуда у тебя осколочный клинок? – тихо спросил Рлайн в ритме любопытства. – И почему никто не знает, что он у тебя есть?
– Долгая история, – сказала Венли, которая еще не придумала подходящую ложь.
– Это ведь клинок Эшонай, не так ли? Ты знаешь, что с ней случилось? Я знаю, ты сказала, что она мертва… Но как?
«Она погибла под контролем спрена пустоты, – подумала Венли, – потому что я обманом заставила ее пригласить его в свое светсердце. Она упала в ущелье, сражаясь с человеком-осколочником, а затем утонула. Одна. Я нашла ее труп и – под руководством спрена пустоты – осквернила его, похитив осколки. Но у меня их нет».
Она многое могла сказать…
– Нет. Я получила его от мертвого человека. Я связалась с осколками узами во время путешествия в Холинар, еще до того как Сплавленные нашли меня и остальных.
– Это было, когда они… они…
Рлайн настроился на ритм потерь.
– Да, – ответила Венли в том же ритме. – Когда они забрали остальных наших друзей. Они оставили меня, потому что Вражда хотел, чтобы я странствовала, распространяя ложь о нашем народе, «вдохновляя» вновь пробужденных певцов.
– Мне очень жаль, – проговорил Рлайн. – Должно быть, тебе пришлось нелегко.
– Я выжила. Но если мы хотим спасти эту девочку, надо убедиться, что Сплавленные не выявят наше участие в ее побеге. Ты не можешь вмешиваться, Рлайн. Человек должен сам справиться с отвлекающим маневром.
Рлайн запел в ритме задумчивости.
– Что? – спросила Венли.
– Даббид не тот, кому я поручил бы такое дело, – признался он. – До сегодняшнего дня я думал, что он немой.
– Ему можно доверять?
– Абсолютно. Он из Четвертого моста. Но… мне хотелось бы знать, почему он так долго молчал. Я знаю, что на войне ему пришлось несладко, и все же тут явно кроется что-то еще. – Он загудел в ритме решительности. – Я вмешаюсь, только если что-то пойдет не так.
– Если ты так поступишь, нам всем придется удирать, – заметила Венли в ритме скепсиса. – Так что убедись, прежде чем что-то решать.
Рлайн кивнул, все еще напевая в ритме решительности, и на следующем перекрестке они разошлись. Венли пробралась в особо тихую часть коридора, где не было других источников света, кроме ее сферы. Большинство людей держались подальше от этого места; войска Преследователя располагались неподалеку. Редкие приказы Рабониэли, направленные на поддержание спокойствия в башне, едва сдерживали этих солдат.
Она настроилась на ритм мира, иногда используемый слушателями для измерения времени. За стеной находилась камера. Когда приблизилась четвертая доля такта, Венли прижала руку к камню и втянула в себя пустосвет, реквизированный чуть раньше, взамен использованного. Шквал, хоть бы Рабониэль не узнала, что она взяла так много…
Тимбре начала успокаивающе пульсировать. Этот камень, как и предыдущий, откликнулся на прикосновение Венли. Он дрожал и колыхался, как шкура на спине животного, которое как следует почесали.
Камень прошептал: «Сдвинься» .
Он направил ее в нужное место, откуда проще было проникнуть в камеру. Тимбре испускала волны, от которых стена пульсировала в ритме надежды. Прозвучала четвертая доля такта в ритме мира – Рлайн должен был в этот момент подать знак Даббиду, чтобы тот вошел к стражникам с их обедом. Просто еще один слуга, выполняющий свою работу. Ничего необычного, просто сегодня еду прислали немного пораньше.
Венли воткнула руку в камень, и ритм надежды Тимбре зазвучал ликующе. Он был приятным, теплым и обволакивающим. В отличие от Глубинных, Венли изменяла камень. Он становился мягким, как глина.
Ей не хватало опыта, чтобы заставить его двигаться самостоятельно, принимая нужные формы. Если она давала камню свободу, он следовал собственным желаниям – например, творил крошечные фигурки, как случалось на верхних этажах. Поэтому сейчас Венли просто толкала руку вперед, пока не ощутила с другой стороны пустоту. Затем она пустила в ход другую руку и раздвинула камень, образовав отверстие. Материя, обычно твердая, от ее прикосновений скручивалась и складывалась.
Из дыры на Венли в изумлении уставилась пара человечьих глаз.
– Я собираюсь вытащить тебя отсюда, – прошептала Венли в ритме мольбы, – но ты должна пообещать, что никому не расскажешь о том, что я сделала. Ты не расскажешь им о силе, которую я использую. Даже другим Сияющим. Они думают, что я вызволяю тебя осколочным клинком.
– Кто ты? – прошептала девочка на языке алети.
– Обещай.
– Хорошо, обещаю. Договорились. Поспеши. Стражники обедают – а мне даже не предложили.
Венли продолжила раздвигать камень. Ушло очень много света, и Тимбре затрепетала в ритме утешения, – очевидно, она считала усилия Венли грубыми, лишенными изящества и мастерства.
Что ж, все получилось. Ей удалось сотворить отверстие, достаточно большое для девочки. Когда Венли убрала руки, камень мгновенно затвердел – пришлось стряхнуть с пальцев несколько кусочков. Узница пощупала край дыры, а потом выскользнула в коридор.
Оставалось надеяться, что стражники решат, что какой-то камнестраж выжил и вызволил девочку. Венли жестом велела гранетанцовщице следовать за ней, но та медлила. Казалось, она собирается удрать в противоположном направлении.
– Пожалуйста, – сказала Венли. – Ты нам нужна. Чтобы спасти жизнь. Если ты сейчас сбежишь, он умрет.
– Кто?
– Благословенный Бурей. Пожалуйста, идем быстрее со мной.
– Ты одна из них, – проговорила девочка. – Откуда у тебя способности Сияющей?
– Я… я не Сияющая, – соврала Венли. – У меня силы Сплавленных, которые подобны силам Сияющих. Я подруга Рлайна – слушателя, который был мостовиком. Прошу! Я бы не стала освобождать тебя только для того, чтобы подвергнуть опасности, но нам нужно идти, немедленно!
Девочка склонила голову набок, потом кивнула Венли, чтобы та шла первой. Гранетанцовщица последовала за ней бесшумно, держась в тени.
«Эшонай раньше так ходила, – подумала Венли. – Чтобы не потревожить дикую природу». Однако эта девочка не казалась похожей на ее сестру.
Тимбре удовлетворенно пульсировала в ритме надежды. Венли не могла чувствовать то же самое, пока не убедилась, что Рлайн и Даббид не пойманы. Она отвела маленькую Сияющую в соседнюю комнату, чтобы подождать.
– Значит, ты предательница? – спросила гранетанцовщица.
– Не знаю, кто я, – сказала Венли. – Но мне невыносимо было смотреть на ребенка в клетке.
Когда наконец появились Рлайн и Даббид, Венли чуть не взвилась до потолка. Мостовик-молчун подбежал к девочке и обнял, она улыбнулась ему в ответ.
– Эх, мули, странные у тебя нынче друзья. Ты не видел курицу? Большую, красную? Я потеряла ее, когда пыталась удрать…
Даббид покачал головой и опустился на колени перед Крадуньей.
– Исцеление. Оно работает?
– Ого! – воскликнула она. – Ты можешь говорить!
Мостовик кивнул.
– Скажи «истреблять». Обожаю, как звучит это слово.
– Исцеление? – повторил Даббид.
– Да, я все еще могу исцелять, – сказала она. – Вроде бы. Наверное, я сумею помочь ему.
Он настойчиво взял ее за руку.
– Я пойду с вами, – сказал Рлайн.
Он взглянул на Венли, и она запела в ритме скепсиса, показывая, что не пойдет. Ей пора было к Рабониэли.
– Я не задержусь надолго, – пообещал ей Рлайн. – Не хочу навлечь подозрения.
Двое других ушли, но он остался и запел в ритме одобрения.
– Сожалею о том, что сказал, когда мы встретились в камере. Ты не эгоистка, Венли.
– Да. В последнее время меня многое сбивает с толку, но в этом я уверена.
– Сегодня ты герой, – продолжил Рлайн. – Я знаю, что у тебя были тяжелые времена, но сегодня… – Он ухмыльнулся и снова запел в ритме одобрения, а затем ушел вслед за остальными.
Если бы он только знал всю историю. Тем не менее Венли почувствовала прилив сил.
– Теперь я могу произнести слова? – спросила она у Тимбре, направляясь в сторону подвала и комнат, где содержались ученые.
Спрен просигналила отрицательно. Еще рано.
– Когда же? – спросила Венли.
В ответ раздалось простое и недвусмысленное: «Ты поймешь».

84. Ученая

Мидиус однажды сказал мне… сказал, что мы можем использовать Инвеституру… чтобы улучшить разум, память – и это поможет сохранить воспоминания. 

Рабониэль сдержала слово и предоставила Навани самой себе. Сплавленная изучала щит Сородича, но без Навани, которая поневоле выступила в роли ее шпионки, прогресс замедлился. Время от времени – расхаживая так, чтобы можно было заглянуть за спину стражника, – Навани замечала Древнюю, которая сидела на полу рядом с синим щитом, держала сферу, полную войносвета, и пристально смотрела на нее.
Бывшая королева оказалась в любопытной ситуации. Ей запрещалось принимать участие в управлении башней, запрещался прямой контакт с учеными, и она могла заниматься только своими исследованиями. В каком-то смысле ей выпала возможность, о которой Навани всегда мечтала: шанс по-настоящему проверить, сможет ли она стать ученой.
Что-то постоянно мешало ей полностью посвятить себя науке. После смерти Гавилара она была слишком занята, будучи наставницей сперва для Элокара, а потом – Эсудан. Возможно, Навани могла бы сосредоточиться на изысканиях, когда впервые приехала на Расколотые равнины, но там был Черный Шип, которого хотелось соблазнить, а затем пришел черед создавать новое королевство. Она жаловалась, что политика и управление страной не дают заниматься тем, чем хочется, но, безусловно, с ужасающей регулярностью увязала то в одном, то в другом.
Возможно, Навани и впрямь стоило бы заняться черной работой. По крайней мере, так она будет среди людей. Никакого риска причинить еще больший вред. Только вот… Рабониэль, конечно, никогда не позволит ей бродить по Уритиру без присмотра. К тому же Навани манили нераскрытые тайны. Она владела сведениями, которых не было у Рабониэли: она видела сферу, искривляющую воздух – сферу, наполненную чем-то вроде антипустосвета. Она знала о взрыве.
То, что хотела создать Рабониэль, было возможным. Так почему бы… не попытаться воплотить это в жизнь? Почему бы не проверить, на что способна Навани Холин?
«Сила, способная уничтожить бога. Отрицательный свет. По зубам ли мне такая тайна?»
А вдруг Навани пустила в ход не все возможности своего разума, пытаясь спасти башню? А вдруг существует способ покончить с войной раз и навсегда? А вдруг Навани действительно обнаружит способ уничтожить Вражду?
Нужно попытаться. Но с чего начать? Что ж… лучший способ поощрять открытия ее ученых состоял, как правило, в том, чтобы культивировать соответствующую среду и отношение. Пусть изучают, пусть экспериментируют. Часто величайшие прорывы случались не потому, что кто-то к ним стремился, а потому, что ученый был настолько поглощен какой-то иной темой, что начинал устанавливать связи, которых иначе никогда бы не обнаружил.
Следующие несколько дней Навани пыталась воспроизвести это состояние в себе. Она заказала запчасти, припасы, фабриальные механизмы, некоторые прямо из Холинара, и все это было доставлено без возражений. Включая, что самое важное, множество самосветов с искаженными спренами, для оснащения фабриалей.
Для разминки она потратила время на создание оружия, которое не выглядело бы таковым. Все это были ловушки, с помощью которых она планировала защитить свою комнату или комнату с колонной, если окажется в отчаянном положении. Навани толком не знала, как пустит их в ход и понадобятся ли они вообще. Сейчас это просто была научная задача, причем знакомая, и бывшая королева с головой погрузилась в ее решение.
Она прятала больриали внутри других фабриалей, сконструированных так, чтобы с виду казаться безобидными. Она соорудила отвлекающую сигнализацию, используя принцип, который они обнаружили, когда исследовали самосветы, оставленные древними Сияющими в Уритиру. Она применила сопряженные рубины, чтобы сделать пружинные ловушки с выскакивающими шипами.
Она поместила сферы с пустосветом в свои фабриальные ловушки, а затем снабдила их простым устройством включения. Магнит, прижатый к стенке куба в нужном месте, перемещал металлический рычаг и приводил ловушки в действие. Таким образом, они не должны были активироваться без надобности. Она хранила эти коробки в коридоре под видом плодов незаконченных экспериментов, к которым следовало вернуться через несколько дней. Пространство уже было заставлено коробками от других ученых, так что дополнения Навани не бросались в глаза.
Потом она попросила Рабониэль помочь ей сделать больше войносвета для опытов. К сожалению, Навани не могла создать его сама. Ни одна комбинация камертонов или инструментов не воспроизводила присутствие Древней – но, насколько Навани могла судить, Рабониэль тоже не могла создать свет без помощи человека.
Навани стала лучше напевать мелодию, овладевая ритмом. В эти мгновения казалось, что сама душа Рошара говорит с ней. Она никогда особенно не интересовалась музыкой, но теперь находила ее все более увлекательной, как и свет. Волны, звуки и их научное значение – вот чем теперь была одержима Навани.
В основе ее нынешнего труда лежал единственный вопрос: как создать противоположность пустосвету? Что содержалось внутри сферы Гавилара?
В воринизме считалось, что чистые вещи всегда симметричны. И у всего была противоположность. Нетрудно понять, почему Рабониэль предположила, что темный пустосвет будет противоположностью буресвета, но тьма на самом деле не выступала в качестве противоположности света. Она была всего лишь его отсутствием.
Ей требовался способ измерить Инвеституру, силу заряженного самосвета. И еще ей нужна была модель – форма энергии, которая совершенно точно имела противоположность. Что в природе имело доказуемую, измеримую антагонистичность?
– Магниты, – проговорила Навани вслух, отодвигая стул и поднимаясь от своих записей.
Она подошла к стражнику у двери своей комнаты:
– Мне нужно больше магнитов. И пусть будут мощными. Кое-что мы хранили на складе химикатов на втором этаже.
Стражник что-то пропел и сопроводил это долготерпеливым вздохом, адресованным Навани. Он огляделся в поисках поддержки, но единственной певицей поблизости оказалась дочь Рабониэли, которая сидела в коридоре, прислонившись к стене, держа меч на коленях и глядя вдаль. Она напевала – не ритм, вдруг поняла Навани, а знакомую человеческую мелодию, которую иногда горланили в тавернах. Откуда Сплавленная узнала про нее?
– Полагаю, это можно, – проговорил стражник. – Хотя кое-кого начинают раздражать ваши бесконечные запросы.
– Обсуди это с Рабониэлью, – сказала Навани, возвращаясь к своему столу. – О, еще кое-что: Сплавленные используют какое-то оружие, которое вытягивает буресвет из Сияющих, когда пронзает их. Достань мне немного такого металла.
– Повелительница желаний точно должна одобрить это, – заявил стражник.
– Ну так иди и спроси. Ступай. Я не убегу. Куда, по-твоему, я могу деться?
Стражник – Царственная буреформа – что-то проворчал и отправился выполнять ее просьбу. Во время своего заключения Навани кое-что о нем выпытала. Он был рабом-паршуном во дворце в Холинаре. Он считал, что она должна узнать его, и… возможно, был прав. Однако паршуны всегда были все равно что невидимы.
Пока тянулось ожидание, Навани затеяла другой опыт. На столе у нее лежали две сопряженные половинки рубина. Это означало расколотый самосвет – и расколотого спрена, разделенного прямо по центру. Она пыталась понять, может ли использовать метод камертона, чтобы вытянуть половинки спрена и соединить их в более крупном рубине. Вдруг это понравится Сородичу, который все еще не хотел с ней разговаривать?
Навани поместила половинку самосвета под линзу и стала наблюдать, как спрен внутри реагирует на камертон. Это был искаженный спрен пламени; она надеялась, что его природа не повлияет на суть эксперимента.
Спрен и впрямь зашевелился внутри, реагируя на звук. Он прижался к стене самосвета, но не смог вырваться.
«Буресвет может просачиваться через мельчайшие трещины в камне, – подумала Навани. – Но спрен слишком большой».
Вскоре кто-то вошел; Навани заметила тень, когда гость заслонил лампу.
– Мои магниты? – она протянула руку, по-прежнему глядя на спрена. – Дай сюда.
– Не магниты, – сказала Рабониэль.
– Повелительница желаний. – Навани повернулась и поклонилась со своего места. – Прошу прощения, не узнала вас.
Рабониэль запела в ритме, который Навани не смогла различить, затем подошла, чтобы поглядеть, чем занимается бывшая королева.
– Пытаюсь заново соединить разделенного спрена, – объяснила Навани. – Прошлый опыт показывает, что при разбивании самосвета пополам спрен пламени исчезает, но в этом случае две половинки превратились в отдельных спренов. Я пытаюсь понять, смогу ли я сделать их единым целым.
Рабониэль положила на стол вещицу – маленький кинжал с деревянной ручкой, украшенной замысловатой резьбой и с большим рубином на эфесе. Навани взяла оружие и заметила, что середина клинка – словно жила от острия до рукояти – сделана из другого металла.
– Мы используем их для сбора душ Вестников, – объяснила Рабониэль. – Точнее, таков был план. До сих пор мы заполучили только одного, и… возникли сложности. Я надеялась забрать тех двоих, что, по слухам, были здесь, но они ушли вместе с вашим экспедиционным корпусом.
Навани рассматривала оружие, холодея.
– Мы использовали этот металл в течение нескольких Возвращений, чтобы лишать Сияющих буресвета, – продолжила Рабониэль. – Это проводник Инвеституры, он извлекает ее из источника и втягивает внутрь. Мы использовали его для наполнения самосветов, однако до падения Ба-Адо-Мишрам не понимали, что спрена тоже можно поместить в камень. Именно тогда одна из нас – Та, Что Видит Сны, – поняла, что таким же образом можно заманить в ловушку душу Вестника.
Навани облизнула губы. Значит, это правда. Шалаш сказала им, что Йезерезе’Элин пал. Они не понимали как. Но это лучше, чем полное уничтожение. Можно ли его каким-то образом вернуть?
– Что вы сделаете с их душами? – спросила Навани. – Как только они у вас появятся?
– То же самое, что вы сделали с душой Нергаула. Спрячем в безопасное место, чтобы их никогда больше не выпустили. Зачем тебе понадобился этот металл? Стражник рассказал, что ты о нем спрашивала.
– Я думала, это лучший способ переноса буресвета и пустосвета – путем их извлечения из камней.
– Сработает, – согласилась Рабониэль. – Но это не очень практично. Рейзий исключительно трудно получить. – Она кивнула на кинжал, который дала Навани. – Да будет тебе известно, что это конкретное оружие содержит лишь небольшое количество металла – его недостаточно, чтобы собрать душу Вестника. Поэтому если решишься применить его против меня, ты не сможешь причинить мне вреда.
– Понятно, Древняя, – сказала Навани. – Мне он нужен только для опытов. Спасибо.
Она коснулась половинки рубина острием кинжала, с его жилой из золотисто-белого металла. Ничего не произошло.
– Как правило, чтобы это сработало, нужно кого-то пронзить, – подсказала Рабониэль. – Прикоснуться к душе.
Навани рассеянно кивнула, перенастраивая опыт, камертон и линзу, а затем присмотрелась к тому, как двигался спрен в камне, откликаясь на звук. Она снова приблизила к нему острие кинжала, наблюдая за любыми переменами в поведении.
– Похоже, тебе это нравится, – заметила Рабониэль.
– Я бы больше наслаждалась, если бы мой народ был свободен, Повелительница желаний. Однако я намерена потратить время с некоторой пользой.
Защита башни, хоть и слабая, потерпела неудачу. Она не могла связаться с Каладином, услышать Сородича или придумать план, опираясь на помощь ученых. Единственный узел теперь защищал сердце Уритиру от порчи.
У Навани оставалась одна надежда: так вжиться в роль ученой, чтобы создать новое оружие. Оружие, способное убить бога.
Опыт не дал результата. Спрен не сумел выбраться из рубина, даже при помощи тона, который его призывал. Искаженный спрен был ярко-синим и выглядел как половина человека: одна рука, одна нога. Почему он продолжал проявлять себя в таком облике? Спрены пламени постоянно меняли форму и еще замечали, что за ними наблюдают. Навани прочитала несколько любопытных эссе про эту сбивающую с толку особенность.
Она взяла маленький ювелирный молоток и осторожным ударом расколола половинку рубина, позволив спрену сбежать. Он сиганул прочь, но тут же был схвачен кинжалом. Свет пробежал по лезвию, затем рубин на эфесе начал светиться. Навани убедилась, что половина спрена теперь внутри.
А если разбить вторую половину рубина и запечатать ее содержимое в том же самосвете? Взволнованная, она потянулась за камнем, но стоило его подвинуть, как кинжал скользнул по столу.
Навани застыла. Две половины спрена все еще соединены? Она ожидала, что связь прервется, как только нарушатся условия первоначального заточения. Любопытствуя, она переместила кинжал. Другая половина рубина отлетела на несколько футов к центру комнаты.
Очень далеко. Слишком далеко! Она передвинула кинжал на полфута, в то время как спаренный рубин переместился в три раза дальше. Навани смотрела на парящий рубин широко раскрытыми глазами.
Рабониэль громко запела, выглядя такой же озадаченной.
– Как? – спросила она. – Это потому, что спрен искажен?
– Возможно, – сказала Навани. – Хотя я экспериментировала с сопряженными спренами, и похоже, что искаженные ведут себя так же, как и обычные.
Она смотрела на кинжал во все глаза.
– Самосвет на кинжале больше, чем тот, в котором спрен был заточен раньше. Прежде всегда нужно было делить камень на две абсолютно равные половины, чтобы произошло сопряжение. Возможно, переместив одну половину в более крупный камень, я создала что-то новое…
– Умножение силы? – предположила Рабониэль. – Теперь мы, переместив большой камень на короткое расстояние, заставляем маленький преодолеть очень большое?
– Энергия при этом сохраняется, если как следует истолковать законы фабриальной механики, – проговорила Навани. – Тратится больше света, и переместить большой камень сложнее, чем маленький. Но, шквал… какие из этого следуют выводы…
– Запиши, – сказала Рабониэль. – Запиши свои наблюдения. Я сделаю то же самое.
– Зачем?
– Ритм войны, Навани, – сказала Рабониэль, словно это было исчерпывающим объяснением. – Сделай, как я говорю. И продолжай свои эксперименты.
– Обязательно, – ответила бывшая королева. – Но, Повелительница желаний, я столкнулась с еще одной проблемой. Мне нужен способ, позволяющий измерить силу буресвета в камне.
Рабониэль не стала расспрашивать зачем.
– Для этого у нас есть песок.
– Песок?
– Он черный от природы, но становится белым в присутствии буресвета. Поэтому его можно использовать для измерения Инвеституры: чем мощнее источник энергии поблизости, тем быстрее меняется песок. Я принесу тебе немного. – Она громко запела. – Это потрясающе, Навани. Не думаю, что я когда-либо встречала столь талантливого ученого.
– Я не… – начала Навани, а потом осеклась и, помолчав, сказала: – Благодарю.

85. Даббид

И зачем мне вспоминать? 

Даббид всю жизнь был другим.
Именно так про него говорила мать: другой. Ему нравилось это слово. В нем не было притворства. Что-то в Даббиде действительно было другим. Он начал говорить в шесть. А складывать в уме не мог до сих пор. Он выполнял инструкции, но, если они оказывались слишком длинными, забывал этапы.
Он был другим.
Лекари не смогли найти причину. Они сказали, некоторые люди просто другие. Он всегда будет таким. Повитуха, узнав позже про него, сказала, что при рождении пуповина была обернута вокруг его шеи. Может быть, все дело в этом.
В детстве Даббид пытался накинуть себе на шею веревку, чтобы узнать, каково это. Он не спрыгнул с уступа. Другой конец ни к чему не привязал. Он не пытался умереть. Он просто немного затянул ее, чтобы узнать, что чувствовал младенцем.
Кто-то увидел, все запаниковали. Называли его глупцом. Год за годом отбирали у него все веревки. Думали, он слишком глуп и не понимает, что может себе навредить. Даббид часто попадал в неприятности. Делал то, что другие не стали бы делать. Не понимал, что люди запаникуют. Ему приходилось соблюдать осторожность, чтобы не пугать обычных людей. Им нравилось его бояться. Он не знал почему. Он был другим. Но не страшным.
Все стало еще хуже, когда умерла его мать. В тот день люди стали еще злее. Это была не его вина. Его там даже не было. Но внезапно все стали злее. Он оказался на войне, служа светлоглазому. Он стирал одежду.
Когда у жены этого человека родился темноглазый ребенок, все рассердились на Даббида. Он объяснил, что они ошибаются. Все иногда ошибались.
Только много позже он понял, что светледи солгала. Чтобы наказали не ее тайного любовника, а кого-то другого. Он мог многое понять, если хватало времени подумать. Иной раз ему везло.
Кончилось тем, что он стал наводить мосты. Даббид мало что помнил из того времени. Он потерял счет дням. Тогда он почти не разговаривал. Он был сбит с толку. Он был напуган. Он был зол. Но он скрывал от людей свою злость. Люди пугались и причиняли ему боль, когда он злился.
Он сделал свою работу, с каждым днем все больше пугаясь, уверенный, что скоро умрет. На самом деле он полагал, что уже мертв. Поэтому, когда один из всадников Садеаса чуть не затоптал его, толкнул и швырнул на землю со сломанной рукой, он свернулся калачиком и стал ждать смерти.
Затем… Каладин. Каладин Благословенный Бурей. Его не волновало, что Даббид другой. Ему было все равно, что Даббид сдался. Каладин вытащил его из Преисподней и дал новую семью.
Даббид не мог точно вспомнить, когда он начал выходить из боевого шока. Он никогда по-настоящему не избавился от этого недуга. Разве он мог? Хлопки были похожи на щелканье тетивы. Шаги походили на цокот копыт. А если он слышал пение, то вспоминал паршенди и снова оказывался… там. Умирал.
Однако ему все-таки становилось лучше. Где-то по ходу дела он начал чувствовать себя прежним. За исключением того, что у него появилась новая семья. У него были друзья.
И никто из них не знал, что он другой.
Ну, они думали, что он другой в ином смысле. Они думали, что он пострадал в битве, как и все. Он был… одним из них. Они не знали о его особенном уме. О том, каким он родился.
Ему не нравилось, когда люди называли его глупым. Люди называли друг друга глупцами, когда совершали ошибки. Даббид не был ошибкой. Он мог ошибаться. Тогда он был глуп. Но не всегда. Он не мог думать быстро, как другие. Но это делало его иным, а не глупым. Глупость – то, что можно выбрать.
В прошлом люди понимали, что он другой, стоило Даббиду что-то сказать. Он постиг это, меняя одну работу на другую после смерти матери. Стоило сказать хоть слово, все понимали. И поэтому… с Четвертым мостом… он просто решил молчать.
Тогда они ничего не узнают. Не поймут, что он другой. Он будет просто членом Четвертого моста.
Потом все начали получать спренов. Кроме него. А дальше башня заговорила с ним. И… он все еще не понимал, сделал ли что-то глупое. Но пойти к Рлайну было не так уж глупо. Он был в этом уверен.
Поэтому сегодня Даббид старался не думать о своих ошибках. О том, что, будь он сильнее, мог бы помочь Каладину сражаться. О том, как лгал остальным, притворяясь, что разучился говорить. Он попытался сосредоточиться на том, чем может помочь.
Он повел Рлайна по туннелям. Пару раз они встречались с певцами. Рлайн говорил спокойным ритмичным голосом, и певцы не обращали на него внимания. Они поднимались все выше и выше, и Даббид показал потайную лестницу. Они прокрались мимо патрулей на шестом этаже.
Все выше и выше. Сердце Даббида бешено колотилось. Как тревожно! Встретит ли их Крадунья, как обещала? Крадунья знала башню лучше, чем они. Она сказала, что справится сама. А если убежит?
Когда они добрались до места встречи на десятом этаже, Крадунья уже ждала их. Она сидела на земле и ела карри с хлебом.
– Где ты это взяла? – спросила Рлайн.
– Сплавленные. – она взмахнула рукой. – Забавно. Им нужно есть. Значит, по-большому они тоже ходят?
– Наверное, – неодобрительно произнес Рлайн.
– Ой, прям пяткой по причиндалам… – захихикала Крадунья. – Ты бессмертный и можешь прожить века. Умеешь летать, проходить сквозь камень и все такое прочее. Но отливать тебе все равно приходится, как и остальным.
– Не вижу смысла в этом разговоре, – сказал Рлайн. – Поторопись. Нам нужно добраться до Каладина.
Она демонстративно закатила глаза, потом встала и протянула Даббиду лепешку. Он кивнул в знак благодарности и отложил ее на потом.
– Когда ты начал говорить? – спросила его Крадунья.
– Мне было шесть. Мама так сказала.
– Да нет, я… – она взмахнула рукой, указывая на него.
Даббид покраснел и уставился себе под ноги.
– Давно. Просто не хотел.
– Говорить не хотел? Со мной такого ни разу не случалось. Ну, разве что в тот день, когда я съела ужин королевы, но его же оставили без присмотра, понимаешь? Она его не спрятала, а зря. Это ее вина, сказала я ей, все равно что бросить меч там, где ребенок может наступить на него и порезать себе ногу или что-то в этом роде.
– Может, пойдем? – резко спросил Рлайн.
Остаток пути Даббид вел их за собой. Теперь он еще сильнее беспокоился. Неужели опоздал? Неужели Каладин умер, пока его не было? Неужели он слишком медлительный, чтобы помочь? Слишком другой, чтобы быстрее сообразить, как следует поступать?
Даббид повел их на одиннадцатый этаж, но дверь перестала работать. Прошло слишком много времени с тех пор, как Каладин ее зарядил. Однако у них была Крадунья, и, когда она прижала руку к камню, дверь открылась.
Там пахло потом и кровью. Даббид поспешил мимо Тефта к Каладину. Он лежал на полу, под одеялом. Бился в конвульсиях. Живой.
Все еще живой.
– Шквал… – проговорила Крадунья, шагнув вперед.
Лицо Каладина покрылось потом. Тихо рыча сквозь стиснутые зубы, он крепко жмурился и судорожно дергался под одеялом. Даббид разрезал его рубашку, чтобы осмотреть раны. Весь бок был в струпьях. Воспаление распространилось по коже ярко-красным пятном, на котором копошились маленькие спрены гниения.
Крадунья отпрянула, обхватив себя руками:
– Шквал!
– Я… никогда не видел такой лихорадки, – сказал Рлайн, возвышаясь над ними. Знал ли он, насколько грандиозным кажется в боеформе? – А ты?
Крадунья покачала головой.
– Пожалуйста, – взмолился Даббид. – Пожалуйста, помоги.
Девочка протянула руку ладонью вперед и вспыхнула. Буресвет заструился от ее кожи, как белый дым. Она опустилась на колени и сперва отшатнулась, когда Каладин снова начал дергаться, затем ринулась вперед и прижала ладонь к его груди.
Краснота тут же отступила, и спрены гниения убежали, как будто не могли вынести прикосновения Крадуньи. Каладин дугой выгнул спину. Ему больно!
Затем он рухнул на одеяло. Крадунья прижала другую руку к его боку, и рана продолжила заживать, краснота отступала. Девочка нахмурилась и прикусила губу. Даббид тоже прикусил. А вдруг это поможет?
Крадунья вложила в Каладина столько буресвета, что он сам начал светиться. Когда девочка выпрямилась, струпья соскользнули с его бока – под ними оказалась гладкая кожа.
– Тяжело… – прошептала гранетанцовщица. – Даже тяжелее, чем когда я спасла Гокса. – Она вытерла лоб. – Я вся вспотела.
– Спасибо. – Даббид схватил ее за руку.
– Фу, – сказала Крадунья.
Ой! Это была та самая рука, которой она только что вытирала пот.
– Спасибо! – повторил он.
Девочка пожала плечами:
– Моя круть – моя скользкость – больше не действует. А исцеление действует. Интересно, почему?
Рлайн пошел закрыть дверь. Даббид попытался устроить Каладина поудобнее, скомкав одеяло, чтобы сделать подушку. Его друг все еще был без сознания, но теперь мирно спал.
– У меня много вопросов, Даббид, – начал Рлайн. – Во-первых, почему ты молчал, если можешь говорить?
– Я…
– Если хочет, то пусть молчит, – вмешалась Крадунья.
Она уже нашла их пайки и принялась за еду. Ого!
– Он из Четвертого моста, – возразил Рлайн. – Мы семья. В семье друг другу не врут.
– Извини, – тихонько проговорил Даббид. – Я просто… не хотел, чтобы вы узнали, что я… другой.
– Мы все разные, – сказал Рлайн, скрестив руки.
Шквал, он был так страшен в панцирных доспехах.
– Я совсем другой. Я… я родился другим.
– Ты хочешь сказать, родился… ну, знаешь… идиотом? – спросил Рлайн.
Даббид поморщился. Он ненавидел это слово, хотя Рлайн и не произносил его с ненавистью. Для него это было всего лишь слово.
– Он тронутый, – сказала Крадунья. – Я знала на улице много таких ребят. У них котелок варит иначе. Случается.
– Случается, – согласился Даббид. – Вот со мной случилось. Но вы не знали. И потому не могли относиться ко мне так, будто я… неправильный. Ты ведь знаешь, что значит быть совсем другим, – верно, Рлайн?
– Думаю, да, – сказал слушатель. – Но ты не должен скрывать, кто ты.
– Я исправлюсь, – пообещал Даббид, – когда получу спрена. Стану Сияющим и исцелюсь, потому что мой мозг не должен быть таким. Мне сделали больно после рождения. Так сказала башня.
– Башня? – переспросил Рлайн.
– Башня может говорить, – подтвердила Крадунья. – Она спрен.
– И спрен обещал исцелить тебя, Даббид?
Тот кивнул. Хотя и не было сказано так много слов. А вдруг… башня солгала?
Королеве не нравилось, как он пробирается в разные места, выполняя задания для Сородича. Может быть, ему следует не быть таким доверчивым. Даже относительно спренов.
Но когда-нибудь… когда он будет Сияющим…
Рлайн достал чистые одеяла для Каладина. Даббид постирал их раньше, потому что хотел чем-то заняться. Они освободили Каладина от потных, затем завернули его в…
– Что, клянусь Преисподней, вы делаете? – раздался позади них грубый голос.
Даббид замер. Потом медленно повернулся. Крадунья примостилась на краю полки Тефта и рассеянно жевала паек – душезаклятое зерно, обработанное и спрессованное. Она отдернула сияющую от буресвета руку от обнаженной ступни Тефта.
Тефт, в свою очередь, приподнялся, чтобы сесть.
Тефт проснулся!
Даббид вскрикнул и вскочил. Рлайн просто начал напевать, как делал иногда.
– Что такое? – спросила Крадунья. – Или вонючку мне не надо было исцелять?
– Вонючка? – спросил Тефт, заглядывая под одеяло. – Где, клянусь бурей, моя одежда? Что со мной приключилось? Мы ведь были в таверне? Шквал, моя голова…
– Ты можешь будить Сияющих? – Рлайн бросился к Крадунье и схватил ее за руки. – Почему ты ничего не сказала?
– Э-э? Послушай, панцирная башка, вообще-то, я сидела в шквальной клетке. Мой спрен исчез – сказал, что попытается привести помощь, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. Бьюсь об заклад, он присоединился к Приносящим пустоту, шквал бы побрал этого изменщика. Я не знаю, что стряслось в башне. Что не так с остальными?
– В клетке? – повторил Тефт. – Почему? И где моя шквальная одежда?
– Мне нужно многое объяснить, Тефт, – сказал Рлайн. – Башня занята врагом и…
Он замолчал и нахмурился, взглянув на Каладина.
А Каладин… Каладин зашевелился! Все замолчали. Даже Тефт.
Каладин моргнул и открыл глаза. Напрягся, потом увидел Рлайна и Даббида и расслабился, перевел дух.
– Это сон? – прошептал он. – Или я наконец проснулся?
– Ты проснулся, Кэл, – сказал Рлайн, опускаясь на колени и беря Каладина за плечо. – Славьтесь, чистейшие тоны. Ты проснулся. Сработало.
Даббид отступил назад, когда Тефт что-то сказал, заставив Каладина сесть, а затем радостно рассмеяться. Сработало!
Даббид не был Сияющим. Он не был храбрым. Он не был умным. Но сегодня он не был глупым.
Однажды Каладин вытащил Даббида из самой Преисподней. Было приятно отплатить ему за этот героический поступок собственным маленьким подвигом.

86. Песни рассветов

Полтора года назад

По мере того как шла война с человеками, Венли все больше убеждалась, что приняла правильное решение.
Как мог ее народ после многих поколений застоя надеяться на то, что сумеет постоять за себя в этом мире? Если последние сообщения были правдой, у людей снова появились связыватели потоков – как те, из песен! Улим был прав. Надвигалась еще большая война. Люди Венли должны быть готовы.
Венли стояла со скрещенными на груди руками, настроенная на ритм уверенности, и наблюдала, как отряд слушателей возвращается из набега. Эшонай и ее воины одержали победу и принесли с собой большое светсердце. Эшонай сама доставила его Деншилу, главе их хозяйства.
Ее воины не выглядели победителями – окровавленные, раненые. Древнее оружие оттягивало им руки, словно к нему прицепился спрен земли. Многие солдаты шли поодиночке. Боевые пары, потерявшие члена.
Венли наблюдала за ними со скрытым ликованием. Конечно, они близки к тому, чтобы сломаться. Если бы она могла дать им форму власти… приняли бы они ее? Венли вспомнила свою нерешительность и слабость, когда несколько лет назад вступала на этот путь. Тогда она была еще совсем юной, хотя и совершеннолетней. Теперь она по-настоящему повзрослела и смотрела на мир взглядом опытной слушательницы.
Она повернулась и пошла по переулку древнего города, минуя высокие, покрытые кремной глиной стены, похожие на природные скалистые гребни. Чтобы добраться до обработанного камня в их сердцевине, пришлось бы хорошо потрудиться с осколочным клинком в руках.
Венли срезала путь, и ей пришлось дожидаться, пока Деншил пройдет мимо с самосветом. Он был тощим даже в трудоформе, его кожу украшал черно-красный узор, похожий на настоящий мрамор с его грубыми неровностями. Увидев Венли, он вздрогнул.
– Что ты делаешь? – прошипел он, когда она приблизилась и пошла рядом.
– Веду себя естественно, – ответила Венли. – Я глава наших ученых. Для меня нормально посещать наших фермеров и проверять, как продвигается работа.
Он все еще нервничал, но, по крайней мере, настроился на ритм мира, пока они шли. Это не имело значения. На улицах им встречалось мало слушателей. Все, кто не был абсолютно необходим для работы на полях, ухода за ранеными и больными и прочих важнейших занятий, присоединились к Эшонай.
Какая ирония – самые храбрые слушатели, которые наверняка стали бы сопротивляться Венли, когда она принесет своему народу буреформу, – каждый день сражались на передовой и умирали. Каждый труп становился для Венли ступенькой к ее цели.
Она перестала притворяться, что дело только в попытках защитить свой народ. Она познала себя, обрела уверенность – и поняла, чего действительно хочет. Истинной свободы, с возможностью убедиться, что ей никогда не придется зависеть от кого-то еще, слушателя или спрена. Истинная свобода не может существовать, пока кто-то другой имеет над тобой власть.
Так что да, ее работа заключалась в том, чтобы помогать своим людям, отчасти. Но в глубине души – там, где зарождались ритмы, – Венли пообещала себе, что именно она получит наибольшую свободу.
– Как продвигается работа? – спросила Венли в ритме доверия.
Ритм Деншила снова сменился на беспокойство. Глупый фермер. Хоть бы он их не выдал.
– Остальные верят мне, – тихо сказал он, – как и должны. Я же им на самом деле не вру. Если огранить светсердца, как это делают люди, они удержат больше буресвета. Но я не упоминаю о кусочках, которые отсек, прежде чем доставить граненый камень в поля…
– А сколько ты сэкономил?
– Несколько сотен обломков.
– Мне нужно больше.
Он откровенно настроился на раздражение:
– Больше? На какой безумный ритм ты настроилась?
– Нам нужно по одному на каждого слушателя в городе.
– Я не могу. Если ты…
– Можешь, – перебила Венли в ритме упрека. – И сделаешь. Отсекай от камней побольше. Для полей не нужны слишком крупные самосветы.
– А если мы из-за этого умрем с голоду? Самосветы ломаются, когда им поёшь. Запас рано или поздно закончится.
– Мы не проживем достаточно долго, чтобы умереть с голоду, Деншил. Если сюда доберутся человеки… Если они найдут твоих детей и заберут их песни…
Мален немедленно настроился на ритм тоски. В эти дни у слушателей оставалось мало детей. Большинство из них несколько лет назад прекратили принимать бракоформу, и они никогда не были такими плодовитыми, как человеки.
– Подумай, как ты мог бы добиться лучшего результата, – сказала Венли. – Ради детей, Деншил. Ради твоей дочери.
– Надо рассказать об этом Пятерке.
– Расскажем. Сам увидишь, как я приду к ним с этим предложением. Все будет сделано по правилам – просто мы с тобой должны как следует подготовиться.
Он кивнул, и Венли позволила ему поспешить вперед, к древнему зданию, где он практиковался в огранке драгоценных камней – искусству, которому научил его Улим.
«Ух ты, кого ветром принесло», – подумала она, заметив красный огонек, светящийся внутри старого заброшенного здания. Пришлось вырезать окно, чтобы попасть внутрь. Она приблизилась, и на подоконник ступил Улим – невидимый для всех, кроме избранных.
– Ты очень хорошо научилась лгать, – сказал он в ритме раболепства.
– Да, – ответила она. – Мы готовы?
– Почти. Я чувствую бурю с другой стороны. Думаю, она уже почти здесь.
– «Думаешь»?
– Я не могу заглянуть в Шейдсмар, – огрызнулся он в ритме насмешки.
Она не совсем понимала его объяснения происходящего. Но знала, что в Шейдсмаре собирается буря. На самом деле буря нарастала в течение многих поколений – делалась все яростнее, все интенсивнее. Она преграждала путь к Преисподней.
Из этой стихии и явился Улим. В ней обитали тысячи спренов бури. Они были безмозглыми существами, вроде спренов ветра или спренов пламени.
Венли должна была найти способ переправить этих спренов бури в свой мир и захватить их. С этой целью древний бог всех богов – существо по имени Вражда – отделил от бурлящей стихии крупную часть. Эта буря была его силой, его сущностью. На протяжении мучительно долгих месяцев он подтаскивал ее к этому месту, незримо. И она прибыла. В некотором роде. Осталось совсем чуть-чуть.
– А что случится, – с любопытством спросила Венли, – когда моя буря явится в этот мир?
– Твоя буря?
– Я та, кто призывает ее, спрен. Она моя.
– Конечно, конечно, – заторопился Улим, чересчур бурно жестикулируя.
За последние несколько лет он стал подобострастным – и любил притворяться, что не предавал ее в холинарском дворце.
– Когда придет эта буря, ты будешь служить мне, – сказала Венли.
– Я и так служу тебе.
– Едва ли. Обещай, что станешь моим слугой.
– Обещаю, Венли. Но сперва мы должны переправить сюда спренов бури. И убедить слушателей принять новые формы.
– Со вторым проблем не будет.
– Ты слишком в этом уверена, – заметил спрен. – Не забудь, они убили короля алети, чтобы предотвратить подобное. Предатели!
Он зациклился на этой идее, хотя сам нашептал, где найти раба с Клинком Чести, и согласился помочь начать войну, чтобы довести ее народ до отчаяния. При всем этом он не мог перестать мыслить так же, как сами слушатели. Улим узнал о разговоре Эшонай с королем Гавиларом лишь несколько недель спустя, и он был в ярости. Как посмели слушатели сделать именно то, что он хотел, но не по той причине!
Глупый маленький спрен. Венли настроилась на ритм скепсиса – и почти почувствовала что-то другое, превосходящее. Лучший ритм. Недосягаемый, но такой близкий.
– Меньше думай об этом, – велела она. – А больше – о своих обязанностях.
– Да, Венли, – проворковал он в ритме раболепия. – Ты будешь поражена силой, которую получишь от буреформы. А мощная буря, которую ты призовешь? Мир такой еще не видал! Грубая сила Вражды, дующая в неверном направлении. Она принесет человекам разруху, сломит их и позволит легко завоевать. Тебе останется лишь взойти на престол, Венли.
– Хватит, – рявкнула она, – не перестарайся. Улим, я давно уже не то дитя, которое ты обнаружил, когда попал сюда. Делай свою работу и перемести бурю куда следует. А я поймаю спренов бури.
– Но как?
Это что еще за вопросы?
– Они же… спрены стихии, верно?
– Ну, этой конкретной бури, – ответил Улим. – В прошлом они в основном существовали внутри светсердец. Вражда непосредственно благословлял певцов, делая их своего рода королевской семьей. Им было несвойственно бродяжничать.
Королевская семья? Ей понравилось, как это прозвучало. Она улыбнулась, представив, как Эшонай будет вести себя по отношению к ней тогда.
– Мои ученые полны уверенности, – сказала Венли. – Судя по тому, что ты им рассказал, и по экспериментам, которые мы проводили с другими видами спренов, мы думаем, что если соберем небольшую коллекцию спренов бури в самосветах, то другим будет легче присоединиться.
– Но нам нужно начальное семя! – сказал Улим. – Как ты его добудешь?
Она кивнула в небо, где ее воображение породило спрена славы. Огромный блестящий шар с крыльями по бокам.
– Вот эти появляются, когда мы правильно мыслим. Правильно чувствуем. Так что же приведет сюда спренов бури?
– Шквал… – проговорил Улим. – А это может сработать. Стоит попробовать.
Придется экспериментировать. Даже с его помощью потребовалось несколько попыток, чтобы вычислить шустроформу – и это была относительно легкая задача. И все же Венли была довольна прогрессом. Да, все заняло гораздо больше времени, чем она ожидала. Но за эти годы она стала такой, как сейчас. Уверенной, какой никогда не была в молодости.
Она повернулась, чтобы пойти туда, где ее ученые изучали песни, записанные с помощью придуманного ею алфавита. К несчастью, вскоре она заметила высокую фигуру в доспехах, направляющуюся в ее сторону. Венли тут же свернула на боковую дорогу, но Эшонай окликнула ее. Венли настроилась на ритм раздражения. Эшонай последует за ней, если она поспешит, поэтому она замедлила шаг и обернулась.
Сестра Венли выглядела так странно в доспехах. Они… Ну, они ей шли. Они сверхъестественным образом подстраивались под ее форму, освобождая место для панциря, облекая фигуру, но дело было не только в этом. Венли казалось, что некоторые из боеформ притворяются – их лица не соответствовали облику. Только не Эшонай. Эшонай выглядела воительницей, с широкой шеей, мощной челюстью и огромными ручищами.
Венли пожалела, что уговорила Эшонай навестить бывшего осколочника. Она не ожидала, что спустя годы будет чувствовать себя карлицей рядом с сестрой. Хотя многое в жизни Венли теперь вызывало зависть – у нее было положение, друзья и ответственность, – в глубине души ей хотелось, чтобы все это пришло к ней без одновременного возвышения сестры.
– Что? – раздраженно спросила Венли. – У меня сегодня много работы, Эшонай, и я…
– Мама, – сказала Эшонай.
Венли немедленно настроилась на ритм ужасов.
– Что с ней? Что случилось?
Эшонай настроилась на ритм решимости и тихо повела Венли к дому их матери на окраине города. Небольшое строение, уединенное, с большим участком для садоводческих работ.
Их матери не было в саду, где она обычно возилась со своим сланцекорником. Она лежала на жесткой койке, голова ее была забинтована. Одна из ученых Венли – Микаим, их лекарь, – отошла от койки.
– Неплохо, – сказала она. – Раны на голове выглядят жутко, но это всего лишь царапины. Больше всего меня беспокоит то, как она перепугалась. Я дала ей кое-что, чтобы она заснула.
Венли запела в ритме одобрения, и Микаим ушла. Эшонай стояла напротив Венли над койкой, держа шлем под мышкой, и какое-то время они вдвоем пели в ритме потерь. Редкий момент, когда они слышали один и тот же ритм.
– Знаешь, что случилось? – наконец спросила Венли.
– Ее нашли бродящей на внешних плато. Она была испугана, как маленький ребенок. Поначалу не откликнулась на свое имя, хотя к тому времени, как добралась домой, достаточно пришла в себя, чтобы начать отвечать на вопросы о своем детстве. Она не вспомнила, как поранилась.
Венли глубоко вздохнула и прислушалась к навязчивому ритму потерь, исступленному и отрывистому.
– Возможно, нам придется запереть ее, – сказала Эшонай.
– Нет! – воскликнула Венли. – Никогда. Мы не можем так поступить с ней, Эшонай. Тюремное заключение в довершение ее болезни?
Эшонай настроилась на ритм примирения и села на пол, ее осколочный доспех сопроводил это движение тихим скрежетом.
– Ты, конечно, права. Ей нужно позволить видеть небо, смотреть на горизонт. Может быть, мы найдем ей слугу. Кого-то, кто будет присматривать за ней.
– Ее нужно устроить со всеми удобствами, – сказала Венли, неподвижно стоя возле койки.
Ей в самом деле следовало отправляться к своим ученым.
Эшонай прислонилась к стене – осторожно, поскольку была в тяжелом доспехе. Закрыла глаза и запела в ритме мира. Наигранно и чересчур громко. Она пыталась заглушить другие ритмы.
«Она больше похожа на себя, когда сидит вот так», – рассеянно подумала Венли, вспоминая, какой была Эшонай в детстве. Вспоминая сестру, которая подхватывала Венли, если той случалось поцарапать коленку, или гонялась вместе с ней за кремлецами. Эшонай всегда казалась такой… полной жизни. Как будто ее душа страстно желала вырваться из оков ущербного тела.
– Ты всегда вела меня к горизонту, – неожиданно для себя произнесла Венли. – Даже в детстве. Всегда бежала к следующему холму, чтобы посмотреть, что там на другой стороне…
– Если бы мы могли вернуться, – сказала Эшонай в ритме потерь.
– К невежеству тех дней?
– К той радости. И невинности.
– Невинность – более лживый бог, чем те, что в наших песнях, – сказала Венли, садясь рядом с сестрой. – Невинным суждено оказаться в рабстве.
Венли поняла, что устала. Она провела слишком много ночей, обдумывая планы. И будет только хуже – ей придется выходить в бурю, чтобы ловить спренов.
– Прости, что довела нас до этого, – прошептала Эшонай в ритме примирения. – Мы потеряли так много. Как далеко все зайдет? И лишь потому, что в момент напряжения я приняла поспешное решение…
– Та сфера, – сказала Венли. – Которую дал тебе король Гавилар…
Они все видели ее, а несколько месяцев спустя она погасла.
– Да. Темная сила. Он утверждал, что хочет вернуть наших богов.
Улим нервничал из-за сферы Гавилара. Маленький спрен сказал, что Гавилар не работал ни с ним, ни с кем-либо из агентов Вражды – более того, был настроен в их адрес неприязненно. Так что Улим понятия не имел, откуда у него свет Вражды.
– Может быть, – сказала Венли, – если люди хотят связаться с нашими богами, нам тоже следует изучить этот вариант. А вдруг что-то в наших песнях…
– Прекрати, – упрекнула Эшонай. – Венли, что ты говоришь? Ты лучше других должна понимать всю глупость таких слов.
«Я так и осталась для тебя дурочкой, не так ли?»
Венли настроилась на ритм раздражения. Увы, это была новая Эшонай. Не тот ребенок, который поощрял ее, а взрослая, которая сдерживала и высмеивала.
– Спой со мной, – попросила Эшонай. – Об ужасных и великих временах…
– Пожалуйста, не превращай это в очередную лекцию, Эшонай, – отрезала Венли. – Просто… перестань, ладно?
Эшонай замолчала, потом запела в ритме примирения. Некоторое время они сидели вдвоем, свет снаружи тускнел по мере того, как солнце клонилось к горизонту. Венли поймала себя на том, что тоже напевает в ритме примирения. Она исследовала ритм и отыскала дополнительный тон, пытаясь снова – на короткое мгновение – звучать в гармонии со своей сестрой.
Эшонай сменила ритм на тоску, и Венли последовала ее примеру. А потом она сама осторожно перешла на ритм радости. На этот раз Эшонай последовала за ней. У них стала получаться песня, и Венли ее запела. Прошло… много лет с тех пор, как она практиковалась петь. Она давно перестала думать о себе как об ученице хранительницы песен; теперь, когда они объединили семьи, поддержанием традиций могли заниматься другие.
Но она все еще помнила песни. Это была Песня Рассветов. Обучающая, предназначенная для подготовки малыша к более сложным ритмам и песням. Было что-то приятное в простой песне, которую можно было хорошо спеть. Ее можно было усложнить на свой лад. И можно было ощутить душу песни, не думая о пропущенных словах или фальшивых нотах.
Она допела до конца и замолчала; голос Эшонай постепенно затих. Снаружи сгустились сумерки. Совершенно неподходящее время для Песни Рассветов. Тем не менее Венли была рада, что все так славно получилось.
– Спасибо, – сказала Эшонай. – За все, что ты делаешь. Тебе не воздали должное за формы, которые ты нам подарила. Без боеформы у нас не было бы ни единого шанса противостоять человекам. Скорее всего, мы уже были бы их рабами.
– Я… – Венли попыталась настроиться на уверенность, но ритм ускользнул от нее. – Раз вы с Демидом знаете, что я сделала, пренебрежение других можно и перетерпеть.
– Как думаешь, ты могла бы найти мне другую форму? – спросила Эшонай. – Форму, которая позволила бы говорить лучше, более дипломатично? Я могла бы пойти к человекам и объяснить, что произошло. Может быть, мне удалось бы встретиться с Далинаром Холином. Я чувствую, что… он может меня выслушать, если я найду его. Если бы только язык слушался меня. Они не знают ритмов, и им так трудно все объяснить…
– Я попытаюсь, – сказала Венли и поняла, что слышит ритм мольбы.
Почему? Она же на него не настраивалась.
– Тогда, может быть, я смогу объясниться и с тобой, – тихо сказал Эшонай, поникнув от усталости. – И при этом не будет казаться, что я читаю нотации. Ты бы поняла, что я на самом деле чувствую. Мама бы поняла, что я не пытаюсь убежать. Я просто хочу увидеть…
– Когда-нибудь ты это увидишь, – пообещала Венли. – Ты увидишь весь мир. Каждый яркий цвет. Каждый край и каждый народ. Услышишь каждый поющий ветер.
Эшонай не ответила.
– Я… я делала вещи, которые тебе могут не понравиться, – прошептала Венли. – Я должна рассказать. Но ты объяснишь, что мои поступки неправильны, а ты всегда права. Это часть того, что я ненавижу в тебе.
Но ее сестра уже задремала. Жесткий осколочный доспех удерживал Эшонай в сидячем положении; она тихо и равномерно дышала. Венли поднялась на ноги и вышла.
В ту ночь она впервые отправилась охотиться на спренов бури.

87. Суд обличителей

Может, вспомнив свою жизнь, я бы обрел былую уверенность. Может, я перестал бы колебаться, пытаясь принять простейшее из решений. 

К началу суда над Адолином погода заметно улучшилась. Спрены чести, которые встречались ему по пути, были разговорчивее обычного и ступали бодрее, стремясь к Форуму на южной плоскости Стойкой Прямоты.
Он не чувствовал погоды, а вот Купаж говорила, что это похоже на слабый барабанный бой в глубине ее сознания, бодрый и воодушевляющий. И действительно, его наставница казалась разговорчивее обычного.
Он нервничал сильнее, чем на первой ранговой дуэли, и был подготовлен куда хуже. Юридические термины, стратегии, даже нюансы его политической подготовки – все казалось далеким, когда он спускался по ступеням амфитеатра. Как и опасалась Купаж, трибуны оказались забиты. Среди спренов чести выделялись одетые в мундиры или другие официальные наряды и облаченные в нечто свободное и струящееся, со шлейфами, которые волочились по следам. Вторые казались более свободолюбивыми. Может быть, их присутствие в толпе зрителей сыграет на руку Адолину.
Купаж сказала, что настроение зрителей – это очень важно. Верховный судья, скорее всего, прислушается к публике и рассудит соответственно. Адолин пожалел, что никто не объяснил ему раньше, насколько непостоянным будет арбитр. Впрочем, из этого можно извлечь пользу: Адолин решил сыграть на непредсказуемости Келека. Спрены чести в основном были изначально настроены против него.
Они не освистали Адолина, когда он вышел на арену; для такого обитатели Стойкой Прямоты слишком уважали этикет. Они просто замолчали. Слева от себя Адолин увидел Шаллан, а рядом с ней сидел Узор. Она погрозила кулаком, и у него сложилось впечатление, что в этот миг его жена была Сияющей.
Келек восседал на подобии трона, перед которым имелся стол; и то и другое было встроено в трибуны. Вестник выглядел внушительно, и Адолин невольно вспомнил, что этому человеку, несмотря на все странности в поведении, тысячи лет. Возможно, он поймет.
– Ну ладно, ладно, – объявил Келек. – Человек, поднимись на подиум и стой там, пока этот спектакль не закончится и мы не сможем тебя казнить.
– Пресвятой владыка, – вмешался спрен, сидевший рядом. – Мы не казним людей.
– А что же с ним делать? – удивился Келек. – У вас нет тюрем, и я сомневаюсь, что он будет страдать, если вы его просто выгоните. Провалиться мне на месте, если половина присутствующих не сочла бы бегство отсюда наградой!
– Мы строим настоящую камеру, – сказал спрен, устремив взгляд на Адолина. – Чтобы он прожил долгие годы и его можно было выставлять на всеобщее обозрение.
«Замечательно», – подумал Адолин, выходя на возвышение посреди арены.
Впрочем, вероятность неудачи изначально влекла за собой последствия, превосходящие ценность его жизни. Сияющие были необходимы для продолжения войны, а Сияющим требовались спрены. Если Адолин проиграет, тысячи солдат погибнут, не имея надлежащей поддержки.
Он обязан стоять здесь с высоко поднятой головой, излучая уверенность, и в конечном итоге победить. А как – это уже другой вопрос.
Адолин окинул взглядом толпу. По прогнозам Купаж, сегодня будет худший из трех дней. Обличители выступят против него. А вот завтра он сможет нанести ответный удар.
– Ну хорошо, – сказал Келек. – Секейр, я полагаю, ты должен изложить процедуру разбирательства?
Бородатый старейшина встал:
– Вы правы, достопочтенный.
– Давай быстрее, – приказал Келек.
Адолин позволил себе слегка насладиться тем, как оскорбленно Секейр воспринял это предписание. Спрен чести, вероятно, собирался произнести речь.
– Как пожелаете, достопочтенный, – проговорил Секейр. – Сегодня мы начинаем суд, как того требует этот человек, Адолин Холин. Наша цель – определить, может ли он нести грехи Отступничества, события, в ходе которого люди убили своих спренов. Поскольку оно имело место, чего никто не оспаривает, мы должны просто доказать, что поступили мудро, когда после него решили держаться подальше от всего человечества.
– Все понятно, – сказал Келек. – Человек, тебя это устраивает?
– Не совсем так, достопочтенный, – сказал Адолин и начал вступительное слово, которое Купаж помогла ему подготовить. – Я не предлагал судить меня за грехи моих предков. Я согласился, чтобы судили меня лично. Я сказал спренам чести, что не несу ответственности за прошлые поступки человечества, и потому утверждаю, что они ведут себя бесчестно, игнорируя мольбы моего народа о помощи.
Келек потер лоб.
– Значит, мы спорим даже по поводу определений? Это не сулит ничего хорошего.
– Спорить не о чем, – возразил Секейр. – Достопочтенный, он говорит, что не желает нести ответственность за грехи своих предков, и мы должны вместо этого доказать, почему нельзя доверять конкретно ему. Но Отступничество – это и есть обоснование того, почему мы не можем доверять всем людям без исключения! Мы выдвинули условия, когда он вошел: на суде великий князь Адолин Холин будет представлять всех своих соплеменников до единого. Он об этом умалчивает, но раз ступил в нашу крепость, значит согласился с таким раскладом.
Келек хмыкнул:
– Логично. Человек, тебе придется предстать перед судом по правилам, которые разъяснил Секейр. Тем не менее я буду иметь в виду твои доводы, когда наконец приступлю к вынесению решения.
– Полагаю, я должен согласиться, – сказал Адолин.
Купаж предупреждала, чтобы он не давил.
– Итак… суд с обличителями, верно? – сказал Келек. – Я должен выслушать представленные доводы, а затем принять решение. Либо спрены чести ведут себя эгоистично, отрицая честь, и я должен приказать им идти на поле боя. А если я решу, что они поступили мудро, что люди не заслуживают доверия, – мы бросим этого человека в тюрьму в качестве примера. Так?
– Да, достопочтенный, – сказал Секейр.
– Отлично. Полагаю, у вас не было недостатка в добровольцах. Кто первый?
– Амуна, – сказал спрен чести. – Приди же и дай показания.
Из первого ряда поднялась женщина-спрен; зрители тихо зашептались. На ней была плиссированная воинская юбка и рубашка из жесткой ткани. Амуна была стройной и гибкой, а двигалась грациозно, как лист на ветру. Адолин узнал ее; это был спрен, которому пришлось отдать Майю в их первый день в Стойкой Прямоте. Время от времени он снова видел Амуну во время своих ежедневных визитов к Майе.
У двух спренов чести, сидевших рядом с ней, была рваная одежда и выцарапанные глаза, как у Майи. На сияющем лице спрена чести царапины выделялись очень отчетливо.
– Вы все меня знаете, – сказала спрен в плиссированной юбке, – поэтому я представлюсь великому князю Адолину. Я – Амуна, и мой долг – заботиться о мертвоглазых в Стойкой Прямоте. Мы к этому относимся очень серьезно.
– А как насчет тех, снаружи? – спросил Адолин.
Ему разрешили говорить во время выступления обличителей, хотя Купаж предупредила об осторожности. Если вести себя чересчур дерзко, Верховный судья может приказать заткнуть ему рот. И еще следовало обращаться к аудитории внимательно, чтобы ненароком не предложить зрителям устроить ему допрос.
– Мы… к сожалению, не можем принять всех, – призналась Амуна. – Не рассчитывали на такое количество. Но мы постарались пригласить мертвоглазых спренов чести.
– А их много? – спросил Адолин.
– Всего? Сейчас у нас в крепости около двадцати мертвоглазых спренов чести, хотя во время Отступничества в живых было около двух тысяч моих сородичей. Уцелел только один.
– Сил, – сказал Адолин.
– Древняя дочь впала в кататонию, – сказала Амуна, – и спаслась. Но все остальные спрены чести – все до единого – откликнулись на зов Сияющих во время Ложного Опустошения. Можешь ли ты понять масштабы этой трагедии, великий князь Адолин? Истребление целого вида за один день? Абсолютное изничтожение, совершенное самым близким из друзей? Мы часто сталкиваемся с мертвоглазыми, которые бесцельно бродят по пустошам или стоят на океанском мелководье. Мы приводим их сюда, даем им буресвет, заботимся как можем. Часто мы в силах сделать лишь немногое, прежде чем они будут вызваны в ваш мир, где их трупы используются для продолжения ваших жестоких убийств!
Она повернулась, указывая на двух мертвоглазых на трибунах, – и хотя она стояла лицом к Адолину, ее слова явно предназначались толпе. Толпа, а не Верховный судья, была истинным арбитром.
– По-твоему, мы должны к этому вернуться? – вопросила Амуна. – Ты утверждаешь, что твой народ не тот, каким был когда-то. Но уверен ли ты, что человечество изменилось к лучшему? Я бы сказала, наоборот! Вы грабите, убиваете и сжигаете. Вы не жалеете ни денег, ни усилий, когда вам предоставляется возможность разрушить чужую жизнь. Если древние Сияющие не заслуживали доверия, то как ты смеешь утверждать, что его заслуживаете вы?!
По толпе прокатился одобрительный ропот. Они не разразились издевательскими воплями, как сделали бы люди, – Адолин навидался такого во время дуэлей. Купаж предупредила его: не стоит слишком усердствовать с выступлениями в свою защиту, однако эти спрены, похоже, чего-то от него ждали прямо сейчас.
– Каждый человек предает свои идеалы, – сказал Адолин. – Вы правы. Я не такой благородный, каким хотел бы казаться. Но мой отец – такой. Вы же не станете отрицать, что сам Буреотец пошел на риск и связал себя узами с человеком из современной эпохи?
– Это хороший довод. – Келек подался вперед. – Буреотец – все, что у нас осталось от старого Танаваста. Я и не думал, что он снова найдет себе узокователя.
Амуна повернулась к Адолину:
– Князь Адолин, а ты знаешь, что случится, если Буреотца убьют?
Адолин помолчал, потом покачал головой.
– Мудрый ответ, – сказала Амуна. – Этого никто не знает. Нам повезло, что во время Отступничества не существовало узокователей, хотя вопрос о том, как Сородич узнал, что его связь должна закончиться раньше, остается открытым. Я могу лишь вообразить себе катастрофу, которая ждет нас, когда твой отец убьет своего спрена.
– Он этого не сделает, – сказал Адолин. – Мой отец – не простой человек.
– То же самое можно сказать обо всех Сияющих древности, – отрезала Амуна, шагнув к нему. – В итоге мне теперь приходится заботиться о тех, кто пострадал от предательства. Я слышу их безмолвную печаль, вижу их незрячую боль. Я скорее соглашусь разрушить Стойкую Прямоту до основания, чем обречь хоть одного спрена на подобную участь!
Она поклонилась Келеку, затем снова села на свое место между двумя мертвоглазыми. Они, как и прежде, сидели неподвижно, обратив лица к арене.
Адолин стиснул зубы и посмотрел на Шаллан, ища поддержки. По крайней мере, на трибунах было хоть одно дружелюбное лицо. Усилием воли он сохранил прежнюю позу – заложив руки за спину, как делал отец, когда хотел выглядеть по-командирски. На Адолине был лучший китель. Важная деталь. Буря свидетельница, в центре амфитеатра, окруженный светящимися фигурами, он чувствовал себя беззащитным. Это было хуже, чем когда он оказался на дуэльном ринге один против четырех осколочников. По крайней мере, в тот раз при нем были клинок и доспех.
Все ждали, когда Келек вызовет следующего обличителя. Вместо этого Верховный судья потратил добрых двадцать минут, строча в своем блокноте. Он был божественным существом, кем-то вроде ревнителя, возведенного в тысячную степень. Неудивительно, что он умел писать. Адолин лишь надеялся, что записи, которые делал Келек, имели отношение к процессу. Он бы не удивился, узнав, что Вестник разгадывает словесные головоломки вроде тех, которые так нравились Ясне.
В конце концов Вестник вытащил из кармана нечто ярко-зеленое и с хрустом надкусил. Кажется, это был какой-то фрукт.
– Что ж, пока все идет неплохо, – сказал Келек. – Ничего неожиданного, хотя должен сказать, что человек кое в чем прав. Не связанный правилами узокователь опасен, но Буреотец его все-таки выбрал…
– Вы же знаете, каким сумасбродным был в последнее время Буреотец, – сказала пожилая женщина-спрен, сидящая рядом с Келеком. – Его мудрости больше нельзя доверять.
– Верно, – согласился Келек. – Ну что ж, следующий обличитель.
– Следующей будет Купаж, – объявил Секейр. – Эмиссар спренов чернил в Стойкой Прямоте.
«Что?» – изумился Адолин, когда его наставница поднялась со своего места и вышла на арену. Наблюдавшие за происходящим спрены чести тихо перешептывались.
– Подождите, – сказал Адолин. – Что происходит?
– Меня попросили выступить в качестве обличителя, – проговорила она. – Чтобы у спренов, которые не являются спренами чести, был шанс поучаствовать в этом процессе.
– Но… вы же обучали меня. Разве вы не сами вызвались?
– Я хотела, чтобы вы как следует подготовились, чтобы суд был как можно справедливее. Так быть. Но моя ненависть к тому, что сделало человечье племя, все равно быть. – Она повернулась к Келеку. – Достопочтенный, я была жива, когда люди предали нас. В отличие от спренов чести, мой вид не настолько глуп, чтобы все без исключения связались с Сияющими. Половину мы потеряли, а половина наблюдала со стороны. – Она посмотрела на Адолина. – Мы знали человечество таким, каким оно было и остается. Не заслуживающим доверия. Изменчивым. Спренам трудно разорвать узы. Некоторые говорят, это невозможно. Человеки, однако, и дня не протянут, чтобы не предать какой-нибудь Идеал. Почему мы, существа с врожденной честью, удивились, когда это произошло? Люди не виноваты в том, что они непостоянны, как дождь. Вот как все быть. Им нельзя доверять, и мы сами виноваты, что поступили иначе. Никогда больше спрены и человеки не должны связываться. Это неестественно.
– Неестественно? – переспросил Адолин. – Спрены и небесные угри объединяются, чтобы летать. Спрены и большепанцирники объединяются, чтобы расти. Спрены и певцы объединяются, чтобы создавать новые формы. Это так же естественно, как смена времен года.
«И спасибо тебе, Шаллан, – подумал он, взглянув на нее, – за твой интерес к таким вещам».
– Человеки родом не из этой земли, – возразила Купаж. – Вы захватчики, и связи с вами противоречат природе. Будьте осторожны в своих словах – вы побудите нас вернуться к певцам. Они предали нас давным-давно, но масштаб их предательства несравним с человеческим. Возможно, высшие спрены поступили верно, присоединившись к войску Сплавленных.
– Вы готовы встать на их сторону? – изумился Адолин. – На сторону наших врагов?!
– Почему бы и нет? – спросила она, проходя по сцене. – Они законные наследники этой земли. Доведенные до отчаяния вашим видом, но не уступающие по разумности и логичности. Возможно, вашим сородичам было бы лучше признать их правление.
– Они служат Вражде, – сказал Адолин, заметив, что многие из спренов чести неловко ерзают на своих местах. – Да, люди бывают непостоянными. Временами мы бываем испорченными и слабыми. Но когда я вижу зло, то понимаю, с чем имею дело. Вражда – зло. Я ни за что не стану служить ему.
Купаж посмотрела на толпу, которая начала кивать в ответ на слова Адолина. Она сама слегка кивнула ему, словно признавая заработанное очко.
– Это косвенный довод, и он не имеет значения, – сказала она, поворачиваясь к Келеку. – Могу с легкостью признать, что хороших отношений между спренами чести и спренами чернил не быть. Любой это признаёт. Таким образом, ценность моего свидетельства обретает дополнительную важность. Я пережила боль и хаос Отступничества. Я видела своих возлюбленных сородичей мертвыми. Я видела, как разрушались семьи, как выжившие тонули в кровавом море боли. Спрены чести и спрены чернил – враги, но в одном едины быть. Человекам больше не следует доверять, никаких уз с ними. Если этот человек хочет принять наказание за тысячи тех, кто его избежал, я говорю – хорошо! Заприте его. Покончите с ним и со всеми, кто, подобно ему, желает повторить древнее смертоубийство.
Она посмотрела прямо на Адолина:
– Такова правда быть.
Адолин не знал, что сказать. Как от такого защититься?
– Мы не такие, как раньше, – сказал он.
– Можете гарантировать, что вы изменились? – резко спросила Купаж. – Можете дать слово? Пообещать, что больше ни один спрен не погибнет из-за уз, если таковые будут позволены?
– Конечно нет, – сказал Адолин.
– Ну, я могу: никто не умрет, если новых уз не будет. Решение очень простое.
Она повернулась и пошла на свое место.
Адолин посмотрел на Келека:
– В жизни нет ничего постоянного. Ни в чем нельзя быть уверенным. Она говорит, что без уз спрены не умрут, но кто в силах предсказать, что случится, если в мире воцарится Вражда?
– Я нахожу весьма любопытным, что она предпочла бы такую возможность, молодой человек, – сказал Келек. Он снова принялся писать в блокноте. – Но это серьезный довод против тебя, что спрен чернил готова свидетельствовать вместе со спренами чести. Весьма серьезный…
Келек откусил еще кусочек фрукта, оставив только сердцевину, которую рассеянно положил на стол перед собой.
Расстроенный Адолин заставил себя успокоиться. Процесс шел хорошо по крайней мере в одном аспекте. Спрены чести не пытались повесить на него подлинные грехи Отступников; они использовали более благородный подход, доказывая, что люди не изменились, а узы слишком рискованны.
Они с Купаж решили, что такая тактика безопаснее; Келек вполне мог прийти к выводу, что нет причин сажать его в тюрьму за то, что сделали древние. В то же время Адолин терял шанс завоевать симпатию спренов-зрителей. Какой толк от «победы» на суде, если она еще сильнее убедит спренов, что они не должны вмешиваться в конфликт?..
Адолин оглядел толпу, но увидел в основном неприязненные лица. Шквал. Неужели он действительно надеется им что-то доказать? И кто же он из десяти дурней, раз все это затеял?
«Нет, я не дурень, – сказал он себе. – Просто оптимист. Как они могут не понимать? Как они могут сидеть здесь и осуждать меня, когда люди умирают, а другие спрены сражаются?»
Точно так же, понял он, как великие князья могли столь долго играть жизнями солдат на Расколотых равнинах. И как любой человек мог отвернуться от зверства, убедив себя, что это не его дело.
Люди и спрены не отличались друг от друга. Купаж пыталась ему об этом сказать – и теперь он все понял сам.
– Третий, и последний, обличитель, – провозгласил спрен-сановник, – это Нотум, бывший капитан корабля «Путь чести».
У Адолина скрутило желудок, когда Нотум – выглядевший намного лучше, чем при последней встрече, – появился в верхней части трибун, где группа стоящих спренов чести до сих пор заслоняла его от взгляда. Адолин был потрясен. Нотуму запретили входить в Стойкую Прямоту, несмотря на раны, и он остался за стенами – впрочем, спрены чести из башни дали ему немного буресвета, чтобы помочь с исцелением. Из сообщений от Годеке Адолин знал, что в конце концов Нотум вернулся к патрулированию.
Теперь он был здесь – и в мундире, что казалось красноречивой деталью. Он также не хотел встречаться взглядом с Адолином, когда ступил на арену. Спрены могли претендовать на моральное превосходство; они утверждали, что созданы из чести. Но они также определяли для себя, что есть честь. Как и люди.
– Предложили покончить с твоим изгнанием, не так ли, Нотум? – тихо спросил Адолин. – В обмен на удар кинжалом в спину?
Нотум по-прежнему избегал его взгляда, вместо этого поклонился Келеку и достал из кармана листок бумаги.
– Меня попросили, – прочитал он, – рассказать о странном поведении этого человека и его спутников. Как многие из вас знают, я впервые столкнулся с этой группой, когда они бежали от Сплавленных в Селебранте более года назад. При помощи уловки они…
Нотум замолчал и посмотрел на Адолина.
«Ответь ему отцовским взглядом», – подумал Адолин. Суровым, от которого хочется съежиться внутри, думая обо всем, что ты сделал не так. Генеральским взглядом.
У Адолина он никогда не получался.
– Что ж, Нотум, вперед, – сказал он вместо этого. – Мы втянули тебя в неприятности. Это только справедливо – дать тебе шанс высказаться. Я не могу просить тебя ни о чем, кроме честности.
– Я… – Нотум встретился с ним взглядом.
– Продолжай.
Нотум опустил свой листок и громко сказал:
– Честь не умер, пока он живет в сердцах людей!
Адолин никогда раньше не слышал этого заявления, но спренов чести оно всполошило – они вскочили и начали кричать, кто в негодовании, кто в поддержку. Адолин отпрянул, изумленный внезапным взрывом эмоций со стороны этого бесстрастного племени.
Несколько приставов бросились на арену и потянули Нотума прочь, когда он снова проревел эти слова.
– Честь не мертв, пока он живет в сердцах людей! Честь не…
Его выволокли с арены, но суматоха продолжалась. Адолин неуверенно положил руку на меч. И чем же обернется этот бардак?
Келек съежился в своем кресле, в панике зажав уши руками. Он издал низкий жалобный стон и затрясся. Спрены чести рядом с ним призывали толпу к порядку, крича, что они причиняют боль пресвятому владыке.
Многие, казалось, были возмущены словами Нотума, но значительное число спренов подхватило его лозунг – и их вытеснили с трибун. В этом обществе таилось напряжение, которого Адолин раньше не замечал. Спрены чести не выступали единым фронтом; в самых глубоких водах Стойкой Прямоты скрывались секретные, но мощные течения, приводящие к разладу.
Приставы очистили трибуны – даже Шаллан и Узора вынудили уйти. Адолина проигнорировали. Когда все наконец успокоилось и осталось лишь несколько приставов, Адолин поднялся по ступенькам амфитеатра к престолу Верховного судьи. Келек раскинулся в кресле, как будто забыв о том, что всего несколько мгновений назад готов был сползти на пол и свернуться калачиком.
– Что это было? – спросил его Адолин.
– Хм? – отозвался Келек. – О, ничего примечательного. Старый спренский спор. Твое появление вскрыло вековой гнойник, молодой человек. Забавно, не правда ли?
– Забавно? И это все?
Келек начал насвистывать, что-то записывая в блокнот.
«Да они же все чокнутые, – подумал Адолин. – Эш так и сказала. Вот что делают с разумом тысячи лет пыток».
Возможно, лучше было не тыкать пальцем в кровоточащую рану.
– Сегодня все прошло хорошо для меня, не правда ли? – спросил Адолин.
– Хм? – сказал Келек.
– Один обличитель не смог опровергнуть мою точку зрения о моем отце, – начал перечислять Адолин. – Другой привел довод в мою пользу, указав, что переход на сторону, противоположную Сияющим, фактически означает службу Вражде. А потом Нотум поставил свою честь выше собственного благополучия. Для меня все прошло хорошо.
– Разве это важно?
– Конечно. Вот почему я здесь.
– Понятно, – сказал Келек. – Древние Сияющие предали своих спренов, убив их?
– Ну да, – сказал Адолин. – Но вопрос не в этом. Вопрос в том, можно ли винить современных людей.
Келек продолжал писать.
– Достопочтенный! – окликнул Адолин.
– Ты знаешь, сколько мне лет, молодой человек? – Келек встретил его взгляд.
В его глазах было… что-то. Глубина, которая впервые придала Вестнику совершенно нечеловеческий облик. Эти глаза выглядели бездонными дырами, пронзающими само время.
– Я, – тихо проговорил Келек, – знавал очень многих людей. Я встречался с лучшими представителями человеческого рода за все времена. Теперь они все сломлены или мертвы. Лучшие из нас неизбежно ломались. Буря свидетельница… На этот раз я сбежал, когда началось Возвращение, потому что понял, чем все закончится. Даже Тальн… даже Тальн…
– Он не сломался, – возразил Адолин.
– Впустил врага – значит сломался, – отрезал Келек. Он махнул рукой в сторону спренов чести. – Они заслуживают лучшего, чем ты, сынок. Они заслуживают лучшего, чем я! Я никогда не осуждал их за то, что они отказываются связываться узами с людьми. Как я мог? Я не сумею приказать им вернуться на эту войну, обратно в эту дыру. Сделать это значило бы… отказаться от той куцей чести, которая у меня осталась.
Адолин глубоко вздохнул. Затем кивнул.
– Я сейчас сообщил тебе, что твое дело безнадежно, – сказал Келек, возвращаясь к своим записям. – Похоже, тебя это не беспокоит.
– Ну как вам сказать, достопочтенный. Я согласился на разбирательство – пусть по настоянию Секейра на меня и пытаются взвалить грехи предков, – потому что это единственный способ поговорить со спренами чести. Может быть, вы вынесете решение не в мою пользу, но пока у меня есть возможность высказаться, этого достаточно. Если я уговорю хотя бы одного или двух спренов чести присоединиться к битве, я выиграю.
– Оптимизм… – проговорил Келек. – Надежда… Знакомые ощущения. Однако я не думаю, мой мальчик, что ты понимаешь ставки и осознаешь, во что вляпался. То, что сказала спрен чернил – о присоединении к Вражде, – на уме у многих спренов. В том числе у обитателей этой самой крепости.
Это было как удар под дых.
– Спрены чести присоединятся к врагу? – проговорил Адолин. – Тогда они ничем не лучше высших спренов!
– Действительно, я подозреваю, что неприязнь к высшим спренам – одна из причин, почему они колеблются. Спрены чести, высказывающиеся в пользу присоединения к врагу, беспокоились о том, как будет воспринято такое предложение. Но вот ты здесь, даешь им возможность предъявить свои доводы, действуя как магнит для всех, кто испытывает разочарование или ненависть. Здесь много зрителей. Если спрены чести решат присоединиться к врагу… Что ж, их примеру вскоре последуют и многие другие разновидности спренов. Осмелюсь предположить, таковых окажется немало. – Келек не поднял глаз. – Ты пришел сюда, чтобы завербовать союзников. Но я подозреваю, что ты в конечном итоге склонишь эти с трудом сбалансированные весы в направлении, противоположном желаемому.

Примерно через час после первой стадии разбирательства – этот час Шаллан провела за утешением Адолина, объятого внезапным страхом массового бегства спренов на сторону Вражды в результате его собственных действий, – она забралась на дерево.
Цепляясь за ветку у самой вершины, она потянулась еще выше. Дерево было обычное, одно из настоящих, выращенных спренами в крепости. Кора оказалась приятной на ощупь.
Шаллан помахала рукой в воздухе над кроной, но ничего особенного не почувствовала. Неужели преодолела барьер? Может, еще чуть-чуть…
Она продвинулась немного выше, затем снова подняла руку и, похоже, почувствовала что-то странное, оказавшись достаточно для этого высоко. Как будто что-то незримое потянуло ее за пальцы.
И тут ее нога соскользнула.
Миг спустя Шаллан уже падала, кувыркаясь в воздухе. Она упала не к самому основанию крепости, а просто на свою плоскость. Раздался громкий хруст, Шаллан на миг оцепенела, а потом громко застонала.
Лузинтия тут же оказалась рядом.
«Как я подозревала… – подумала Вуаль. – Она все время ошивается где-то поблизости». Спрены чести явно приставили эту особу следить за Шаллан.
– Человек! – позвала Лузинтия. – Человек, ты ранена?
Шаллан застонала, моргая. Над ней маячило бело-голубое лицо в обрамлении коротких волос.
– Ммм… – Узор сделал шаг вперед. – Быстрое моргание. Это серьезно. Она может умереть.
– Умереть?! – ахнула Лузинтия. – Я понятия не имела, что они такие хрупкие!
– Падение с большой высоты. И к тому же она ударилась головой, когда приземлилась на камни. Нехорошо, ой нехорошо.
Другие спрены чести собирались вокруг, невнятно переговариваясь. Шаллан снова застонала, затем попыталась сосредоточиться на Узоре и Лузинтии, но у нее закрывались глаза.
– Надо действовать быстро, – сказал Узор. – Очень быстро!
– Что же нам делать? – спросила Лузинтия.
– У вас здесь нет больницы?
– Конечно у нас нет больницы! – рявкнула Лузинтия. – Здесь всего пара дюжин человеков.
– Ммм… но вы не позволите им вернуться, если они уйдут, так что они по большому счету заперты в Стойкой Прямоте. Вам должно быть стыдно. Очень стыдно. Да.
«Шквал, – подумала Вуаль. – Это все, на что он способен? Как мы вообще позволили ему одурачить нас?»
– Скажи мне, что делать! – потребовала Лузинтия. – Надо отнести ее к гранетанцору?
– Это займет слишком много времени. Она умрет. Бедный человек, которого я очень люблю. Для нее будет трагично умереть здесь, в средоточии власти и могущества спренов чести. Если, конечно, ей не дадут буресвет.
– Подожди… буресвет?
– Да, она же Сияющая! Это исцелит ее.
Шаллан подавила улыбку. Узор действовал напролом, но у спренов чести явно было мало опыта общения с людьми. Они без вопросов проглотили наживку, и вскоре Шаллан уже несли четверо. Она спрятала кусок обернутого тканью камня, который использовала, чтобы удариться о мостовую, когда приземлилась, создавая впечатление, будто стукнулась головой.
На самом деле рука действительно очень болела. Шаллан, несомненно, ушиблась, но это было не самое страшное повреждение, которое она нанесла себе во имя науки. По крайней мере, на этот раз план не предполагал намеренного позора перед несколькими привлекательными мужчинами.
Время от времени она стонала, а Узор все время восклицал, как он волнуется, не давая расслабиться Лузинтии и другим спренам чести, пока они тащили Шаллан к известному им зданию. Их шаги эхом отдавались от окружающих каменных стен.
У нужной двери они тихо, но настойчиво побеседовали с охранником. Шаллан издала особенно пронзительный стон как раз вовремя, а затем оказалась внутри. Ее принесли в какое-то сияющее место, где со всех сторон лился свет. В прошлый раз, когда выделяли буресвет для исцеления Адолина, ее сюда не пустили.
Она открыла глаза и обнаружила, что большая часть буресвета содержится в крупном сооружении в центре комнаты. Что-то вроде чана, высокого резервуара. До прибытия в Шейдсмар Шаллан не знала о подобной технологии – и, похоже, спрены чести сами не понимали, как она работает. Такие чаны можно было купить у группы странных бродячих торговцев, которые называли себя эйри.
Скопище ярко светящихся камней расположилось на полках неподалеку. Богатство Стойкой Прямоты: самосветы – собранные за тысячи лет – настолько безупречные, что содержимое из них почти не просачивалось. Ей говорили, что такой камень при многократном воздействии бури может поглотить куда больше света, чем обычный схожего размера.
Шаллан проверила это, протянув слабую руку к ближайшему самосвету и втянув в себя буресвет – он потек к ней, как туманное белое сияние. Она сразу почувствовала себя лучше: бодрее, бдительнее. Буря свидетельница, как же ей этого не хватало! Просто наполниться буресветом уже означало силу. Она ухмыльнулась – не по сценарию – и вскочила на ноги. Боль в руке исчезла; от радости хотелось танцевать.
Вместо этого она позволила Вуали взять верх. Следующая роль ей лучше подходила – пусть Шаллан и оставалась лучшей актрисой, Вуаль превосходила ее в большинстве других шпионских навыков.
Вуаль демонстративно коснулась «раны» на голове.
– Что случилось? – растерянно спросила она. – Я не помню. Я пыталась проверить, смогу ли добраться до барьера, где гравитация плоскости иссякает.
– Ты поступила очень глупо, человек, – упрекнула ее Лузинтия. – Ты такая хрупкая! Как ты могла подвергнуть себя такой опасности? Разве ты не понимаешь, что смертные умирают, если их сломать?
– Это было во имя науки, – заявила Вуаль и потянулась рукой к поясу, куда заткнула свой блокнот, прежде чем вскарабкаться на дерево.
Она вытащила его и неуклюже уронила. В тот же миг она отвела защищенную руку в сторону и подменила заряженный изумруд на тусклый.
Для дополнительной маскировки фокуса – проделанного сотни раз под наблюдением Тин, а затем доведенного до совершенства самостоятельно – пришлось споткнуться и задеть шкаф, потревожив множество камней, чей свет как будто всколыхнулся. Ей удалось спрятать украденный изумруд в черную кожаную перчатку.
Спрены чести в это время пялились на упавший блокнот. Вуаль быстро схватила его с пола и прижала к груди, смущенно улыбаясь.
– Спасибо, – сказала она. – Вы спасли мне жизнь.
– Мы не хотим, чтобы ты умерла, – сказала Лузинтия. – Смерть – ужасная вещь, и мы…
Она замолчала, глядя на полку и погасший изумруд.
– Бури полыхающие! Ты съела все целиком?! Человек, да как же…
Другой спрен, сердитый мужчина в мундире, начал выталкивать Шаллан.
– Мы столько лет собирали этот буресвет! – кричал он. – Убирайся! Уходи, пока не съела еще что-нибудь! Если ты снова упадешь, я не позволю тебя сюда принести!
Вуаль извинялась и пятилась, пряча улыбку, а потом вышла и встретила Узора снаружи. Смущенная Лузинтия была вынуждена остаться, чтобы написать рапорт об инциденте.
– Ммм… – сказал Узор. – Спасибо, что позволила мне солгать. Сработало?
Вуаль кивнула.
– Ммм. Они глупы.
– Глупость и невежество – не одно и то же, – сказала Вуаль. – Они просто не привыкли ни к людям, ни к уловкам. Итак… Надо сматываться отсюда, пока кто-нибудь не вздумал меня обыскать.

88. Падающая звезда

Полтора года назад

Раздался громкий стук в дверь. Эшонай распахнула ее и уставилась в бурю. Грандиозные вспышки молний раскололи черноту, словно достигнув краткого пика эмоций, и за порогом обнаружилась Венли: глаза вытаращены, губы растянуты в ухмылке. Она промокла до нитки и что-то прижимала к себе обеими руками.
Спотыкаясь, Венли вошла в комнату. С нее ручьями текла вода, что заставило мать сыпать упреками – у Джакслим случился очередной… приступ, и она опять считала обеих дочерей малышками.
Сестра прошла мимо матери, явно не видя ничего, кроме самосвета в своих руках. Она потерла большим пальцем камень, который размером был примерно в треть ее кулака.
– Клянусь бурей, – проговорила Эшонай. – У тебя получилось?
Она поставила засов на место и, не обращая внимания на его грохот на ветру, подошла к Венли.
Но… светился ли камень? Эшонай наклонилась ближе. Свечение было, однако едва заметное.
– Сработало, – прошептала Венли в ритме благоговения, сжимая камень. – Наконец-то сработало! Секрет в молнии, Эшонай, – она их притягивает. Когда я подошла достаточно близко после удара, то обнаружила сотни спренов. Я поймала этого прежде, пока они все не успели вернуться на другую сторону…
– Другую сторону? – переспросила Эшонай.
Венли не ответила. В последнее время она казалась совсем другой, всегда уставшей от работы долгими ночами. Ее выматывало настойчивое стремление выходить в каждую бурю, чтобы попытаться поймать спрена бури. А теперь еще и это. Венли баюкала камень, не обращая внимания на струящуюся с одежды воду.
– Венли? – позвала Эшонай. – Если тебе нужна моя помощь, чтобы донести это до Пятерки, ты должна показать мне, что сделала.
Венли уставилась на нее, молча, без всякого ритма. Затем выпрямилась во весь рост и запела в ритме уверенности, протягивая самосвет. Эшонай настроилась на ритм любопытства и взяла его. Да… внутри действительно был спрен, хотя он и светился странным светом. Слишком темным, как будто проникающим сквозь плотный слой пыли. Дымчатым. Трудно было различить его цвет сквозь зелень изумруда; он казался приглушенным, как молния в недрах туч.
– Этот спрен не похож ни на одного из тех, кого я когда-либо видела, – сказала Эшонай.
– Буреформа, – прошептала Венли. – Сила.
– Опасная сила. Это может уничтожить слушателей.
– Эшонай, – сказала Венли в ритме упрека, – наш народ уже уничтожают. Не кажется ли тебе, что на этот раз, вместо того чтобы принимать поспешное решение, основанное на песнях тысячелетней давности, мы должны, по крайней мере, попробовать что-то еще?
Рокот грома снаружи прозвучал словно в подтверждение ее слов. Эшонай вернула камень, а потом запела в ритме предательства, чтобы показать, что она думает о доводе сестры. Но ритм не выражал, насколько глубоко ранили ее эти слова.
Повернувшись спиной к сестре, Эшонай снова подошла к двери и отодвинула засов. Не обращая внимания на возражения Венли и матери, она вышла в бурю.
Ветер тотчас же накинулся на нее, но в боеформе она едва чувствовала ледяные капли дождя. Она стояла в свете, льющемся из двери, пока Венли не закрыла ее, оставив Эшонай в темноте.
Она настроилась на ритм ветра и двинулась вперед. Человеки боялись бурь. Они всегда прятались. Эшонай уважала бури и обычно предпочитала встречать их в убежище. Но не боялась.
Она пошла прочь от дома матери, на восток, навстречу ветру. Нынче ее жизнь постоянно шла против ветра. Он дул так сильно, что она едва чувствовала свое продвижение. Возможно, было бы лучше поддаться ему.
Если бы она не сопротивлялась своему жребию – если бы не проводила так много времени, думая о путешествиях или мечтах, – удалось бы ей быстрее освоиться в роли полководца? Если бы она усилила свои рейды с самого начала, смогла бы вытеснить человеков из военных лагерей, прежде чем они смогли закрепиться?
Враги были подобны камнепочкам. Поначалу мягкие, но способные цепляться за камень и превращаться во что-то практически неподвижное. В этом – несмотря на отсутствие ритмов – они принадлежали Рошару больше, чем слушатели. Если бы она действительно могла путешествовать по миру, то, наверное, обнаружила бы их растущими в каждой щели.
Эшонай приблизилась к краю плато, которое составляло сердце Нарака, города изгнанников. Она шла осторожно, позволяя вспышкам молний указывать путь. Она остановилась на краю пропасти, лицом к ветру.
– Чего ты от нас хочешь? – крикнула она. – Отвечай мне, Укротитель! Спрен бури! Ты такой же предатель, как и мы, не так ли? Так вот почему ты послал Венли этих маленьких спренов?
Ветер набрасывался на нее, словно пытаясь вывести из равновесия. Во вспышках молний сбивчиво проступала спираль обломков, кружащихся рядом, – казалось, время для них то и дело замирает. Неподалеку одна за другой ударили несколько молний, и от грома ее панцирь завибрировал. Потом упала непроглядная тьма.
Сначала Эшонай подумала, что, может быть, Укротитель бурь решил явиться ей. Однако темнота была обычной. Она все еще ощущала ветер, дождь и летящий мусор.
– Что это за выбор? – спросила Эшонай. – Или мы позволим людям уничтожить нас, или откажемся от того, что определяет нашу суть? От единственной ценности, которая имеет значение?
Темнота. Дождь. Ветер. И никакого ответа.
А она его в самом деле ожидала? Значит, это была молитва? Бессмысленно, если учесть, что сопротивлялась Эшонай именно возвращению к старым богам своего народа.
Эти боги никогда не заслуживали почтения. Что такое бог, который только предъявляет требования? Всего лишь тиран под другим названием.
– Все, что я делала, – сказала она, обращаясь к ветру, – было сделано для того, чтобы мы оставались независимыми. Это все, чего я хочу. Я отказалась от своих мечтаний. Но в главном я не отступлю.
Смелые слова. Бесполезные слова. Им придется показать открытие Венли Пятерке, а Пятерке – позволить ей проверить его. Эшонай знала это так же хорошо, как и ритм мира. Теперь они не могли отвергнуть потенциальную новую форму.
Она собралась уйти, но что-то услышала. Скрежет камня о камень? Неужели плато треснуло? Хотя она едва слышала его, шум, должно быть, был довольно громким, чтобы долететь до нее сквозь бурю.
Эшонай попятилась – но, опасаясь потерять равновесие, не хотела двигаться без вспышки молнии, которая могла бы осветить ей дорогу. И вдруг…
Далеко на востоке в небесах вспыхнул разветвленный свет. Он залил небо белизной, высвечивая обломки, озаряя землю вокруг нее. Все, кроме огромной тени, вырисовывающейся впереди.
У Эшонай перехватило дыхание. Ритмы в голове стихли. Эта форма… извилистая, массивная. Когти толщиной с ее торс вцепились в край пропасти всего в нескольких футах от нее. Этого не может быть…
Снова сверкнула молния, и Эшонай увидела его… лицо. Морду ущельного демона, с зазубренными мечами вместо зубов. Склонив голову набок, он наблюдал за ней.
Она не побежала. Если тварь хочет ее сожрать, она уже мертва. Убегает добыча, а звери, как известно, играют с существами, которые ведут себя как добыча, даже если не голодны. И все же стоять в кромешной тьме, не осмеливаясь настроиться на ритм, было самым трудным, что ей когда-либо приходилось делать.
Когда молния сверкнула в следующий раз, демон наклонил свою невероятную голову к Эшонай. Его глаз был достаточно близко, чтобы она могла без труда по нему стукнуть.
Наступила темнота. Затем прямо перед Эшонай появилась небольшая вспышка света. Маленький спрен, сотканный из белого огня. Он рванулся вперед, оставляя за собой остаточное изображение. Как падающая звезда. Он придвинулся ближе, затем закружился рядом.
В его свете она могла видеть, как ущельный демон медленно отступает в пропасть, оставляя на камне следы острых когтей. С бешено колотящимся сердцем Эшонай настроилась на ритм волнения и поспешила домой. Странный маленький спрен последовал за ней.

89. Голос света

Но, думаю, если бы я вспомнил свою жизнь в деталях, мне стало бы еще хуже. Я бы оцепенел от собственных жутких поступков. Мне не хотелось бы вспоминать всех тех, кого я подвел. 

Шли дни. Навани едва их замечала.
Впервые в жизни она позабыла обо всем. Не беспокоилась ни о Далинаре, ни о Ясне. Не переживала из-за башни. Не думала о миллионе других вещей, которыми должна была заниматься.
Ее интересовало только одно.
По крайней мере, она позволила себе так думать. Она позволила себе быть свободной. В ее комнатке-лаборатории все было на своих местах. Она встречала ученых, которые утверждали, что для полноценной работы им нужен хаос. Возможно, для некоторых это было правдой, но, по ее опыту, хорошие научные результаты опирались не на безалаберное вдохновение, а на скрупулезное продвижение к цели шаг за шагом.
Ни на что не отвлекаясь, она могла устраивать продуманные опыты – рисовать схемы, проводить тщательные измерения, делать выводы. Наука – рисунок из четких линий, проникновение порядка в хаос. Навани наслаждалась своими тщательными приготовлениями, и никто не дразнил ее за то, что она так аккуратно вычерчивала схемы или отказывалась пропускать этапы эксперимента.
Иногда Рабониэль навещала ее и присоединялась к изысканиям, записывая свои собственные мысли вместе с замечаниями Навани в их общий журнал наблюдений. Две противоборствующие силы в гармонии, сосредоточенные на одной цели.
Рабониэль дала ей странный черный песок, объяснила разницу между статической и кинетической Инвеститурой. Навани наблюдала и измеряла, училась. Под воздействием буресвета или пустосвета песок медленно становился белым, а рядом с фабриалем, который тратил свет для работы, он менялся быстрее.
Если песок намочить, он снова чернел, а после высыхания мог опять побелеть. Это оказался полезный метод, позволяющий измерить, сколько света использует конкретный фабриаль. Навани заметила, что песок также менял цвет в присутствии спрена. Изменение происходило медленно, и все же она могла его измерить.
Все, что можно измерить, полезно для науки. Но в эти несколько благословенных дней казалось, что время не поддается точному измерению – часы текли как минуты. И Навани, несмотря на обстоятельства, испытывала удовлетворение.

– Я не знаю, откуда берется песок. – Рабониэль сидела на табурете у стены и листала журнал наблюдений с последними схемами Навани. – Откуда-то из-за пределов этого мира.
– Из-за пределов мира? – повторила Навани, оторвавшись от фабриаля, на который надевала кожух. – То есть… э-э… с другой планеты?
Рабониэль что-то рассеянно пропела. Навани показалось, ритм был утвердительный.
– Я годами мечтала туда отправиться, – продолжила Сплавленная. – Увидеть это место собственными глазами. Увы, оказалось, что это невозможно. Я заперта в этой системе, моя душа прикована к Брейзу – планете, которая движется по более отдаленной орбите вокруг нашего светила. Вы называете Брейз Преисподней.
Она говорила о подобных вещах с поразительной небрежностью. Иные миры! Даже самые лучшие телескопы не могли подтвердить существование других небесных тел, но вот Навани сидит и беседует с существом, которое посетило одно из них.
«Мы сами пришли из другого мира, – напомнила себе Навани. – Люди когда-то переселились на Рошар». Ей было так странно думать об этом, сопоставлять мифы о Чертогах Спокойствия с реальным местом.
– А я… могла бы там побывать? – спросила Навани. – В других мирах?
– Скорее всего, да, хотя я бы держалась подальше от Брейза. В любом случае, чтобы добраться туда, придется пройти через бурю.
– Бурю бурь?
Рабониэль запела в веселом ритме.
– Нет, Навани. До Брейза через Физическую реальность не добраться. Это бы заняло… ох, даже не знаю, сколько времени. Кроме того, в пространстве между планетами нет воздуха. Однажды мы послали туда Небесных. Дышать было нечем, и что еще хуже, из-за перепадов давления ушла прорва пустосвета, чтобы исцелиться. Даже подготовленные должным образом, они все равно умерли в течение нескольких часов. В другие миры можно попасть через Шейдсмар. Но опять же, держись подальше от Брейза, если сумеешь преодолеть буревой барьер. Это бесплодное, безжизненное место. Просто темное небо, изъеденные неустанным ветром скалы и покалеченный ландшафт. А еще много душ. Тех, которые не в своем уме.
– Я… запомню.
Другие миры. Ей было трудно осмыслить подобное прямо сейчас, пусть даже она размышляла о смерти бога. Бывшая королева вернулась к своему эксперименту.
– Готово.
– Отлично. – Рабониэль закрыла книгу. – Мизтла!
В комнату вошел охранник Навани, буреформа. Вид у него был несколько раздраженный – впрочем, как всегда. Мизтла было его певческое имя; он сказал, что алети называли его Дах. Простой глиф вместо настоящего имени, потому что так легче запомнить. Возможно, если бы Навани прожила всю свою жизнь, нося практичное имя, она тоже не отличалась бы жизнерадостностью.
Она вручила ему фабриаль – или, точнее, подобие фабриаля. Корпус представлял собой простую медную катушку с несколькими самосветами внутри. Рабониэль знала метод изменения полярности магнита с использованием молнии, рожденной буреформой. У плененной молнии, похоже, было безграничное множество применений, но Навани сосредоточилась на шансе сменить полярность камней, наполненных пустосветом.
Навани и Рабониэль вышли из комнаты, поскольку молния бывала непредсказуемой.
– Помни, – сказала Навани, выходя, – только крошечный выброс энергии. На этот раз не расплавь катушку.
– Я не идиот, – проворчал Царственный. – Теперь нет.
Выйдя наружу, Навани окинула взглядом коридор: вдоль стен выстроились ящики с оборудованием, и в некоторых прятались ее ловушки. Пространство за щитом Сородича казалось еще темнее, чем раньше.
Они с Рабониэлью избегали этой темы. Тесное сотрудничество не делало их союзницами, и обе это понимали. На самом деле Навани пыталась найти способ скрыть будущие открытия от Рабониэли, если она их сделает.
В комнате сверкнула молния, и Мизтла позвал Рабониэль и Навани. Они поспешили войти, а он положил фабриаль в катушечном корпусе на стол. Вероятно, устройство все еще было горячим на ощупь, поэтому Навани выждала несколько минут, несмотря на желание немедленно вырвать камни и проверить результат.
– Я кое-что заметила в твоих записях, – сказала Рабониэль, пока они ждали. – Ты часто называешь себя не настоящей ученой. Почему?
– Я всегда была слишком занята, чтобы пройти курс наук как полагается, Древняя. К тому же я не уверена, что у меня подходящий склад ума; я не гений, как моя дочь. Поэтому я всегда считала своим долгом оказывать покровительство истинным ученым, публиковать их творения и должным образом поощрять их.
Рабониэль запела в каком-то ритме, затем взяла фабриаль с медной намоткой. Металл обжег ей пальцы, но она исцелилась.
– Если ты не ученая, Навани, – сказала она, – то я никогда не встречала настоящих ученых.
– Я признаю, что мне трудно принять это, Древняя. Но я испытываю некоторое удовлетворение оттого, что обманула вас.
– Смирение – не то качество, которое мои соплеменники часто поощряют. Тебе станет легче, если я скажу, что ты больше не обязана использовать титулы в общении со мной? Твоих открытий более чем достаточно, чтобы считать тебя равной мне.
Это казалось необычной привилегией.
– Действительно, легче, – сказала Навани. – Спасибо, Рабониэль.
– Не нужно благодарить за что-то само собой разумеющееся, – сказала Рабониэль, держа фабриаль в руках. – Ты готова?
Навани кивнула. Рабониэль вытащила камни из катушки и осмотрела их.
– Мне кажется, что пустосвет не изменился.
Навани не сказала Рабониэли прямо, что охотится за антипустосветом. Она скрыла истинную цель своих поисков за множеством различных экспериментов – как этот, где якобы хотела проверить, реагирует ли свет на воздействие молнии. И все же бывшая королева подозревала, что Рабониэль понимает: ее пленница по меньшей мере заинтригована идеей антисвета.
Навани присыпала столешницу черным песком, а затем положила камень в центр и измерила силу Инвеституры внутри его. Но поскольку воздух вокруг самосвета не искривлялся, она втайне знала: провал. Это не был антипустосвет. Она сделала пометку в журнале наблюдений. Еще один неудачный эксперимент.
Рабониэль запела. С сожалением? Да, точно.
– Я должна вернуться к своим обязанностям, – сказала она, и Навани уловила тот же ритм в ее голосе. – Глубинные близки к тому, чтобы найти последний узел.
– Как?
– Ты же знаешь, что я не могу тебе этого сказать, Навани. – Она сказала, что вот-вот уйдет, но продолжала сидеть. – Я так устала от войны. Так устала от агрессии, убийств, потерь и смерти.
– Тогда мы должны покончить с ними.
– Нет, пока Вражда жив.
– Ты бы его действительно убила? – спросила Навани. – Если бы у тебя была такая возможность?
Рабониэль что-то пропела, но отвела взгляд.
«Это пение… ритм смущения? – подумала Навани. – Она понимает, что солгала мне – по крайней мере, частично. На самом деле она не хочет убивать Вражду».
– Когда ты искала противоположность пустосвету, ты не хотела использовать его против Вражды, – предположила Навани. – Ты соблазнила меня этой идеей, но у тебя другая цель.
– Учишься читать ритмы, – сказала Рабониэль, вставая.
– Или я просто понимаю логику. – Навани тоже встала и взяла Рабониэль за руки. Сплавленная ей это позволила. – Тебе не обязательно убивать Сородича. Давай найдем другой путь.
– Я не убиваю Сородича, – возразила Рабониэль. – Я делаю кое-что похуже. Я превращаю его в Несотворенного.
– Так давай найдем другой путь!
– Думаешь, я не искала? – Древняя отдернула руки, затем схватила и протянула Навани их общий блокнот, в котором они описывали свои эксперименты.
Они называли эту книжицу «Ритм войны». Плод совместного, хоть и недолгого, труда Вражды и Чести.
– Я провела несколько экспериментов над сопряженными рубинами, которые ты создала, – продолжила Рабониэль. – Думаю, тебе понравятся мои выводы; я их записала. Это может облегчить перемещение ваших огромных небесных платформ.
– Рабониэль! – Навани забрала блокнот. – Веди со мной переговоры, помоги мне. Давай объединим усилия. Давай заключим договор, ты и я, не обращая внимания на Вражду.
– Мне очень жаль, – сказала Древняя. – Но лучший шанс закончить эту войну – если только мы не совершим прорыв – заключается в том, что Уритиру должны контролировать Сплавленные. Я закончу свою работу с Сородичем. В конечном счете мы все еще враги. И я не достигла бы такого положения – и не могла бы размышлять насчет другого выхода из ситуации, – если бы не выполняла приказы с полной готовностью. Независимо от цены и боли, которой они стоят.
Навани собрала волю в кулак.
– Я и не думала иначе, Повелительница желаний. Хотя это меня огорчает.
Повинуясь прихоти, она попыталась запеть в ритме войны. Это не сработало – ритм требовал, чтобы двое пели в гармонии друг с другом.
В ответ, однако, Рабониэль улыбнулась.
– У меня для тебя кое-что есть, – сказала она и ушла.
Сбитая с толку, Навани сидела за столом, ощущая изнеможение. Дни яростного научного труда брали свое. Было ли эгоистично тратить столько времени, притворяясь ученой? Разве Уритиру не нуждался в королеве? Да, было бы замечательно найти силу, чтобы использовать ее против Вражды, но… неужели она действительно думает, что сможет решить такую сложную проблему?
Навани попыталась вернуться к своим опытам. Через час она признала, что искры не было. Несмотря на все разговоры о контроле и самоорганизации, теперь она была подвержена капризам эмоций. Она не могла работать, потому что не чувствовала вдохновения. Если бы кто-нибудь из ученых сослался на подобную причину, она назвала бы ее чепухой – хотя, разумеется, не в лицо.
Она резко встала, стул с грохотом упал на пол. От Далинара она переняла привычку думать на ходу и теперь, сама того не желая, начала бродить туда-сюда по комнатке. Наконец в дверях появилась Рабониэль в сопровождении двух певиц в шустроформе.
Сплавленная взмахнула рукой, и фемалены поспешили в комнату. Они несли странное оборудование: две тонкие металлические пластины размером примерно в полтора квадратных фута и толщиной в долю дюйма, с какими-то причудливыми гребнями и зубцами вдоль сторон. Шустроформы прикрепили их к столу Навани с помощью зажимов, разместив слева и справа – как дополнения к рабочему пространству.
– У моего народа есть древняя форма музыки, – объяснила Рабониэль. – Один из способов наслаждаться ритмами. В качестве подарка я решила поделиться с тобой нашими песнями.
Она запела и махнула рукой двум молодым певицам, которые тотчас же схватились за длинные смычки и начали водить им по боковым сторонам пластин. Металл завибрировал, загудел. В этих резонирующих звуках ощущалось нечто дикое и мощное.
«Тоны Чести и Вражды», – подумала Навани. Это были измененные версии, гармонично сочетающиеся друг с другом.
Рабониэль встала рядом с Навани. Аккомпанируя певицам, которые извлекали из странного инструмента два тона, Сплавленная заиграла громкий ритм двумя палочками на маленьком барабане. Удары звучали то громко и величаво, то тихо и быстро. Это был не совсем ритм войны, но его настолько близкое подобие, насколько музыка была на это способна. Он вибрировал сквозь Навани, громко и торжествующе.
Они продолжали играть довольно долго, пока Рабониэль не приказала остановиться, и две певицы, вспотев от энергичного труда, быстро собрали инструменты, сняли пластины с боков стола.
– Тебе понравилось? – спросила Рабониэль.
– Да, – ответила Навани. – Ужасная какофония, но не лишенная своеобразной красоты.
– Как мы вдвоем?
– Да.
– Этой музыкой, – провозгласила Рабониэль, – я дарую тебе титул «Голос Света», Навани Холин. Таково мое право.
Сплавленная что-то коротко пропела и… поклонилась Навани. Не говоря больше ни слова, она махнула певицам, чтобы они забирали свое оборудование и уходили. Рабониэль отступила вместе с ними.
Чувствуя себя подавленной, Навани подошла к раскрытому блокноту на столе. Рабониэль делала записи об их экспериментах женским алфавитом – и ее почерк становился все более плавным.
Навани понимала, какую честь ей только что оказали. В то же время было трудно гордиться собой. Что толку от титула или уважения Сплавленной, если башня продолжала меняться, а люди оставались под властью чужаков?
«Вот почему я так много работала в последние дни, – призналась себе Навани, сидя за столом. – Чтобы доказать ей свою правоту».
Но… что в этом хорошего, если это не приведет к миру?
Ритм войны вибрировал в ней, доказывая, что гармония возможна. В то же время почти сражающиеся тоны рассказывали другую историю. Гармонии можно достичь, но это чрезвычайно трудно.
Какой эмульгатор можно использовать с людьми, чтобы заставить их смешиваться? Она закрыла блокнот, прошла в дальний конец комнаты и положила руку на хрустальную жилу Сородича.
– Я пыталась найти способ объединить спренов, которые были разделены при создании фабриалей, – прошептала она. – Я подумала, что тебе это может понравиться.
Ответа не последовало.
– Пожалуйста, – сказала Навани, закрыв глаза и прислонившись лбом к стене. – Пожалуйста, прости меня. Ты нам нужно.
«Мне…» – раздался голос в ее голове, заставив Навани поднять глаза. Однако она не увидела искру Сородича в жиле. Или ее там не было, или… или она стала слишком тусклой и незаметной при комнатном освещении.
– Сородич?
«Мне холодно… – прозвучало чуть слышно. – Они убивают… убивают меня».
– Рабониэль сказала, что она… превращает тебя в Несотворенного.
«Если так, то я… я… умру».
– Спрен не может умереть.
«Боги могут умереть… Сплавленные могут умереть… Спрены могут… могут умереть. Если я превращаюсь в кого-то другого, это смерть. Темно. Певец, которого ты мне обещала… Иногда я его вижу. Мне нравится наблюдать за ним. Он с Сияющими. С ним получились бы… хорошие… хорошие узы».
– Так свяжись! – взмолилась Навани.
«Не могу. Не вижу. Не могу действовать через барьер».
– А если я дам тебе буресвет? Волью его, как они влили пустосвет? Это замедлит процесс?
«Холодно. Они слушают. Навани, мне страшно».
– Сородич?
«Я… не хочу… умирать…»
А потом наступила тишина. Навани осталась с этим навязчивым словом «умирать», оно металось в голове, как заплутавшее эхо. В этот момент страх Сородича оказался гораздо сильнее ритма войны.
Навани должна была что-то предпринять. Что-то большее, чем просто сидеть и мечтать. Она вернулась к своему столу, чтобы записать идеи – любые идеи, какими бы глупыми они ни были, – о том, как можно помочь. Но когда она села, то кое-что заметила. Итог предыдущего эксперимента остался там, почти забытый. Самосвет среди песка. Когда певицы прикрепляли пластины, они ничего на столе не трогали.
Музыка пластин заставила вибрировать всю рабочую поверхность. И песок тоже – отчего он перераспределился, образуя узоры. Один справа, другой слева, и третий – в том месте, где они смешались.
Буресвет и пустосвет были не просто видами света. И не странными жидкостями. Они были звуками. Вибрациями.
Вот где надо искать их противоположности.

90. Единственный шанс

Как бы то ни было, сейчас я взялся за перо. Потому что знаю: за мной придут. Они заполучили Йезриена. Они неизбежно схватят и меня, даже здесь, в крепости спренов чести. 

Адолин поднялся на круглый помост, воздвигнутый в центре арены. Сегодня сцена будет в его полном распоряжении.
Он пришел пораньше, чтобы не пробиваться сквозь толпу. Он хотел продемонстрировать самообладание и готовность к презрению спренов чести, а не спускаться по ступенькам, чувствуя на себе их взгляды. Человек, владеющей ситуацией, поступил бы именно так. Иначе он будет чувствовать себя пленником, которого ведут на казнь.
Шаллан и Узор заняли свои места, когда начали прибывать остальные. Трибуны вмещали пару сотен спренов, и когда обитатели Стойкой Прямоты – все слабо светящиеся бело-синим – расселись, Адолин заметил, что сегодня гораздо больше из них облачились в мундиры. Те, кто вчера поддержал воззвание Нотума, отсутствовали. Адолина расстроил этот красноречивый факт, хотя он и заметил, что некоторые замеченные накануне спрены толпятся на верхнем ярусе, откуда они могли наблюдать за происходящим стоя.
Спрены чести явно вознамерились заполнить трибуны его противниками.
«Не потей, – подумал Адолин, стоя со сцепленными за спиной руками. – Это твой единственный шанс постоять за себя. Твой шанс все изменить».
В идеале именно этот день должен был стать для него самым успешным. Он мог объяснить свою позицию и ответить на вопросы аудитории. Слова Келека, сказанные накануне, давили тяжким грузом; речь шла не только о спренах чести и о том, присоединятся ли некоторые из них к ветробегунам. Ставки оказались куда выше.
Стоит ли бороться за человечество? Адолин каким-то образом должен был сегодня доказать, что да. Купаж предупредила, что ему придется отбиваться от вопросов и не давать присутствующим отклониться от темы. Он не мог позволить себе взаимодействовать с толпой без опаски, не мог допустить, чтобы спрены контролировали разговор.
А потом суд соберется на последнее заседание, где спрены чести попытаются снова опровергнуть доводы Адолина, выставив еще одного обличителя, которого он сможет допросить.
Прибыл Келек, и Адолин ему поклонился. Вестник облачился в официальное фиолетовое одеяние, заметно отличающееся от вчерашнего. Значит ли это, что он теперь относится к процессу серьезнее?
Адолин почтительно ждал, пока Верховный судья займет свое место среди сановников. Оказалось, шестеро из них входили в число «десяти, чтимых бурями». Десять старейших спренов чести, не считая Сил. В Стойкой Прямоте тоже уважали иерархию.
– Ладно, – сказал Келек. – Надо побыстрее с этим разобраться. Говори.
– Благодарю, достопочтенный, – сказал Адолин и повернулся к толпе. – Не думаю, что мои сегодняшние слова для кого-нибудь окажутся сюрпризом. И все же я рискнул своим будущим ради возможности сказать их вам лично. Посмотреть в глаза и спросить, действительно ли вы считаете происходящее справедливым. Люди злопамятны. Таков один из наших величайших недостатков. Иногда семьи на протяжении нескольких поколений ненавидят друг друга из-за всеми забытого пустяка. Я не стану сравнивать вашу подлинную боль из-за предательства с чем-то незначительным, но надеюсь отыскать в вас, бессмертных осколках Чести, более совершенный способ…
– А ты знаешь, – перебил его спрен в первом ряду, – что твой отец чуть не убил Буреотца?
Адолин запнулся.
– Я отвечу на вопросы в конце, – сказал он. – Как я уже говорил, я надеялся отыскать…
– Ты знаешь об этом? – не унимался спрен чести. – Тебе известно, что он чуть не убил Буреотца?!
– Мне трудно в это поверить, – сказал Адолин.
Он взглянул на вершину трибун, где зрители переминались с ноги на ногу и перешептывались. Публика притихла, ожидая, что скажет Адолин. Вопрос был задан, но он пока не должен был отвечать. Его выступление еще не завершилось.
Поэтому он оставался сосредоточенным, как учила его Купаж, а затем целенаправленно продолжил свою речь.
– В вас, – с нажимом повторил Адолин, обращаясь к толпе, – я надеялся найти честь. Древние спрены были связаны с нами, потому что верили, что вместе мы становимся сильнее, чем поодиночке. Я признаю человеческую слабость. Не стану этого скрывать. Но я не видел, чтобы вы признавались в собственной слабости. Вы утверждаете, что сотворены из чести. Что вы лучше людей. И все же вы отказываетесь это продемонстрировать. Я знаю спренов, которые ведут себя иначе. Храбрых спренов, которые пришли на битву, чтобы присоединиться к людям. Поступая таким образом, они стали сильнее. Они выросли, как и люди, связанные с ними узами. Зачем нам нужны Сияющие? Потому что они представляют наше лучшее «я». Мы – дети Чести и Культивации. Честь даровал нам идеал. Культивация – силу, чтобы его достичь. Сам Буреотец согласен, что это правильный выбор. Люди могут не быть совершенными, но они достойны того, чтобы помогать им стремиться к совершенству. И вы достойны большего, чем сидеть в одиночестве и отказываться расти.
Все прошло хорошо. Спрены чести любили хорошие речи, как он узнал, – и те, кто стоял наверху, выглядели особенно увлеченными. Адолин глубоко вздохнул, готовясь перейти к следующему пункту. К несчастью, тот же спрен чести, что и раньше, воспользовался паузой и вскочил на ноги.
– Буреотец сделал свой выбор, – громко сказал спрен, – и тем самым подверг себя опасности – он чуть не погиб. Ты знал об этом?!
Келек наклонился вперед в своем судейском кресле. Это было опасно близко к заявлению, которое публике не разрешалось делать. Суд обличителей позволял Адолину делать заявления, но зрители могли только задавать вопросы.
– Я не знал об этом событии, – сказал Адолин спрену. – Поэтому я не могу объяснить, почему это произошло и при каких обстоятельствах.
– Как ты мог не знать? – спросил другой спрен во втором ряду. – Если ты пришел убедить нас стать Сияющими спренами, разве ты не должен знать цену того, о чем просишь? Я думаю…
– Хватит, – отрезал Келек. – Хочешь, чтобы тебя вышвырнули, Вераторим?
Спрен немедленно затих.
– Продолжай, человек. – Келек откинулся назад и сплел пальцы перед собой.
– Мой второй довод, – проговорил Адолин, – состоит в том, чтобы показать вам, что королевства мира отложили свои разногласия и объединились, чтобы противостоять угрозе. Я принес письмо от моей кузины Ясны, которое было разорвано. К счастью, я могу вам кое-что процитировать. Она доказывает, что современные королевства…
– Она пыталась убить своего спрена? – спросил спрен в первом ряду.
– Она доказывает, – продолжал Адолин, – что наши современные королевства объединены таким образом, что…
– Да, но пыталась ли она убить своего спрена?
– Слушай, – огрызнулся Адолин, – ты хочешь, чтобы я говорил или нет? Вам надо услышать мои показания, как предполагалось, или просто засыпать меня упреками?
Спрен улыбнулся. И Адолин понял, что он натворил. Задал вопрос – и пригласил к ответу.
– Я думаю, – заявил спрен, вставая, – что самый важный вопрос заключается в том, можно ли доверять этим новым Сияющим. Вот что тебе нужно доказать. Буреотец сказал нам, что Далинар Холин заставил его физически проявиться. Далинар Холин, твой отец, использовал сущность Буреотца, чтобы открыть Врата!
– Это против его клятвы! – воскликнул другой. – Ты знал о действиях отца?
– Я уверен, что у него были веские причины, – сказал Адолин. – Если бы вы могли…
– Веские причины? – перебил стоящий спрен чести. – Он убегал. Разве это похоже на поведение, которого следует ожидать от узокователя? От человека, который, как ты сказал, был идеалом, который, по твоим словам, никогда не предаст нас. Как на такое реагировать?
Адолин посмотрел на Келека.
– Могу ли я продолжить выступление?
– Ты сам спровоцировал эту дискуссию, сынок, – возразил Келек. – Ты должен дать ему отпор сейчас.
Вестник кивнул в сторону толпы на вершине амфитеатра. Те, кто вчера присоединился к Нотуму, молча ждали.
Адолин вздохнул и, прежде чем продолжить, посмотрел на Шаллан, надеясь почерпнуть у нее сил.
– Я не могу говорить за своего отца. Вам придется спросить его. Я доверяю ему; Буреотец доверяет ему; этого должно быть достаточно.
– Он ходячая катастрофа, – отрезал спрен. – Он убийца, и сам в этом признался. Узокователь не может быть таким!
Адолин сделал вид, что не слышит, – это был не вопрос. Теоретически он мог сменить тему и продолжить.
– Письмо Ясны – это…
– Каладин Благословенный Бурей тоже чуть не убил своего спрена, – сказал совершенно другой спрен чести. – Древнюю дочь, самую драгоценную из детей. Ты это знал?
Адолин стиснул зубы.
– Я знаю, что произошло между Каладином и Сил. Это было трудное время для всех нас, переходный период. Каладин не знал, что нарушает клятвы – ему просто было трудно разобраться в конфликте между двумя сторонами.
– Значит, вы не только невежественны, но и опасны! – заявил спрен во втором ряду. – Ваши Сияющие сами не понимают, что творят! Они могут убить спрена случайно!
Келек махнул рукой – приставы схватили спрена под руки и увели прочь. Однако Адолин уже понял, в чем дело. Это была согласованная атака, с просчитанным риском выдворения ради возможности высказаться.
– Мы не убиваем наших спренов, – сказал Адолин толпе. – Эти инциденты единичны, и у нас нет подходящего контекста для их обсуждения.
– Ты можешь поклясться, что ни один из твоих Сияющих не убил своего спрена?
– Да! Такого не случилось. Они… – Адолин осекся.
Преисподняя. Он ведь встречал мертвого спрена, не так ли? Та криптик на рынке – ее убили недавно.
– Они – что? – рявкнул спрен.
Честный ответ на вопрос положит конец всему. Адолин глубоко вздохнул и сделал то, от чего его предостерегала Купаж. Он атаковал публику.
– Я мог бы ответить, но вам все равно, не так ли? Вы, очевидно, вместе планировали, как напасть на меня сегодня. Это засада. Вам наплевать на честь и на то, что я скажу. Вы просто хотите повалить меня всей толпой и запинать.
Он шагнул вперед и развел руками:
– Ну ладно. Вперед! Но знайте одно! Вы говорите, что спрены не лгут, что спрены не изменчивы, как люди? В следующий раз, когда попытаетесь притвориться, что это правда, вспомните этот день! Вспомните, как солгали, когда пообещали мне справедливый суд. Вспомните, как обращались с человеком, который пришел к вам по доброй воле!
Толпа замолчала. Даже его самые громкие соперники притихли.
– Тебя предупреждали об этом разбирательстве много раз, человек, – сказал позади Келек. – Они сделали свой выбор.
– Не все, – сказал Адолин. – Я думал, что найду за этими воротами разумных существ. Спренов, знающих толк в чести. Но знаете что? Я счастлив, что этого не случилось. Потому что теперь я знаю, какие вы на самом деле. Такие же люди, как и все мы. Некоторые из вас напуганы. Это заставляет вас бояться брать на себя обязательства. Это заставляет вас думать о вещах, которые вы когда-то считали иррациональными. Это я понимаю. Я рад, что вы похожи на людей, потому что знаю, что это значит. Это означает, что вы сомневаетесь – боитесь, испытываете неуверенность. Поверьте, мне эти чувства знакомы. Но вы не можете сидеть здесь и притворяться, что все люди одинаковы, что все люди заслуживают того, чтобы отвернуться от них, – вы несовершенны, как и мы. Этот суд тому доказательство. То, что вы на самом деле чувствуете, – тоже.
Он пристально посмотрел на них. Дерзя им. Бросая вызов.
Наконец ощутив неловкость, спрен в первом ряду откашлялся и встал.
– А ты знал…
– О, хватит притворяться, – перебил Адолин. – Хочешь продолжать этот фарс? Славно. Действуй по плану. А я поведу себя как законник и спрошу: ну и какой следующий способ дискредитировать меня предусмотрен в списке?
Спрен неуверенно оглядел собравшихся.
– Я… Ну, ты знал об этом?
Он махнул рукой в сторону верхней части трибун. Спрены расступились, и все обернулись, глядя на кого-то, кого вела вниз по ступенькам Амуна, опекунша мертвоглазых. Сегодня у нее была одна подопечная: криптик с испорченным, увядшим рисунком вместо головы.
Преисподняя. Именно этого он и боялся.
– Ты знаком с этим криптиком? – спросила Амуна со ступенек.
– Если это та самая, которую я видел, когда впервые высадился на этих берегах, то нет. Я встретил ее только один раз, на рынке, где пересекаются караваны.
– Ты знаешь ее историю?
– Мне… рассказал лавочник.
– Ее убили всего несколько лет назад, – сказала Амуна. – Это доказательство твоей лжи. Современным Сияющим нельзя доверять.
– Нет никаких доказательств, что это сделал Сияющий. Мы столкнулись с людьми – не имеющими ничего общего с моим народом, – которые напали на Нотума. Возможно, они напали и на нее.
– Такая атака дает спрену возможность в конце концов исцелиться при наличии достаточного количества буресвета, – парировала Амуна. – Единственная истинная смерть для спрена, единственный способ создать мертвоглазого – это нарушенные клятвы Сияющего.
Амуна указала на мертвоглазую:
– Она погибла не во времена Отступничества. Ее убили меньше десяти лет назад. И это сделал один из твоих Сияющих.
– Скорее всего, кто-то новый, непроверенный, – сказал Адолин. – Кто-то, о ком мы ничего не знаем. Не один из наших; бедный новый Сияющий, который не понимал, что делает. Если бы вы просто…
Но весы качнулись не в его пользу. Толпа всколыхнулась, отодвигаясь от криптика, ерзая на местах. Еще один спрен из первого ряда встал и начал выкрикивать вопросы Адолину, присоединилась дюжина других, перебивая друг друга. Сколько спренов должно умереть, прежде чем он признает, что Сияющие – плохая идея? Известно ли ему, что древние Сияющие убили своих спренов, потому что беспокоились о чем-то более опасном?
Адолин сдался перед этой атакой. Купаж старалась подготовить его как можно лучше, но он не был экспертом в юридической защите. Он позволил манипулировать собой, словно новичок на дуэли.
Явление мертвоглазой затмило все, что он мог сказать, любые другие доводы, которые он мог выдвинуть. Он посмотрел на Келека, тот кивнул и жестом велел ему идти. Гневные вопросы терзали Адолина, пока он поднимался по ступенькам со всем достоинством, на какое был способен. Он понимал, что такое подстроенная дуэль. Его с самого начала предупреждали, что так и случится. И все же он верил, что сможет убедить их.
«Идиот».

Через несколько часов после второго испытания Адолина Шаллан закрыла глаза, положила голову на его обнаженную грудь и прислушалась к биению его сердца.
Она никогда бы не подумала, что этот звук способен так ее утешить. Большую часть жизни она не задумывалась о том, что значит быть так близко к другому человеку. Она и представить себе не могла блаженное тепло чужой кожи; то, как защищенной рукой тянется к его лицу, запускает пальцы в его волосы. Разве по силам ей было предвидеть эту чудесную близость, его дыхание на своих волосах, его сердцебиение, более громкое, чем ее собственное? Ритм его жизни…
Когда она вот так лежала, все казалось – на мгновение – совершенным.
Адолин положил руку на ее обнаженную спину. В комнате было темно, шторы задернуты. Она не привыкла к темноте; обычно хоть одна малая сфера давала немного света. Но здесь у них не было сфер.
Кроме той, которую Шаллан спрятала в сундуке. Рядом с кубом, творящим связь между мирами. И очень особенным ножом.
– Любовь моя, – прошептал Адолин в темноте. – Что я сделал, чтобы заслужить тебя?
– Богохульствовал, наверное. Или жестоко подшутил над братом. Я не знаю, что должен натворить человек, чтобы Всемогущий проклял его мной. Возможно, ты просто замешкался и не успел удрать.
Он провел рукой по ее обнаженной спине, заставляя ее трепетать, а потом наконец положил ладонь на затылок.
– Ты великолепная, – прошептал он. – Решительная. Забавная.
– Иногда.
– Иногда, – признался он, и она расслышала в голосе улыбку. – Но всегда красивая.
Он так и думал. Он говорил искренне. Она пыталась поверить, что заслужила, но это было трудно. Она так увязла во лжи, что в буквальном смысле не знала, кто она.
А вдруг он узнает? Поймет, кто она на самом деле?
– У тебя ужасный вкус по женской части, – прошептала Шаллан, – и это одна из вещей, которые я люблю в тебе больше всего.
Она снова прижалась головой к его груди, чувствуя, как светлые волосы щекочут щеку.
– И я действительно люблю тебя. Это единственное, что я поняла в своей жизни.
– После сегодняшнего дня я должен согласиться с тем, как ты оценила идею насчет суда. Это был ужасный план.
– Я была бы величайшей лицемеркой в мире, если бы не могла любить тебя, несмотря на твои случайные глупые идеи.
Он провел рукой по ее волосам:
– Они собираются посадить меня в тюрьму. Они уже строят камеру. Я буду для них символом, который можно показывать другим спренам.
– Я тебя вытащу, – сказала Шаллан.
– Как?
– Я украла немного буресвета. Возьму своих агентов и Годеке, и мы организуем спасательную операцию. Сомневаюсь, что спрены чести бросятся в погоню, они слишком параноики для такого.
Адолин вздохнул в темноте.
– Ты не собираешься мне запретить? – спросила Шаллан.
– Я… не знаю, – признался он. – Здесь есть те, кто хочет выслушать меня. Некоторых я могу убедить. Но они боятся смерти, а я чувствую себя неуверенно. Не все подходят для войны, я же пытаюсь их на нее завербовать. Я не могу честно обещать им, что они выживут, что Сияющие не предадут их. Может быть, неправильно требовать, чтобы они присоединились к нам.
– Келек говорил тебе, что их лидеры подумывают перейти на сторону врага, – напомнила Шаллан. – Если так случится, спрены все равно свяжутся с людьми, независимо от того, что они думают сейчас. И люди, с которыми они свяжутся, не из тех, кто беспокоится о безопасности своих спренов.
– Верно, – согласился Адолин. – Буря свидетельница, как бы мне хотелось достучаться до всех присутствующих. Может быть, завтра. У меня есть шанс опровергнуть их показания, задать свои собственные вопросы…
– Адолин! Ты сказал, это ужасный план. Изменит ли последний день хоть что-то?
– Может, и нет. Но, по крайней мере, этот план позволяет мне вступить с ними в бой. Пусть увидят человека, пытающегося быть честным. Даже если у него это плохо получается.
– Быть честным у тебя получается совсем не плохо.
Адолин поморщился.
– Кто-нибудь поумнее мог бы победить, – тихо проговорил он. – Ясна заставила бы их прозреть. А вместо этого – только я. Я… хотел бы я знать, Шаллан. Что делать. Как заставить их понять.
Она крепко зажмурилась, пытаясь вернуться к тому более раннему моменту совершенства. Ничего не вышло. В его голосе звучала слишком сильная боль. Его сердцебиение ускорилось. Его дыхание теперь казалось ей не безмятежным, а расстроенным.
Ее разрывало на части, когда она слышала его в таком состоянии. Этот человек удержал их от эмоционального срыва, когда пал Холинар; он обычно был таким оптимистом. Он пришел сюда с твердым намерением доказать отцу, а может быть, и самому себе, что способен на свершения. Дурацкое испытание отнимет у него все.
Если только…
«Нет, – подумала Сияющая. – Мы не можем выполнить план Мрейза. Он манипулирует тобой».
«Мы сделаем то, на что согласны две из трех, – сказала Шаллан. – И я решила, что пришло время поступить так, как хочет Мрейз. Мы заберем душу Келека и будем подражать ему на суде. Вуаль и я…»
«Нет», – подумала Вуаль.
У Шаллан перехватило дыхание. Что?!
«Я передумала, – продолжила Вуаль. – Я на стороне Сияющей. Не пойду убивать Келека. Двое против одного, Шаллан».
Что-то шевельнулось глубоко внутри Шаллан.
– Я… – прошептал Адолин. – Жаль, что я не могу узнать, кто убил несчастного криптика. Вот что погубило нас сегодня. Все испортило.
Час пробил.
– Суд еще не завершился, – сказала Бесформенная Адолину. – Знаешь, чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что идея была не такая уж плохая. Ты прав. По крайней мере, у тебя есть шанс продемонстрировать, как выглядит благородный человек.
– Толку от этого, – проворчал Адолин.
– Ну, не знаю, – ответила Бесформенная. – Верховный судья все-таки Вестник. Может, в конце концов он тебя удивит…

91. Тот, кто заслуживал спасения

И поэтому я умру. 
Да, умру. Если ты читаешь это и гадаешь, что пошло не так – почему моя душа испарилась вскоре после того, как ее забрал камень в твоем ноже, – то я говорю тебе, что решение вступить в игру с силами, чья суть превосходит твое воображение, было весьма идиотским. 

Тефт чувствовал себя мокрым мешком с носками, забытым снаружи во время бури. Келек свидетель, когда он очнулся, то первым делом решил, что сорвался опять. Проснулся голый, разбитый – значит, вернулся к огненному мху. В тот момент он себя ненавидел.
Потом он увидел Даббида и Рлайна. Когда Тефт узрел их радость – или услышал в случае с Рлайном, – он понял, что не может по-настоящему ненавидеть себя. Вот к чему привели его клятвы. Его ненависть к самому себе с каждым днем угасала. Иногда снова разгоралась. Но он был сильнее.
Остальные любили его. Значит, что бы Тефт ни натворил, он встанет и все исправит. Это была клятва, которую он дал, и да будет тому свидетельством десятое имя Всемогущего, он сдержит ее.
Ради них.
А потом Тефт узнал правду. Он не сломался. Он не брался за мох. Это была не его вина. В кои-то веки за всю жалкую шквальную жизнь проснулся в канаве, с гудящей головой, но не из-за собственной слабости.
Спустя несколько дней исцеления он все еще находил это замечательным. Полоса силы продолжалась. Почти семь месяцев без мха. Преисподняя. Честно говоря, сейчас ему очень хотелось мха. Это бы слегка ослабило пульсирующую в голове боль.
Но… Преисподняя! Семь месяцев! Он не был чистым так долго с тех самых пор, как… ну да, с тех пор как вступил в армию. Тридцать лет.
«Не считай те годы, Тефт, – сказал он себе, когда Даббид принес ему суп. – Посчитай лучше годы с друзьями».
Наконец-то в супе оказалось немного мяса. Неужто они поверили, что если Тефт съест нормальную еду, ничего страшного не случится? Он пробыл в отключке несколько дней, а не несколько лет. Слишком мало времени, чтобы превратиться в инвалида.
И вообще, он явно справился с этим лучше Каладина. Благословенный Бурей сидел на полу – отказался занять скамейку, потому что она «принадлежала Тефту». У него был затравленный вид, и он казался сморщенным, как будто его нутро вычистили ложкой. Что бы он ни видел, когда страдал от лихорадки, это не пошло ему на пользу.
Тефту раньше доводилось такое испытывать. Сейчас у него просто все болело, но когда-то он чувствовал то же самое, что и Каладин.
– А ведь мы вроде как в отставку вышли, шквал бы ее побрал, – ворчал Тефт, доедая остывший суп. – Штатскими заделались. И чем все обернулось? Судьба – та еще гадина, да, Кэл?
– Я просто рад слышать твой голос, – сказал Каладин, принимая миску супа из рук Даббида. – Хотел бы я услышать ее голос…
Его спрен. Он умудрился потерять Сил в бою, когда был ранен.
Тефт посмотрел в сторону, где на краю скамьи чопорно сидела Фендорана. Ему пришлось напрягаться, чтобы позвать ее, и она сказала, что не помнит ничего с тех пор, как он потерял сознание. Она сама была… вроде как в обмороке.
Фендорана выглядела как пожилая женщина, со зрелыми чертами лица и в одежде без излишеств – юбке и блузке тайленского стиля. Ее волосы развевались, словно на призрачном ветру. В отличие от Сил или некоторых других спренов чести, Фендорана предпочитала проявлять себя в полный рост.
Она взглянула на Тефта, и он кивнул в сторону Каладина. Фендорана глубоко и многозначительно вздохнула. Затем – судя по тому, как ложка Каладина замерла на полпути ко рту, – она позволила остальным в комнате увидеть себя.
– Ты все еще можешь связывать потоки? – спросила она.
– Не так хорошо, как перед последним боем, – сказал Каладин. – Но могу втягивать буресвет и склеивать предметы.
То же самое было и с Тефтом, однако они обнаружили, что без Крадуньи он часов через десять начинает снова впадать в кому – она должна появиться и восстановить его силы. В этой малышке определенно было что-то странное.
– Если ты можешь связывать потоки, – сказала Фендорана, – твои узы целы. Древняя дочь могла потерять себя из-за разлуки – нам трудно полноценно существовать в этой реальности. Однако я подозреваю, что она будет держаться рядом инстинктивно. Если ты сможешь добраться туда, где потерял ее, все будет в порядке.
– Должно быть, – тихо сказал Каладин и снова принялся за еду.
Он благодарно кивнул, когда Даббид принес ему попить.
Они не слишком приставали к Даббиду из-за того, что тот на самом деле мог говорить. Это не было ложью – молчать. Это не было предательством. Каждый из них сражался со своими личными Приносящими пустоту, и каждый выбирал свое оружие. Когда пришло время встретить бурю лицом к лицу, Даббид поступил правильно по отношению к Тефту и Каладину. Вот что имело значение. Вот что значит быть членом Четвертого моста.
Можно перестать разговаривать, если ты так решил. Нет закона, который запретил бы такое. Тефт знал кое-кого, кому стоило бы поучиться у Даббида.
Они продолжали есть молча. После первой радости от воссоединения их энтузиазм поутих. Каждая новость об их положении казалась Тефту хуже предыдущей. Сплавленные в башне. Королева в плену. Сияющие в коме. Спрен башни медленно разрушается – можно сказать, почти мертв. Каладин больше не мог вызвать его на разговор, и Даббид тоже.
Он проснулся в мрачные дни. Почти жалел, что они не оставили его в шквальной коме. Ну какой от него толк в такие времена?
Фендорана взглянула на него, чувствуя эмоции. Он ткнул в ее сторону ложкой и подмигнул в знак благодарности. Нет, он не собирался заниматься самобичеванием. Он будет верен Идеалу.
И все же. Мрачные дни. Шквал бы побрал эти мрачные дни.
Через некоторое время дверь открылась, вошли Рлайн и Крадунья. Устремившись вперед, девочка понюхала кастрюлю и сморщила нос.
– Радуйся, что у нас хоть что-то есть, – сказал Каладин. – Тот ревнитель в монастыре заслуживает похвалы. Мы не оценили его по достоинству в прошлый раз, Тефт.
– Большинство людей хотят приносить пользу, – сказал Тефт. – Просто время от времени их нужно подталкивать. Келек свидетель, уж я-то знаю.
Крадунья вскочила на свою скамью и обошла вокруг Фендораны, затем коснулась Тефта, наполняя его буресветом. Он глубоко вздохнул. Шквал побери, воздух стал немного теплее. По крайней мере, теперь он не заснет носом в супе.
Рлайн закрыл дверь, затем устроился на полу, спиной к стене; его панцирь скрежетал по камню.
– Никаких новостей от королевы, – сказал слушатель. – Крадунье удалось поговорить с одной ученой, и она говорит, что Навани уже более двух недель сидит взаперти. Она как в тюрьме, вынуждена спать в библиотечной комнате одна.
– Мы все в тюрьме, – проворчал Тефт. – Все до единого в шквальной тюрьме.
– Нет, – возразил Каладин. – Мы пятеро свободны.
– Так что же нам делать? – спросил Рлайн. – Мы не знаем, где находится последний узел, тот, что удерживает щит. Но даже если бы мы это знали, то вряд ли смогли бы защитить его.
Каладин рассказал им в удручающих подробностях о том, как трудно было уничтожить предыдущие два узла. Защищать последний от совокупной мощи сил Вражды? Невозможно. Тефт согласился.
– Если мы сломаем его, – сказал Тефт, – то все, башне крышка. Но если мы подождем, Сплавленные найдут способ сломать его сами. И башне все равно крышка.
– Мы не можем сражаться с целой армией, – настаивал Каладин. – Мы с тобой, Тефт, едва оправились, и наши силы в лучшем случае ненадежны. Я и Крадунья потеряли спренов.
– Девочка может разбудить других Сияющих, – заметил Тефт.
– Они под охраной, – напомнил Каладин.
– Стражников можно отвлечь или справиться с ними, – проговорил Рлайн. – Мы сделали нечто подобное, чтобы вытащить Крадунью. Венли на нашей стороне. Или, по крайней мере, она не на той стороне – и она Голос Рабониэли, главной Сплавленной, которая командует захватчиками. У нас есть ресурсы.
Каладин откинул голову назад и закрыл глаза.
– Эй, сынок! – позвал Тефт.
– Не хочу, чтобы кто-то из вас понял меня неправильно, – сказал Каладин, не открывая глаз. – Я не собираюсь сдаваться. Я не сломлен. Не больше, чем обычно. Но я устал. Очень устал. И невольно удивляюсь… спрашиваю себя… Должны ли мы продолжать сражаться? Чего мы хотим достичь?
– Победить, – сказал Рлайн. – Освободить башню. Восстановить Сияющих.
– А если мы не сможем? – Каладин наклонил голову вперед и открыл глаза. Конечно, теперь, когда он уже несколько дней обходился без Клинка, они снова потемнели. Чем дольше длились узы, тем медленнее менялся цвет. – Я должен хотя бы спросить. Возможно ли, что мой отец прав? Я начинаю беспокоиться о том, какие последствия мы навлечем на людей, если будем продолжать сражаться.
Они замолчали. И, буря свидетельница, Тефт знал, что вопрос задан не из праздного любопытства. Солдаты нечасто о таком думали. Прямо здесь, прямо сейчас, должен ли я сражаться? Есть ли лучший способ?
Тефт набрал полную ложку супа.
– Сигзил когда-нибудь рассказывал вам, ребята, как из-за меня был убит мой отец?
Остальные обитатели комнаты повернулись и уставились на него с отвисшими челюстями. Тефт знал, что слухи о его поступке ходили среди членов Четвертого моста – и в прошлом он огрызался на людей, которые задавали вопросы. Шквальные дурни.
– Что? – спросил Тефт. – Это случилось очень давно. По большей части я с этим справился. И человек не должен прятаться от того, что он сделал. Надо проветривать такие воспоминания.
Он принялся за суп, но обнаружил, что аппетит пропал. Отставил миску в сторону. Фендорана накрыла его руку своей.
– Ты был… молод, не так ли? – осторожно спросил Каладин.
– Мне было восемь, когда умер мой отец. Но проблемы начались гораздо раньше. Думаю, какие-то путешественники познакомили жителей моего родного города с этой идеей. Не совсем города. Может быть, вы о нем слышали. Талинар. Нет? Хорошее место. Пахнет цветами. По крайней мере, на моей памяти. Так или иначе, жители Талинара начали устраивать тайные собрания. Говорили о запретном. О возвращении Сияющих Отступников.
– Как ты думаешь, откуда они узнали? – спросил Каладин. – Ты дал мне буресвет, когда я умирал, – а ведь я сам не понимал, что делаю.
– Мы с Тефтом привыкли думать, – сказала Фендорана, – что группа, посетившая родной город Тефта – Предвидящие, как они себя называли, – были слугами какого-то важного светлоглазого в Холинаре. Может быть, они подслушали, что задумали люди вроде Амарама, и сбежали. Только…
– Только это было сорок пять лет назад, – подхватил Тефт. – А когда я спросил светлость Шаллан о группе, в которую входил Амарам, то по всем ее сведениям выходило, что они начали действовать меньше десяти лет назад. Но это другая история. Я лишь хотел сказать, что сам встречался с главарями только один раз, когда родители привели меня на церемонию посвящения.
Он вздрогнул от воспоминаний. Богохульные песнопения, закутанные в темные одежды фигуры со сферами, прикрепленными к маскам, чтобы изобразить светящиеся глаза – все это напугало маленького Тефта. Но худшее было впереди. Хуже всего было то, что они творили, пытаясь стать Сияющими. То, к чему они подталкивали соратников. Его мать стала одной из таких…
– Все обернулось очень плохо, – сказал Тефт. – То, что делали мои соплеменники… мои родственники… В общем, мне было около восьми, когда я пошел к градоначальнику. Я рассказал ему, думая, что он просто прогонит из города худших смутьянов. Я не понимал…
– Какой нан был у твоей семьи? – спросил Каладин.
– Шестой. Вроде бы достаточно высокий, чтобы избежать казни. Моя мать к тому времени уже была мертва, а отец…
Он взглянул на остальных и ощутил их сочувствие. Нет уж, шквального сопереживания ему не нужно.
– Не смотрите на меня так. Как я уже сказал, это было очень давно. В конце концов я записался в армию, чтобы уехать из родного города. Случившееся преследовало меня долгое время. Но в конечном счете знаете что? Келек свидетель, сейчас шквальную правду расскажу. Благодаря тому, что сделали и чему научили меня мои родители, я смог спасти тебя, Кэл. Они победили. Они оказались правы.
Он взял миску с супом и заставил себя есть.
– Мы не можем видеть будущее, как Ренарин. Мы должны делать то, что считаем лучшим, и будь что будет. Только это и по силам человеку.
– Ты думаешь, надо продолжать сражаться? – спросил Рлайн.
– Я думаю, – сказал Тефт, – надо спасти этих Сияющих. Может быть, нам и не следует сражаться, но мы должны их вытащить. Мне не нравится, чем попахивают ваши рассказы. Их там разложили рядами и охраняют? Враг замышляет что-то сделать с нашими друзьями.
– Я могу их разбудить, – предложила Крадунья. – Но они не смогут сражаться. И мне понадобится целая куча еды. Размером… с чулла.
– Если мы разбудим их, – сказал Рлейн, – нам не придется сражаться. Мы сбежим.
– Как? – спросил Каладин. – Нам не добраться до Клятвенных врат.
– Там есть окно, – сказал Рлайн. – В лазарете. Может быть, мы сумеем его разбить и выбраться наружу.
– Пролетев сотни футов? – напомнил Каладин.
– Этот способ может вывести ветробегунов из-под влияния башни, – проговорил Тефт. Прыгнуть в пропасть, не зная, восстановятся ли силы, прежде чем достигнешь дна… – Я бы попробовал и доказал, что это возможно. А вы сможете понаблюдать. Если я взлечу где-то вдалеке, последуете моему примеру.
Каладин потер лоб.
– При условии, что мы сможем разбить стекло… получить достаточно буресвета, чтобы наполнить им ветробегунов… и они окажутся достаточно сильными, чтобы после столь долгого периода недееспособности попытаться сделать нечто настолько безумное. Слушайте, мне нравится, что мы изучаем варианты, но не будем спешить с выводами.
Тефт кивнул:
– Ты офицер, тебе и решать.
– Я больше не офицер.
Тефт не стал опровергать это заявление, хотя оно было совершенно неверным по сути. Хороший сержант знал, когда надо позволить офицеру ошибаться. А Каладин был офицером. Он вел себя как офицер, даже в рабстве. Как будто его вырастила кучка светлоглазых или что-то в этом роде. Его официальный статус или звание не меняли того, кем он был на самом деле.
– А пока, – продолжил Каладин, – мы подождем. Если придется, прорвемся и спасем Сияющих. Но сначала нужно прийти в себя, составить план и найти способ связаться с королевой. Мне бы хотелось услышать ее мнение.
– Возможно, я смогу попасть к ней, – сказал Рлайн. – Есть слуги, которые приносят еду и воду ей и ее ученым. Людям Венли часто поручают эту работу, и я мог бы спрятать свою татуировку и заменить одного из них.
– Это было бы здорово, – согласился Каладин. – И пока мы ждем, не делаем ничего слишком опрометчивого. Согласны?
Остальные кивнули, даже Крадунья и Даббид. Тефт тоже, хотя на самом деле считал придумывание идеального плана непозволительной роскошью. Он решил, что просто будет готов ко всему. Готов сделать следующий шаг, шквал его побери. Изменить можно только будущее, а не прошлое.
Он ел суп, пока разговор переходил на более легкие темы, и поймал себя на том, что улыбается. Улыбается, потому что они по-прежнему вместе. Улыбается, потому что принял правильное решение остаться в башне, когда Кэл нуждался в нем. Улыбается, потому что так долго прожил без мха и выпивки и смог проснуться и увидеть мир в цвете.
Улыбается, потому что, как бы плохо ни шли дела, еще осталось кое-что хорошее.
Он вздрогнул, когда Фендорана пихнула его локтем. Оглянулся и увидел, что она тоже ухмыляется.
– Ладно, – пробормотал он. – Ты была права, шквал тебя забери. Ты всегда была права.
Тефт действительно заслуживал спасения.

92. Подарок

Узы – суть нашей жизни. Если их разорвать, мы медленно разложимся на обычные души, не имеющие действительной Связи с Физической или Духовной реальностями. Посадив кого-то из нас в самосвет на ноже, ты не получишь спрена в банке, глупец. Ты получишь существо, которое рано или поздно растворится в Потустороннем. 

Венли покорно стояла рядом с Рабониэлью, исполняя роль ее Голоса, пока подчиненные приносили ежедневные отчеты. В основном Венли переводила. Рабониэль довольно хорошо изучила алетийский – она утверждала, что всегда имела способности к языкам, – однако многие из их нынешних Царственных говорили на азирском, поскольку родились в Азире как паршуны.
Сегодня Рабониэль принимала доклады, сидя на троне у входа в коридор с изразцами. Это означало, что они находились у лестницы, ведущей на первый этаж. Венли невольно вспомнились люди, погибшие в последней безнадежной попытке добраться до самосветной колонны. Эти воспоминания источали запах горящей плоти и перемежались звуками падающих на землю тел.
Венли взглянула на заново отстроенную часть лестницы – ее возвели в спешке, поставив подпорки, чтобы заменить ступени, уничтоженные во время боя. Затем она настроилась на безразличие – ритм Вражды. Приходилось уделять дополнительное внимание тому, чтобы ритмы продолжали соответствовать словам, хотя в последнее время от них она чувствовала себя так, словно глотнула масла.
– Повелительница Желаний слушает твой доклад, – сказала Венли Царственной, которая стояла перед ними, согнувшись в поклоне. – И хвалит за Стремление к поискам. Но она говорит, что ты ошиблась. Ветробегун жив, поэтому следует удвоить усилия.
Царственная – стройная вестоформа, которую часто носили разведчики, – склонилась еще ниже, а потом ушла по лестнице.
– Думаю, это был последний доклад, Древняя, – сказала Венли Рабониэли.
Рабониэль кивнула и, встав со своего трона, проследовала в коридор, ведущий в две комнаты ученых. Ее специально сшитое платье в стиле алети развевалось при ходьбе, подчеркивая изящные панцирные гребни на руках и груди.
Венли последовала за ней; Сплавленная не разрешила уйти. Хотя у Рабониэли было рабочее место в конце коридора, она всегда предпочитала выслушивать доклады рядом с лестницей. Как будто жила двумя разными жизнями. Главнокомандующая армиями певцов казалась такой непохожей на ученую, которой было плевать на войну. Венли казалось, что вторая Рабониэль ближе к истинной.
– Последняя Слушательница, – задумчиво произнесла Рабониэль. – Больше не последняя. Твой народ был единственной группой певцов, которая успешно отвергла правление Сплавленных и создала собственное королевство.
– А были… и неудачные попытки? – осмелилась спросить Венли в ритме страстного желания.
– Много, – ответила Рабониэль и запела в ритме жестокой насмешки. – Не совершай той же ошибки, что и человеки, полагая, что певцы всегда были единомышленниками. Да, формы иногда меняют наше мышление, но они лишь усиливают то, что внутри. Они выявляют различные аспекты нашей личности. Люди всегда твердили, что мы всего лишь безмозглые существа, управляемые Враждой. Им нравится эта ложь – она позволяет не испытывать угрызения совести, убивая нас. Интересно, смягчило ли это их терзания в тот день, когда они похитили умы порабощенных…
Стол Рабониэли стоял вплотную к щиту, который из ярко-синего стал темно-фиолетовым.
Древняя села и начала просматривать свои записи.
– Ты жалеешь о том, что сделала, Последняя Слушательница? – спросила она в ритме злобы. – Ненавидишь себя за предательство своего народа?
Тимбре затрепетала. Венли следовало солгать.
– Да, Древняя, – сказала она вместо этого.
– Это хорошо. Мы все дорого платим за свой выбор, и боль длится долго, когда ты бессмертен. Подозреваю, что ты все еще жаждешь шанса стать Сплавленной. Но я ощущаю в тебе вторую душу, охваченную сожалением. Рада это обнаружить. Не потому, что я восхищаюсь тем, кто сожалеет о своей службе, – а тебе следует знать, что Вражда суров к сомневающимся. Тем не менее я думала, что ты похожа на многих других – жалкая в своих страстях, честолюбивая до крайности.
– Я была такой, – прошептала Венли. – Когда-то.
Рабониэль резко взглянула на нее, и Венли поняла свою ошибку. Она сказала это в ритме утраты. Одном из тех старых ритмов, которые Царственные не должны были слышать.
Рабониэль прищурилась и запела в ритме злобы.
– А кто ты теперь?
– Я сбита с толку, – ответила Венли в том же ритме. – Мне стыдно. Раньше я знала, чего хочу, и это казалось таким простым. Но потом…
– Что потом?
– Они все умерли, Древняя. Люди, которых я… нежно любила, не осознавая глубины своих чувств. Моя сестра. Мой бывший брачник. Моя мать. Все просто… исчезло. Из-за меня.
Тимбре успокаивающе пульсировала. Но Венли в этот момент не нуждалась ни в утешении, ни в прощении.
– Я понимаю, – сказала Рабониэль.
Венли подошла ближе и опустилась на колени рядом со столом.
– Почему мы сражаемся? – спросила она в ритме страстного желания. – Древняя, если это так дорого стоит, зачем сражаться? Зачем так страдать, чтобы получить землю, которой мы не сможем наслаждаться, потому что все, кого мы любим, умрут?
– Мы сражаемся не ради себя, – сказала Рабониэль. – Мы разрушаем не для нашего удобства, а для тех, кто придет после. Мы поем ритмы боли, чтобы они знали ритмы мира.
– А он когда-нибудь позволит нам петь в ритме мира?
Рабониэль не ответил. Она перебрала несколько бумаг на столе.
– Ты хорошо послужила мне, – сказала она. – Возможно, немного рассеянно. Я приписываю это твоей истинной преданности Лешви – необходимость отчитываться перед ней мешает твоим обязанностям передо мной.
– Простите, Древняя.
Рабониэль загудела в ритме безразличия:
– Надо было организовать для вас регулярные встречи, чтобы ты передавала ей свои донесения. Может быть, я могла бы написать их вместо тебя, чтобы сэкономить время. Во всяком случае, я не могу винить тебя за то, что ты сохранила ей верность.
– Она… не очень-то вас любит, Древняя.
– Она боится меня, потому что близорука. Но Лешви – одна из лучших, кто у нас есть, потому что она сумела не только вспомнить, почему мы сражаемся, но и почувствовать это. Я очень люблю Лешви. Она заставляет верить, что, как только мы победим, найдутся Сплавленные, которые смогут эффективно править. Даже если она слишком мягкосердечна для жестокости, которую мы вынуждены увековечить.
Рабониэль взяла со стола бумагу и протянула ее Венли.
– Вот. Плата за услуги. Мое время в башне истекает; я закончу изменять Сородича и займусь другими делами. Так что я тебя отпускаю. Если переживешь то, что будет дальше, есть шанс, что ты найдешь свой собственный покой.
Венли взяла лист, напевая в ритме страстного желания.
– Древняя, – сказала она, – я слабая служанка. Из-за того, что я так запуталась в желаниях, я не заслуживаю вашей похвалы.
– Отчасти это правда, – согласилась Рабониэль. – Но мне нравится смятение. Слишком часто мы принижаем его как малозначимое Стремление. Но смятение заставляет ученого стремиться к тайнам. Ни одно великое открытие не было сделано фемаленой или маленом, которые были уверены, что знают все. А еще смятение может означать, что ты осознала свои слабости. Иногда я забываю о его ценности… Да, оно может привести к ступору, но также к истине и лучшим Стремлениям. Мы воображаем, что великие люди всегда были великими, ни в чем не сомневались. Я думаю, что они бы запели в ритме насмешки, заслышав такое. Как бы то ни было, возьми этот подарок и уходи. У меня много дел в ближайшие часы.
Венли кивнула и, вставая, взглянула на лист. Она ожидала увидеть грамоту о дополнительных полномочиях, которые Сплавленные давали привилегированным слугам. Действительно, на лицевой части было именно это. Но на обороте оказалась наспех набросанная карта.
Это еще что?..
– Я надеялась найти хорошие карты башни, – проговорила Рабониэль в ритме ярости. – Но Навани кое-что сожгла и спрятала остальное, хотя и делает вид, будто ни при чем. И все же мне удалось обнаружить сообщение от человека-разведчика, который летел вдоль восточного края Расколотых равнин.
«При ближайшем рассмотрении , – было написано на странице женским человеческим алфавитом, – оказалось, что группа, которую мы сочли натанскими мигрантами, на самом деле паршенди. Их несколько тысяч душ, очень много детей» .
Венли перечитала еще раз.
– Кто-нибудь из твоих сородичей ушел? – рассеянно спросила Рабониэль. – До прихода Бури бурь?
– Да. Мятежники, не желавшие новых форм, вместе с детьми и стариками. Они… сбежали в ущелья. Незадолго до того, как сошлись бури и началось наводнение. Они… должны были погибнуть…
– «Должны были». Какая ненавистная фраза. Она причинила мне больше горя, чем ты можешь себе представить. – Рабониэль начала что-то писать в одном из своих блокнотов. – К тебе, возможно, эта фраза будет благосклоннее.
Венли схватила лист и убежала, не попрощавшись с Рабониэлью как следует.

93. Достаточно сильна

Я почувствовал, как это случилось с Йезриеном. Ты убежден, что он у вас в плену, но наш бог Расщеплен, наш Клятвенный договор разорван. За эти недели Йезриен растворился, и теперь его нет. Вам до него не дотянуться. 
Мне стоило бы с нетерпением ждать того же. Но нет. Я боюсь. 

В день последнего судебного заседания Бесформенная проснулась рано. Время пришло. Она соскользнула с кровати и начала одеваться. К сожалению, поспешными движениями она разбудила Адолина – он пошевелился и зевнул.
– Одежда Вуали…
Бесформенная не ответила, продолжая одеваться.
– Спасибо, – проговорил Адолин, – что Шаллан поддержала меня прошлой ночью. Я нуждался в ней.
– Есть вещи, которые может сделать только она, – ответила Бесформенная.
Пожалуй, теперь это создаст проблему – ведь Шаллан больше нет.
– Что случилось, Вуаль? – Адолин сел в постели. – Ты какая-то не такая.
Бесформенная натянула плащ:
– Все как обычно. Я все та же старушка Вуаль.
«Не смей прикрываться моим именем! – подумала в глубине души Вуаль. – Не смей ему так врать».
Бесформенная замерла. Она думала, что Вуаль сидит под замком.
– Нет, – сказал Адолин. – Что-то изменилось. Стань на мгновение Шаллан. Сегодня мне не помешал бы ее оптимизм.
– Шаллан слишком слаба, – возразила Бесформенная.
– Так ли это?
– Ты же знаешь, какая она беспокойная. Каждый день мучается от вероломства собственного ума.
Она надела шляпу.
– Когда-то я знал однорукого фехтовальщика, – проговорил Адолин, зевая. – Сражаться на дуэлях ему было сложно, потому что он не мог держать щит или двуручный меч.
– Ясное дело, – сказала Бесформенная, принимаясь рыться в своем сундуке.
– Но поверь мне на слово, – продолжил Адолин, – в рукоборье Доролину не было равных. Не было, и все тут!
– К чему ты клонишь?
– Как ты думаешь, кто сильнее? – спросил Адолин. – Человек, который всю жизнь спокойно расхаживал на двух ногах, или человек без ног? Человек, который всюду передвигается при помощи рук?
Она не ответила, возясь с кубом, затем сунула нож Мрейза в карман вместе с украденным в хранилище самосветом.
– Мы не всегда правильно понимаем силу, – продолжил Адолин. – Например, кто лучший пловец? Моряк, который тонет, сдавшись наконец течению после многочасовой борьбы, или человек, который впервые оказался в воде?
– В твоих вопросах есть смысл? – рявкнула Бесформенная, захлопывая сундук. – Потому что я его не вижу.
– Понимаю. Жаль. – Адолин поморщился. – Я не очень хорошо объясняю. Я просто… не думаю, что Шаллан так слаба, как ты говоришь. Видишь ли, слабость не делает человека слабым. Наоборот.
– Глупости, – отрезала Бесформенная. – Спи. Суд через пару часов, ты должен как следует выспаться.
Она вышла в гостиную, спряталась за дверью и стала ждать, не последует ли за ней Адолин. Узор, сидящий за столом, встрепенулся, и Бесформенная утихомирила его суровым взглядом.
Адолин не вышел – тяжело вздохнул, но остался в постели.
Хорошо. Надо действовать быстро. Бесформенная обязана сделать ему последний подарок – вручить победу над спренами Стойкой Прямоты. Так она почтит память Шаллан.
«Я знаю, что ты делаешь, – прошептала Вуаль. – Наконец-то я все поняла».
Бесформенная замерла. Она проверила Сияющую – запертую в тюрьме разума, пытающуюся вырваться на свободу, но неспособную говорить. Так почему же это удается Вуали?
Что ж, один-два голоса она проигнорирует. Бесформенная села за стол и набросала план дома судьи. Вчера они мерили его шагами и заглядывали в окна. С ее талантом к пространственному восприятию план должен быть точным.
«Ты не новая личность, – подумала Вуаль. – Будь так, ты бы не рисовала. Можешь лгать себе, но не мне».
Бесформенная снова застыла. Этого ли она хотела? А чего она на самом деле хотела? Она больше ни в чем не была уверена.
Так много вопросов. Почему Вуаль может говорить? Кто убил Йалай? Как ей освободиться от Адолина, от Сияющих? О такой ли жизни она мечтала?
Бесформенная собралась с духом и выкинула вопросы из головы. Прижала ладонь ко лбу, перевела дух.
Узор шагнул вперед, и Бесформенная тут же захлопнула альбом, спрятала в сумку.
– Э-э, Вуаль? – спросил Узор. – Что ты делаешь?
– Это случится сегодня, – сказала Бесформенная. Она посмотрела на часы. – Скоро. Прежде чем судья покинет свои покои.
Она сжала спрятанный в кармане самосвет.
– Вуаль… – проговорил Узор. – Это не очень хорошая идея.
«Он прав, – подумала Вуаль. – Он прав, Шаллан».
«Я Бесформенная», – ответила она.
«Нет, Шаллан, это неправда».
– На твоем месте, Узор, я бы не спешила с выводами о том, что правильно, а что нет, – сказала ему Бесформенная. – Мы еще не разобрались с твоим предательством и ложью. Ты у нас не эталон морали, так что давай-ка я сама управлюсь.
Кружение узоров его головы замедлилось, плечи поникли. Криптик отступил назад, как будто хотел раствориться среди теней.
Бесформенная вдохнула немного буресвета, наслаждаясь ощущением его в венах. Затем она сотворила светоплетение.
Сработало. Бесформенная была смесью из трех компонентов – одним человеком со способностями Шаллан к рисованию и светоплетению, решимостью Сияющей и ее же умением достигать результата, а также с навыком Вуали задвигать боль в дальний угол сознания. И с ее способностью видеть истину.
Она взяла лучшее у всех трех.
«Это ложь, Шаллан, – подумала Вуаль. – Шквал. Я должна была это предвидеть. Я должна была догадаться…»
Она посмотрела на себя в зеркало: светоплетение выглядело идеально. Она стала точной копией Лузинтии, спрена чести. От нее даже исходило такое же слабое свечение. Это будет так просто.
Бесформенная упаковала свои инструменты для рисования на случай, если ей понадобится быстро набросать новое лицо. Светоплетение замаскировало ее сумку под матерчатую торбу вроде тех, которыми пользовались спрены чести.
Колокола возвестили, что до суда осталось около часа. Она пересекла комнату, миновала Узора, который отошел в угол. Он стоял в тени, его узор вяло шевелился.
– Что происходит? – спросил криптик. – С тобой что-то не так, Шаллан. Я не справился. Вчера я разговаривал с Шутом, и он сказал…
– Опять? – рассердилась Бесформенная. – Ты снова не послушался меня?!
Узор отодвинулся еще дальше.
– Ты меня достал, – прошипела Бесформенная. – Оставайся здесь и прикрой меня, если Адолин что-то заподозрит. А после суда у нас состоится разговор.
Она перевела дух и выглянула наружу проверить, нет ли свидетелей – спрены могли бы задаться вопросом, почему Лузинтия была у Шаллан, – затем выскользнула из дома и пустилась в путь через южную плоскость. В крепости было тихо. Спрены не спали, но у них имелись менее активные периоды. «Ночью» они собирались в домах друзей, и улицы почти пустели.
Несколько листьев трепетали в пространстве между четырьмя плоскостями. Бесформенная старалась не смотреть на три другие плоскости, на три города, образующие вокруг нее невозможную коробку. У нее было не слишком хорошо с…
– Вуаль, – раздался голос позади нее. – Мне нужно все объяснить. Я должен сказать правду. Ммм…
Она застонала и обернулась. Узор следовал за ней, как едва отлученный от материнской титьки щенок рубигончей.
– Ты выдашь мою маскировку! – рявкнула она.
Криптик остановился, его узор замедлился.
– Ты должна знать, что сказал Шут. Он такой мудрый. Кажется, он любит тебя и ненавидит всех остальных. Ха-ха. Он смеялся надо мной. Это было очень забавно. Я как цыпленок. Ха-ха.
Бесформенная зажмурилась и вздохнула.
– Он просил передать, что мы тебе доверяем, – сказал Узор. – И любим тебя. Он просил сказать тебе, что ты заслуживаешь доверия и любви. Это правда. Мне очень жаль, что я лгал. Очень долго. Мне так жаль. Я думал, ты с этим не справишься.
– Шаллан бы не справилась, – сказала она. – Ступай и жди меня дома. Я разберусь с тобой позже.
Она зашагала прочь, и, к счастью, он не последовал за ней. Пришло время стать той женщиной, которой она себя воображала в мечтах с тех пор, как покинула дом, чтобы обокрасть Ясну. Бесформенная могла наконец присоединиться к Духокровникам. Ее не волновало прошлое Шаллан. Пусть спит. Она могла быть как Вуаль, которая не нуждалась в таких вещах.
«Ты притворяешься такой же, как я, – подумала Вуаль. – Но Шут прав. Ты заслуживаешь любви, Шаллан. Ты правда ее заслуживаешь».
Покои Верховного судьи располагались на самом верху плоскости, рядом с укрепленным краем стены. Трудно было не обращать внимания на странную геометрию здесь, вдали от парков и зарослей – небо было так близко. Она хотела потратить время, чтобы его нарисовать, но, конечно, это теперь ей несвойственно. Она должна считать зрелище дезориентирующим и странным. Как Вуаль.
Стало проще, когда она сосредоточилась на цели: маленьком здании вблизи от угла крепости. Она прошла мимо нескольких спренов чести, помахала тем, кто ее приветствовал, но в основном целеустремленно двигалась вперед.
Добравшись до места, Бесформенная задержалась возле дома и стала озираться по сторонам, пока не убедилась, что никто не смотрит. Это было трудно, так как пришлось наблюдать за несколькими плоскостями. По крайней мере, план был прост. Подойти к двери. Духозаклинанием превратить дверную ручку в дым, чтобы справиться с замком. Прокрасться внутрь и пробраться в заднюю комнату, которая была кабинетом Верховного судьи. Ударить его ножом, прежде чем успеет среагировать, и занять его место на суде.
Последний шаг. И все закончится.
«Я… – отрешенно проговорила Сияющая. – Я убила Йалай».
Бесформенная оцепенела.
«Я видела… – прошептала Сияющая, – что ты собираешься это сделать. Что у тебя в сумке спрятан яд. Поэтому я вмешалась. Чтобы защитить тебя. Чтобы тебе… не нужно было этого делать. Я хотела предотвратить… то, что с тобой сейчас происходит… Шаллан…»
Она крепко зажмурилась. Нет-нет, она не отступит. Она должна это сделать. Чтобы покончить со всем. Чтобы покончить с нерешительностью.
Она открыла глаза, подошла к двери и взялась за ручку свободной рукой. Та исчезла от ее прикосновения. На этой стороне духозаклинание действительно давалось проще. Ручку едва ли заботило, что ее попросили измениться.
Незваная гостья толкнула дверь. В комнате за порогом было тесно от вещей. Предметы обстановки громоздились друг на друге. Свернутые гобелены. Безделушки и сувениры – маленький стеклянный цыпленок на подоконнике, куча пыльных писем на столе…
Бесформенная тихо вошла. Окна давали достаточно света, она могла видеть отблески свечей под другой дверью – той, что вела в кабинет Верховного судьи. Келек здесь. Она достала нож Мрейза и шагнула вперед.
Как только она сделала это, то почувствовала холод – словно подул резкий ветерок. Буресвет хлынул прочь из ее тела. Бесформенная недолго помолчала, потом оглянулась.
У нее за спиной стояла Вуаль.
– Я знаю, почему ты это делаешь, Шаллан, – сказала Вуаль. – Нет никакой четвертой личности. Пока что нет. Ты взяла себе другое имя, чтобы избавиться от боли. Но если ты сделаешь этот шаг, все станет реальным.
– Я хочу быть такой, – сказала Бесформенная. – Отпусти меня.
– Опять бежишь, – упрекнула Вуаль. – Ты думаешь, что не заслуживаешь ни Адолина, ни места среди Сияющих. Ты боишься – а вдруг твои друзья узнают, кто ты на самом деле. Они отвернутся от тебя. Бросят. Так что ты решила бросить их первой. Вот почему ты продолжала проводить время с Духокровниками. Вот почему ты здесь. Тебе кажется, что это способ покончить с привычной жизнью. Ты считаешь, что если станешь тем презренным человеком, о котором шепчет тьма, то все будет решено. Мосты сожжены. Решение принято.
Бесформенная… Бесформенная…
Была просто Шаллан.
И Шаллан хотела ею стать. Она хотела показать им, кто она на самом деле. Чтобы покончить со всем.
– Я не могу быть Шаллан, – прошептала она. – Шаллан слаба.
Шаллан поднесла руки к глазам и задрожала. Вуаль ощутила ее эмоции – внезапную волну боли, разочарования, стыда и замешательства. Ее тоже трясло.
– Кто лучший пловец? – прошептала Вуаль. – Это моряк, который плавал всю свою жизнь, даже если сталкивался с бурными морями, испытывающими его на прочность. Кто сильнее? Это и впрямь тот, кому приходится всюду передвигаться с помощью рук. А мечник с одной рукой… Он, вероятно, изучил мастерство как никто другой. Он не мог победить из-за своих недостатков – но он не был слабее других.
Шаллан замерла.
– Адолин прав, – продолжила Вуаль. – Он всегда был прав насчет тебя. Скажи мне, чей разум сильнее? Женщины, чьи эмоции всегда на ее стороне? Или женщины, чьи мысли предают ее? Ты сражалась в этой битве каждый день своей жизни, Шаллан. Ты не слабая.
– Разве нет? – спросила Шаллан, отворачиваясь. – Я убила собственного отца! Я задушила его своими руками!
Слова ранили глубоко, будто клинок в сердце. Вуаль поморщилась.
Но от этой раны каким-то образом по телу заструилось тепло.
– Ты несла эту истину полтора года, Шаллан, – Вуаль сделала шаг вперед. – Ты не сдалась. Ты была достаточно сильна. Ты дала клятву.
– А мама? – рявкнула Шаллан. – Ты помнишь, как впервые в наших руках появился клинок, Вуаль? Я помню. Помнишь ужас, который я испытала при ударе, который не собиралась наносить?
Ее мать – ярко-рыжие волосы, полоса металла в груди, прекрасные зеленые глаза обратились в уголь. Выгоревшие пятна на лице. Шаллан кричит в ужасе от того, что натворила. Умоляет все вернуть. Хочет умереть. Хочет… хочет…
Еще один удар в сердце. Еще больше тепла потекло наружу, всплесками крови при каждом гулком ударе в груди. Вуаль всегда была такой холодной, но сегодня ей было тепло. Тепло от боли. Тепло от жизни.
– Ты сможешь это вынести, – прошептала Вуаль. Она шагнула вперед, глядя Шаллан в глаза. – Ты сможешь это запомнить. Наша слабость не делает нас слабыми. Наша слабость делает нас сильными. Ведь мы вынуждены нести свое бремя годами.
– Нет, – сказала Шаллан, понизив голос. – Нет. Я не могу…
– Можешь, – прошептала Вуаль. – Я защищала тебя, но пора уходить. Мое время истекло.
– Я не могу, – взмолилась Шаллан. – Я слишком слаба!
– Я так не думаю. Возьми воспоминания. – Вуаль протянула руку. – Забери их обратно, Шаллан.
Шаллан заколебалась. Бесформенная исчезла, как клуб дыма, явив свою лживую суть. Рука Вуали осталась. Она приглашала. Предлагала доказать, что Шаллан была сильной.
Шаллан взяла ее за руку.
Воспоминания затопили ее. Она вспомнила, как играла в саду в детстве и встретила криптика. Красивого спиралевидного спрена, который сотворил вдавленные узоры на камне. Это были чудесные дни, проведенные среди зарослей в их тайнике. Криптик побуждал ее стать достаточно сильной, чтобы помочь своей семье, которую медленно пожирала ужасная тьма.
Такое благословенное время, полное надежды, радости и истин, произносимых легко, с торжественностью и изумлением на детском лице. Этот компаньон был настоящим другом для одинокого ребенка – девочки, натерпевшейся от родителей, которые постоянно воевали за ее будущее.
Ее спрен. Спрен, который мог говорить. Спрен, которому она могла довериться. Компаньон.
И этот компаньон не был Узором. Это был другой Криптик. Другая. Та, которую… которую…
Шаллан упала на колени, обхватив себя за плечи и дрожа.
– Ох, шквал… О Бог Клятв…
Она почувствовала руку на своем плече.
– Все в порядке, Шаллан, – прошептала Вуаль. – Все в порядке.
– Я знаю, кто ты, – прошептала Шаллан. – Ты – пустота в моей памяти. Та часть меня, которая смотрит в сторону. Фрагмент моего разума, который защищает меня от моего же прошлого.
– Конечно, – ответила Вуаль. – Ты же неспроста назвала меня этим именем.
Она сжала плечо Шаллан и повернулась к закрытой двери. Слышал ли Келек их разговор… или… а они вообще говорили вслух?
Шаллан вскочила. Нет. Слишком больно. Не разумнее ли стать такой, какой ее хотел видеть Мрейз? Адолин возненавидит ее за то, что она сделала. Далинар тоже. Шаллан олицетворяла собой именно то, от чего они стремились уйти. То, что они винили во всех своих проблемах. То, что обрекало человечество на гибель.
Она… она была никчемной.
Она потянулась к дверной ручке.
«Ты сможешь это вынести», – прошептала Сияющая.
Нет. Она могла стать Бесформенной и влиться в ряды Духокровников. На самом деле стать женщиной, которой себя воображала, – матерой шпионкой, которую не гнетет двойная жизнь. Она могла быть уверенной, собранной, безупречной – и не испытывать боли…
«Сила прежде слабости», – сказала Сияющая.
…а не той, которая… которая…
«Будь сильной».
Шаллан отвернулась от двери, выдохнула, и буресвет хлынул из нее, как жизнь из перерезанного горла. Он окрашивал комнату, расцвечивал, превращая в пышный сад. Покрытый ярко-зелеными лозами и розово-красным сланцекорником.
Внутри его было скрытое место, где плакала девочка. Заливаясь слезами, она прокричала страшные слова.
– Я не хочу тебя! Я тебя ненавижу! С меня хватит! Тебя никогда не существовало. Ты – ничто. Я ставлю точку!
Шаллан не отвернулась. Не позволила себе отвернуться. Ей опять показалось, что от нее оторвали часть. Боль была ужасной, ужас – безграничным.
Она сама не понимала, что делает. Но сделала.
– Я убила ее, – прошептала Шаллан. – Я убила своего спрена. Мою чудесную, прекрасную, добрую подругу. Я нарушила свои клятвы и убила ее.
Вуаль стояла, сложив перед собой руки.
– Будет больно, – предупредила Вуаль. – Прости, Шаллан. Я делала все, что могла, но это продолжалось слишком долго.
– Я знаю, – сказала Шаллан.
– У меня нет такой силы, как у тебя, – сказала Вуаль. – Ты – это я. Мы – это я.
Вуаль превратилась в полыхающий буресвет. Краски ее лица поблекли, обратились в чистое белое сияние. Ее воспоминания слились с воспоминаниями Шаллан. Ее навыки стали навыками Шаллан. И Шаллан осознала все, что сделала.
Она вспомнила, как прятала в сумке иглу, чтобы убить Йалай. Она видела свое прошлое и свою растущую тревогу во всем ее саморазрушительном ужасе. Она видела, как свыкается с ложью о том, что для нее никогда не найдется места рядом с Адолином и Сияющим, а значит, надо искать другой выход.
Но бегство не было проявлением силы. А это – было. Она зажмурилась, взвалив на плечи бремя воспоминаний. Не только о том, что сделала недавно, но и о том, что случилось в саду в тот день. Воспоминания были ужасными.
И это были ее воспоминания.
Поскольку Вуали теперь нечем было защищать Шаллан от чувств, она начала исчезать. Напоследок она спросила: «Я справилась?»
– Да, – прошептала Шаллан. – Спасибо. Спасибо тебе огромное…
А затем, как и любая другая иллюзия, которая больше не нужна, Вуаль развеялась.
Шаллан глубоко вздохнула, свыкаясь с болью. Шквал… Узор здесь. Не ее новый Узор, а первый. Ее мертвоглазая подруга. Шаллан должна найти ее.
Позже. А сейчас у нее есть дело. Когда она собралась с мыслями, дверь в кабинет открылась, и на фоне светящегося прямоугольника возник силуэт. Мужчина-алети с редкими волосами и усталыми глазами. Шаллан хорошо знала это выражение лица.
– Понятно, – сказал Келек. – Значит, это тебя послали убить меня?
Шаллан положила нож на ближайший столик:
– Меня послали именно с этой целью. Послали те, кто не знал, что у меня хватит сил сказать «нет». Я не причиню тебе вреда, Келек.
Он подошел и осторожно взял нож.
– Вот какое оружие они опробовали на Йезриене…
– Не знаю, – честно призналась Шаллан. – Группа под названием Духокровники хотела, чтобы я использовала это на тебе.
– Старина Тайдакар всегда хотел выведать мои секреты. Я думал, за мной придет твой муж. Интересно, знает ли он, что в последнее время мне трудно драться? Принимать решения так тяжело. Сделать что-либо – очень непросто…
– Так вот почему ты суров с Адолином? – спросила Шаллан. – На суде?
Келек покачал головой:
– Вы ввязались в небольшую идеологическую войну. Старшие спрены чести очень боятся того, что случилось с их предшественниками. Но молодые хотят сражаться.
– Я могу рассказать тебе о людях, которые меня послали. Мы можем обменяться информацией. Но сначала просьба. Ты собираешься признать моего мужа виновным на этом фальшивом суде. Я бы хотела, чтобы ты передумал.
Келек достал из кармана носовой платок и вытер лоб.
– Так много вопросов, – проговорил он, как будто не услышал ее слов. – Кто еще знает, что я здесь? Я близок к тому, чтобы найти выход из этого мира. Может быть… может, мне стоит подождать…
– У меня есть полезная информация, – настаивала Шаллан. – Но я хочу заключить сделку. У нас не так много времени…
Ее прервали: дверь с грохотом распахнулась, и появились несколько спренов чести – включая Лузинтию, чьим лицом воспользовалась Шаллан. Лузинтия агрессивным жестом указала на Шаллан, а та отступила назад и полезла в карман за самосветом.
Он погас. На то, что произошло с Вуалью, ушло все до капли.
– Попытка повлиять на ход процесса? – провозгласила Лузинтия. – Сговор с судьей?
– Ничего… подобного. – Келек подошел к Шаллан. – Она принесла мне новости из Физической реальности. Будьте любезны больше не вламываться в мой дом.
Лузинтия замерла на миг, но потом посмотрела на бородатого спрена чести. Шаллан узнала в нем старейшину Секейра – того самого, который выступал официальным обвинителем против Адолина в первый день суда. Важный сановник, возможно, самый могущественный спрен в крепости. И один из самых старых.
– Я думаю, достопочтенный, – мягко проговорил Секейр, – что у тебя очередной приступ слабости. Боюсь, ради твоего же блага нам придется тебя изолировать.

94. Жертва

Тем не менее я пишу эти ответы на вопросы, поскольку глубоко внутри меня мерцает нечто. Обломок воспоминаний о том, кем я когда-то был. 
Я видел, как захватили Ба-Адо-Мишрам. Я знаю правду о Сияющих, Отступничестве и Нахельских спренах. 

В последний день суда Адолин не стремился явиться пораньше. Каждый шаг на пути к амфитеатру давался так тяжело, словно ноги налились свинцом. Он издалека увидел, что трибуны переполнены – на верхнем уровне собралось еще больше спренов, чем вчера. Почти все спрены чести Стойкой Прямоты пришли поглядеть, как его осудят.
Он не рвался встречаться с ними лицом к лицу, но не мог и отказаться от такой возможности. Это его последний шанс выступить в защиту себя и своего народа. Надо верить, что кто-то прислушается.
Что, если Адолин проиграет? Если его приговорят к тюремному заключению? Позволит ли он Шаллан спасти его, как она предлагала?
«Если я так поступлю, то докажу то, о чем все время твердили лидеры спренов чести: люди не заслуживают доверия».
А вдруг единственный способ победить – принять вердикт? Провести годы в камере?
«В конце концов, на что еще ты годишься?»
Миру нужны Сияющие, а не принцы – особенно те, кто отказался от трона. Возможно, лучшее, что он мог сделать для человечества, – это стать живым свидетельством чести людей.
Эта мысль грызла Адолина, когда он добрался до толпы. Спрены расступились перед ним, подталкивая друг друга локтями и постепенно замолкая, пока он спускался.
«Шквал, я не создан для подобных проблем».
Адолин не выспался, и то, как Шаллан вела себя в последнее время, его беспокоило. Ни ее, ни Узора не было на месте. Неужели она пропустит этот самый важный день судебного разбирательства?
Он был уже на полпути вниз, когда заметил еще одну странность: Келека тоже не было. Его место занял Секейр – старый спрен чести с длинной бородой. Он махнул Адолину, чтобы тот продолжал спускаться.
Адолин вышел на арену и приблизился к судейскому креслу.
– Где Келек?
– Святейшему нездоровится. Твоя жена тайно ходила к нему и пыталась повлиять на ход процесса.
Адолин обрадовался. Так вот чем она занималась!
– Не улыбайся, – продолжил Секейр. – Мы обнаружили орудие странной формы, которое, возможно, использовалось для устрашения пресвятого владыки. Твоя жена задержана, а владыка… страдает из-за того, что так долго был Вестником. Мы освободили его от должности Верховного судьи, его место займу я. Все документы тебе предоставлены, и, если пожелаешь, их прочитают. Разбирательство продолжится под моим руководством. Я по сравнению с Келеком – мошка, но не буду таким… невзыскательным.
«Отлично, – подумал Адолин. – Просто замечательно».
Он попытался найти способ использовать это в своих интересах. Тянуть время? Заявить какое-нибудь ходатайство? Глядя на публику, Адолин видел признаки раскола. Возможно, это глупая надежда, и все-таки кое-кто из них, похоже, хотел его выслушать. Хотел поверить. Таких было меньше, чем вчера; большинство спренов чести смотрели на обвиняемого с откровенной враждебностью.
Так как же Адолину до них достучаться?
Секейр начал судилище с призыва к тишине, чего Келек никогда не делал. Очевидно, тишины, воцарившейся на трибунах, было недостаточно, потому что Секейр приказал изгнать трех спренов за то, что они шептались с соседями.
Покончив с этим, чопорный старейшина встал и зачитал подготовленную речь. Буря свидетельница, она оказалась длинной… Пространные пассажи о том, как Адолин навлек на себя подобную участь, и о том, как же хорошо, что люди наконец-то заплатят за грехи, следовали один за другим.
– А мы правда не можем без этого обойтись? – вмешался Адолин, когда Секейр сделал эффектную паузу. – Мы же знаем, что должно случиться. Давайте приступим к делу.
Новый Верховный судья махнул рукой, и к Адолину подошла женщина-спрен. В руках у нее была белая тряпка – кляп. Она дернула тряпку за концы, туго натянула, как бы говоря: «Только дай мне шанс».
– Подсудимый, говорить будешь во время выступления обличителя, – сказал Секейр. – А судью прерывать не позволено.
Ну ладно. Адолин встал по стойке смирно. У него не было в этом деле опыта настоящего рядового, однако Зайхель приложил усилия, чтобы его обучить. Он потерпит. Пусть спрены увидят, как стойко подсудимый переносит удары.
Его решимости хватило до того момента, когда Секейр, наконец-то закончив речь, вызвал последнего обличителя.
Им оказалась Майя.
Амуна вела ее за руку, оттесняя наблюдающих спренов чести. Хотя Адолин каждое утро ходил к Майе – и они позволяли ему делать с ней упражнения, – их разделяла решетка. Иначе ему не позволяли общаться с ней; дескать, мертвоглазые лучше всего себя чувствуют, когда вокруг царит спокойствие.
Если так, то почему ее тащат в самую гущу толпы? Адолин шагнул вперед, но спрен чести рядом с ним предупреждающе хлестнула тряпкой-кляпом. Он усилием воли опять встал по стойке смирно и стиснул зубы. Майя, казалось, ничуть не страдала от всеобщего внимания. Она шла с привычным незрячим взглядом, совершенно не обращая внимания на шепчущуюся толпу.
На этот раз Секейр не стал никого призывать к тишине. Бородатый старейшина улыбнулся, глядя на переполох, вызванный появлением Амуны и Майи. Майю вывели на подиум, она повернулась и как будто заметила Адолина, потому что склонила голову набок. Затем, словно только сейчас осознав происходящее, обвела незрячим взглядом переполненные трибуны. Потом съежилась, ссутулив плечи, и ее движения сделались быстрыми, отрывистыми.
Он попытался поймать ее взгляд и успокоить улыбкой, но она была слишком рассеянна. Преисподняя! Адолин не испытывал ненависти к спренам чести, несмотря на их уловки, но от происходящего у него все внутри закипело. Да как они посмели использовать Майю в своем спектакле?
«Они не все одинаковые», – напомнил он себе, читая настроение толпы. Одни сидели тихо, другие шептались. И наверху многие стояли с мрачными лицами. Нет, им этот шаг тоже не понравился.
– Теперь ты можешь говорить, пленник, – сказал Секейр Адолину. – Ты узнаешь эту мертвоглазую?
– Почему вы меня допрашиваете? – спросил Адолин. – Она должна давать показания, а я должен задавать вопросы. Впрочем, вы же выбрали обличителя, который не в состоянии отвечать.
– Я буду руководить дискуссией, – заявил Секейр. – Таково мое право судьи в случае, если свидетель слишком молод или не годен для традиционного допроса.
Адолин отыскал глазами Купаж, единственную черную фигуру в море светящихся белых. Она кивнула. Это было законно. Было так много законов, которые она не успела объяснить, но это не ее вина. Он подозревал, что не понял бы все детали даже за годы подготовки.
– Итак, – сказал Секейр, – ты знаешь этого спрена?
– Ты в курсе, что да, – огрызнулся Адолин. – Это Майяларан. Она моя подруга.
– Подруга, значит? – спросил Секейр. – И что подразумевает такая дружба? Может быть, вы ужинаете вместе? Беседуете по душам у костра?
– Мы вместе тренируемся.
– Тренируетесь? – сказал Секейр, вставая со своего места за судейским столом. – Ты сделал из нее оружие. Она тебе не подруга, а удобный инструмент. Оружие, которым ты убиваешь других людей. Твои соплеменники никогда не спрашивают разрешения у осколочных клинков; вы берете их как трофеи, выигранные в битве, а затем применяете по своему усмотрению. Она тебе не подруга, Адолин Холин. Она твоя рабыня!
– Да, – признался Адолин. Он посмотрел на Майю и отвернулся. – Да, шквал тебя забери. Сначала мы не знали, что они спрены, но даже сейчас… мы используем их. Нам приходится.
– Потому что вам нужно убивать, – сказал Секейр, подходя к Адолину. – Люди – монстры, вашу жажду смерти невозможно удовлетворить. Вы питаетесь ужасными эмоциями, которые порождают Несотворенные. Вы не сражаетесь с Враждой. Вы и есть Вражда!
– Твоя точка зрения ясна, – сказал Адолин, смягчив тон. – Отпусти Майю. Выноси вердикт.
Секейр подошел и уставился ему прямо в глаза.
– Посмотри на нее. – Адолин махнул рукой. – Она в ужасе.
В самом деле, Майя еще больше съежилась и начала вертеться, словно пытаясь смотреть на всех присутствующих одновременно. Она повернулась так резко, что Амуна и еще один спрен чести подскочили, чтобы схватить ее за руки – возможно, чтобы не дать ей убежать.
– Хочешь, чтобы все было просто? – спросил Секейр Адолина, понизив голос. – Ты такого не заслуживаешь. До твоего появления я содержал эту крепость в порядке. Ты даже не представляешь, сколько неприятностей мне причинил, человек.
Старейшина отошел от Адолина и повернулся лицом к толпе.
– Взгляните на этого спрена! – провозгласил Секейр, протягивая руку в сторону Майи. – Посмотрите, что сделали с ней люди. Этот Холин просит нас снова сковать себя узами. Снова довериться человечьему племени. Поэтому жизненно важно, чтобы мы тщательно изучили результаты того, как доверились им в прошлый раз!
Майя начала вырываться из рук Амуны и ее помощника, низкий рык родился в ее горле. Ей не нравилось быть несвободной.
– Это суд обличителей! – крикнул Адолин Секейру. – Ты вмешиваешься и заходишь слишком далеко.
Купаж кивнула, и некоторые спрены чести в толпе поддержали возражение. Каким бы ни был закон, Секейр применял его неверно.
– Эта обличительница, – Секейр как ни в чем не бывало снова указал на Майю, – потеряла голос из-за того, что сделали вы, человеки. Я должен говорить за нее.
– Она не хочет, чтобы ты говорил за нее! – крикнул Адолин. – Она не хочет быть здесь!
Майя продолжала метаться, все более неистово. Некоторые из зрителей ответили Адолину глумливыми возгласами. Другие что-то бормотали, указывая на мертвоглазую.
– Тебе неловко? – спросил Секейр у Адолина. – Надо же, какой ты стал заботливый, как думаешь о ее чувствах. Видишь ли, я их разделяю. Эти метания? Это боль. Она помнит, что с ней сделали. Она осуждает тебя, Адолин Холин.
Звуки, которые издавала Майя, становились все громче. Отчаянные, гортанные, не похожие на крики о помощи. Они как будто выражали мучения того, кто утратил дар речи, но по-прежнему нуждался в возможности излить страдания.
– Это несчастное создание, – прокричал Секейр сквозь нарастающий шум, – осуждает тебя с каждым стоном. Она наш последний обличитель, ибо ее боль мы никогда не должны забывать. Послушай, как она требует твоего наказания, Адолин Холин! Она была невиновна, однако твое племя убило ее. Послушай, как она жаждет крови!
Крики Майи делались все громче и неистовее. Некоторые спрены чести в толпе попятились, а другие зажали уши и скривили лица. Адолин уже слышал такой крик раньше, когда пытался призвать ее в качестве Клинка, находясь в Шейдсмаре.
– Ей больно! – крикнул Адолин, бросаясь вперед.
Однако спрены, наблюдавшие за ним, ждали этого. Они схватили его и обездвижили.
– Отпусти ее, ублюдок! Ты доказал свою точку зрения!
– Мою точку зрения следует доказывать с неослабевающей убедительностью! – крикнул в ответ Секейр. – Снова и снова! Ты будешь не единственным предателем, который придет с улыбкой, умоляя о праве эксплуатировать нас. Мой народ должен оставаться твердым, должен помнить этот момент, для своего же блага. Они должны увидеть, что натворило человечье племя!
Голос Майи стал громче, прерывистое дыхание перемежалось рваными завываниями. И в этот момент Адолин… каким-то образом почувствовал ее боль. Безграничную муку. И… злость?
Гнев на спренов чести.
– Они доверяли вам, – продолжал Секейр, – а вы убили их!
Она вцепилась в руки спренов чести, пытаясь освободиться, ее зубы сверкали, когда она поворачивала свои выцарапанные глаза то в одну сторону, то в другую. Да, Адолин чувствовал эту агонию, как свою собственную. Он не знал причины, но чувствовал.
– Послушай ее! – не унимался Секейр. – Прими ее осуждение!
– Отпусти ее! – заорал Адолин, а потом обмяк. – Шквал. Просто отпусти…
– Я отказываюсь судить! – провозгласил Секейр. – Мне не нужно выносить вердикт. В конце концов, важны только ее показания. Ее осуждение – это все, что нам требуется. Слушай ее крики, помни их, когда будешь гнить, Адолин Холин. Вспомни, что сделало с ней твое племя. Ее крики – твой приговор!
Вопли Майи достигли мучительного крещендо, затем она замолчала, задыхаясь.
Слаба. Слишком слаба.
«Возьми, – подумал Адолин. – Возьми немного моей силы».
Она посмотрела прямо на него – и, несмотря на выцарапанные глаза, увидела. Адолин почувствовал что-то, некую теплоту глубоко внутри. Майя втянула воздух, наполняя легкие. Ее лицо побагровело, когда она собрала все силы, приготовилась снова закричать. Адолин ожидал услышать визг. Она открыла рот.
И заговорила.
– Мы! Вы-бра-ли!
Эти два слова разнеслись по Форуму, заставив взволнованных спренов чести замолчать. Секейр, стоявший к ней спиной, обомлел. Он обернулся, чтобы посмотреть, кто прервал его эффектную речь.
Тяжело дыша, сгорбившись в объятиях своих тюремщиков, Майя сумела повторить свои слова.
– Мы… Мы выбрали…
Секейр отшатнулся. Руки, державшие Адолина, обмякли – спрены чести потрясенно уставились на мертвоглазую.
Адолин высвободился и пересек помост. Он оттолкнул испуганную Амуну и поддержал Майю, закинув ее руку себе на плечо, как будто она была раненым солдатом. Она вцепилась в него, пытаясь удержаться на подгибающихся ногах.
Но одновременно с этим она не переставала шептать.
– Мы выбрали, – сказала она сорванным голосом, словно кричала уже несколько часов. – Адолин, мы выбрали!
– Кровь предков… – проговорил Адолин.
– В чем дело? – сказал Секейр. – Что ты с ней сделал? От твоего вида она начала бредить, она обезумела и…
Он замолчал, когда Майя ткнула в его сторону пальцем и издала ужасающий визг, ее челюсть при этом опустилась ниже положенного. Секейр прижал руку к груди, вытаращив глаза. Ее крик превратился в слова.
– Ты. Не отнимешь. Мою. Жертву! – крикнула она. – Моя. Моя жертва. Не твоя. – Она указала на толпу. – Не их. – Она указала на Адолина. – Не его. Моя. Моя жертва.
– Вы знали, что произойдет, когда Сияющие нарушат свои клятвы, – сказал Адолин. – Они вас не убивали. Вы все решили сообща.
Она энергично закивала.
– Все это время, – сказал Адолин громче, для публики. – Все считали вас жертвами. Мы не признавали, что вы были соратниками Сияющих.
– Мы выбрали, – прошипела она. Затем выпалила, как бравурный припев: – Выбрали сами!
Адолин помог ей подойти к первому ряду скамеек, и спрен чести, сидевший там, отполз в сторону. Она села, дрожа, но продолжала крепко держать его за руку. Он не отстранился; она, казалось, нуждалась в утешении.
Он оглядел толпу. Затем повернулся к Секейру и другим старшим спренам чести, сидящим возле судейского трона.
Адолин молчал, но своим видом бросал им вызов: пусть попробуют его осудить. Пусть попробуют проигнорировать показания обличителя, которого сами же и выбрали и якобы наделили правом вынести вердикт. Он позволил им все осознать. Он дал им возможность подумать.
Затем они начали удаляться. Спрены чести уходили – затравленные, сбитые с толку. Старейшины собрались вокруг Секейра, который остался стоять, ошеломленно глядя на Майю. Они оттащили его, разговаривая приглушенными, озабоченными голосами.
Адолина не тронули. Все держались подальше от него и от Майи. Пока наконец на трибунах не остался один спрен. Одетая в черное женщина, чья кожа радужно переливалась. Купаж встала и начала спускаться по ступенькам.
– Я хотела бы претендовать на толику этой победы, – сказала она, – ведь вы одержали верх в том, что все считали непреодолимым испытанием. Но сегодня победили не моя опека и не ваша смелость.
Майя наконец отпустила руку Адолина. Она казалась сильнее, чем раньше, хотя ее глаза все еще были выцарапаны. Он чувствовал ее любопытство, ее… осознанность. Она посмотрела на него и кивнула.
Он кивнул в ответ:
– Спасибо.
– Сссила, – прошептала мертвоглазая. – Ссила. Прж…
– Сила прежде слабости.
Она снова кивнула и уставилась в землю выцарапанными глазами, охваченная изнеможением.
– Я не намерен забывать, что вы свидетельствовали против меня, – сказал Адолин, обращаясь к спрену чернил. – В этом представлении вы играли за обе стороны.
– Для меня таков был лучший способ победить, – сказала Купаж, разглядывая Майю. – Но знайте, что это я предложила старейшинам использовать вашу мертвоглазую в качестве обличителя. Они не знали о правовом положении, которое позволяло говорить за нее.
– Значит, ее боль – ваша вина?
– Я не предполагала, что они обойдутся с ней так бессердечно. Их поступок только на их совести, как и позор. Но, надо признать, я понимала, что они на многое способны. Я хотела проверить, существует ли истина – та, про которую вы мне сказали.
Адолин нахмурился, пытаясь вспомнить.
– Что она может говорить, – напомнила Купаж. – С вами. Что между вами дружба. Я искала доказательства и обнаружила, что ее имя, записанное в старых спренских договорах, именно такое, как вы сказали. Любопытный факт. Действительно любопытный.
Купаж обошла вокруг Адолина и внимательно изучила лицо Майи.
– Все еще выцарапаны… – сказала она. – Хотя связь между вами быть.
– Я… не Сияющий, – проговорил Адолин.
– Нет. Это точно. – Взгляды Купаж и Майи встретились. – Но что-то происходит. Я должна наконец покинуть это место и вернуться к соплеменникам. Если слова, которые произнесла эта мертвоглазая…
– Если то, что она сказала, правда, – проговорил Адолин, – тогда у вас нет больше основания отказывать человечеству в узах, в которых оно нуждается.
– Верно, да? – ответила Купаж. – Веками мой народ повторял легкую ложь. Что люди эгоистичны. Что люди убивают. Но простые ответы частыми быть, так что наша ошибка простительна. Эта истина, однако, означает, что существует проблема серьезнее. Тысячи спренов предпочли смерть, лишь бы прекратить существование Сияющих орденов. Разве это вас не беспокоит? Они верили, что связывание потоков уничтожит мир. Что с Сияющими рыцарями надо покончить, и таково решение. Внезапное решение, стоившее многих жизней.
– Ты знала полную цену, Майя? – спросил Адолин, повинуясь спонтанному желанию. – Вы и ваши Сияющие – вы знали, что станете мертвоглазыми?
Адолин чувствовал, как Майя, превозмогая усталость, копается глубоко внутри себя в поисках… воспоминаний, к которым было трудно получить доступ. В конце концов она покачала головой и прошептала:
– Боль. Да. Смерть? Нет. Возможно.
Адолин сел рядом, позволив ей прислониться к нему.
– Почему, Майя? Почему вы хотели это сделать?
– Чтобы спасти… спасти… – Она осеклась и покачала головой.
– Чтобы спасти нас от чего-то худшего, – сказал Адолин и посмотрел на Купаж. – Что это значит?
– Это значит, что мы уже очень давно все делаем неправильно, великий князь Адолин, – ответила спрен чернил. – И я тоже глупа быть. Я всегда считала себя умной. – Она покачала головой, стоя перед ними, скрестив руки на груди. – Какое эффективное испытание. Очень эффективное.
– Это? – сказал Адолин, махнув рукой в сторону опустевшей сцены. – Это был полнейший фарс.
– Я о другом. Настоящее испытание – то, в котором вы участвовали последние несколько лет: испытание на верность. Майяларан была единственным судьей, который когда-либо имел значение, и сегодня ей выпал шанс вынести вердикт. – Купаж наклонилась вперед. – Вы справились.
Потом она повернулась и зашагала вверх по ступенькам – яркая ониксовая окраска делала ее похожей на тень без сопровождающего тела.
– Легких ответов больше не быть, – сказала она напоследок. – Но если мертвоглазые начнут возвращаться… это великая новость. Важная новость. Я передам ее своему народу. Не знаю, стоит ли опять связываться с Сияющими, но должна признать, что ваши предки не были предателями. Что-то очень сильно напугало их, заставив людей и спренов разрушить свои узы. И если спрены не знали, что умрут… тогда кусочки этой головоломки все еще отсутствуют. Существуют вопросы гораздо сложнее и опаснее, чем мы когда-либо предполагали.
С этими словами Купаж ушла. Адолин дал Майе отдохнуть несколько минут. Когда он наконец встал, она последовала примеру и двинулась следом за ним, как раньше, бесстрастная и кроткая; и все же Адолин ощущал, что она не такая безучастная. В ее движениях чувствовалась сдержанная сила.
Она не исцелилась, но ей стало лучше. Когда он нуждался в ней, она пришла на помощь, превозмогая саму смерть, чтобы выступить в его защиту.
«Нет. Она защищала свой собственный выбор. Не повторяй былую ошибку».
Надо найти Шаллан и отправиться к Клятвенным вратам, чтобы поделиться известием с остальными. Может быть, спрены чести проглотят свою гордыню и помогут человечеству. Может быть, как сказала Купаж, они найдут другие причины для страха.
В любом случае Адолин подозревал, что с Сияющими все станет по-другому.

95. Кем она была на самом деле

Четырнадцать месяцев назад

Венли пробиралась сквозь кошмар, который сама же и сотворила.
Под почерневшим небом люди и слушатели сражались сталью и молниями. Она слышала вопли чаще, чем приказы, и сквозь все это прорывалась новая песня. Песня призыва, к которой присоединились тысячи голосов. Надвигалась Буря бурь, нарастая до крещендо, – ее призвали слушатели.
Она представляла себе, что в этот день слушатели сольются в едином порыве – и она их возглавит. Вместо этого нагрянули хаос, война и смерть.
Венли не присоединилась к пению. Она с плеском пробиралась через глубокие лужи, пытаясь спастись. Как обычно, во время Плача тихий дождь лил без устали. Она прошла мимо знакомых слушателей, которые построились в шеренгу и пели, их глаза светились красным.
– Фаридай, – сказала Венли одному из них. – Надо уходить. Человеки движутся сюда.
Он взглянул на нее, но продолжил петь. Казалось, вся шеренга не замечала дождя и почти не слышала ее слов. Венли настроилась на ритм паники. Они были ошеломлены новой формой, поглощены ею.
Сама Венли чувствовала тот же импульс, но смогла сопротивляться. Может быть, из-за долгой связи с Улимом? Она не могла сказать наверняка. Озираясь по сторонам, Венли поспешила прочь. Она почти ничего не могла разобрать из того, что происходило на поле боя. Оно занимало множество плато, окутанных туманом и дождем под чернейшими тучами. В редких вспышках красных молний было видно, как сражаются новые буреформы.
Оставалось надеяться, что они смогут контролировать свои силы лучше, чем Венли. Когда она высвободила энергию буреформы – ожидая грандиозных атак, которые поразят врагов, – молния полетела куда попало, непредсказуемо. Венли не думала, что ей удалось хоть кого-то задеть, и теперь чувствовала себя вялой. Грандиозный заряд был потрачен и восстанавливался медленно.
Она спряталась за большой каменной глыбой, которая могла быть остатком какого-то старого здания. Позади человеки атаковали шеренгу слушателей; она услышала крики и треск освобожденных молний.
Песня оборвалась; теперь сквозь шум дождя звучала только ругань человеков и возгласы на их грубом языке. Еще больше мертвых. Буря нарастала, да – почти надвинулась на них. Но сколько слушателей погибнут до того, как она прибудет?
«Наверняка на других фронтах дела идут лучше», – подумала Венли, зажмурившись и прислушиваясь к ритму паники. Слушатели должны одержать победу!
А как же обещания Улима? А как же трон Венли? Она вдохнула ледяной воздух; вода струилась по ее лицу, холодя панцирь и заставляя кожу неметь. Она прижалась к камням, дрожа. Все неправильно. Ей здесь не место. Она должна быть в безопасности.
Услышав скрежещущий звук чьих-то шагов по камню, Венли открыла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть приближающееся копье. Она рванулась в сторону, но оружие ударило по гребням на ее щеке и носу, оставив короткий порез на коже – бо́льшую часть ее лица закрывала панцирная маска буреформы.
Она упала в лужу и попыталась отползти, выставив перед собой руку и умоляя. Человек навис над ней – ужасная фигура с тенью от шлема на месте лица. Он поднял копье.
– Нет, нет, – взмолилась Венли на своем языке в ритме раболепия. – Пожалуйста, нет. Я ученая. Без оружия. Пожалуйста, не надо.
Он взмахнул копьем, но, когда она съежилась, отвернув лицо, удара не последовало. Человек отступил, затем побежал прочь, к своим товарищам, которые выстроились против приближающейся группы с горящими красными глазами.
Венли потрогала царапину, нанесенную копьем, и поразилась тому, какой легкой оказалась рана. Потом она ощупала свою кожу, свою одежду. Он… он просто пощадил ее. Как она и просила. Она посмотрела вслед мужчине, настраиваясь на ритм насмешки. Дурак не знал, какую важную слушательницу упустил. Ему стоило убить ее.
Но стоило призадуматься, как ритм насмешки начал стихать. Был ли он… правильным ритмом, правильным чувством, которое она должна ощущать, раз ее пощадили? Что случилось с ней за последние несколько лет? Чему она позволила случиться с собой?
На мгновение Венли услышала ритм благодарности. Что-то в ней не хотело греться в лучах славы новой формы, тосковало по привычному уюту. По тем временам, когда она была слаба.
«Это и есть сила?» – подумала она, поднимаясь с земли и прислушиваясь к раскатам грома.
Приближалась новая буря. Она спасет их, истребив человеков и возвысив выживших слушателей. Венли просто нужно убедиться, что она окажется одной из них. Она поспешила прочь, чтобы найти более стойкий отряд, который мог бы защитить ее. Она выбралась на открытый участок плато, скользкий от воды, рядом с ущельем.
Группы человеков и слушателей метались по краю, пытаясь взять верх друг над другом. Если уж на то пошло, бои в этом районе оказались еще ужаснее. Она насильно настроилась на ритм самомнения и двинулась вдоль периметра. Самомнение. Хороший ритм, аналог решительности или уверенности – только величественнее. Самомнение было гордым, мощным ритмом с быстрыми, сложными и смелыми долями, которые звучали словно нарастающие фанфары.
Именно так Венли должна себя чувствовать. Это ее поле битвы. Она создала его, собрала по частям. Здесь нечего бояться. Это ее праздник победы.
Она прошла мимо мертвого коня – судя по размеру, это был ришадиум. Его убила молния, а это значит, хоть кто-то из слушателей мог контролировать свои новые способности. Впереди она увидела – в рассеянном свете, проникающем сквозь разрыв в тучах, – две блистающие фигуры, которые сражались на краю пропасти. Осколочники.
Человека Венли не знала, но слушателем была Эшонай. Последняя из их осколочников. Доспех выглядел примечательно, даже с учетом того, как новая форма… изменила ее. Было трудно поверить, что грозная воительница и задумчивая фемалена, которая так желала положить конец войне, – одно и то же существо.
Венли остановилась возле разбитого каменного шпиля и присела на корточки, наблюдая сквозь дождь, как они столкнулись. Эшонай – особенно Эшонай, чья сила возросла, – могла сама разобраться с противником. Венли ей только помешает.
Она это повторяла – и верила, – пока Эшонай не столкнули с края пропасти. Только что ее сестра успешно сражалась с человеком. Миг спустя – исчезла. Канула в бездну.
Венли смотрела ей вслед с чувством отчужденности. В осколочном доспехе Эшонай должна пережить падение. Скорее всего. Зато Венли грозит опасность, раз человек-осколочник поблизости. Внутри ее гудели новые ритмы, умножая эмоции, обещая силу. Она сохранила свою суть, не поддалась форме. Все под контролем. Она не рабыня.
И все же Венли… ничего не чувствовала. Для формы, которая казалась такой переполненной эмоциями, это было неправильно. Могла ли прежняя Венли наблюдать за тем, как ее сестра падает – возможно, навстречу смерти, – и не настроиться на скорбный ритм? Странно. Почему она не ощущает беспокойства? Что с ней происходит?
Венли двинулась прочь. Она… она найдет Эшонай позже. Поможет сестре выбраться из пропасти. Они вместе настроятся на веселье, думая о том, как Венли – простая ученая – могла бы вступить в битву между двумя осколочниками.
Пока Венли искала убежище, хаос на поле битвы нарастал. Крики. Треск молний. Она видела в этом нечто более страшное, чем просто столкновение за будущее народов. Нечто наслаждалось смертоубийством. Эта сила росла вместе с новой бурей; эта сила любила страсть и гнев – любые эмоции, но особенно ей нравились те, которые возникали во время битвы.
Не бывает эмоций сильнее, чем те, которые возникают в миг чьей-то смерти. Сила искала этот миг, жаждала его. Венли ощущала ее присутствие, как густеющие миазмы, более гнетущие, чем тучи или сама буря. Венли проползла среди каких-то высоких скал. Глыбы, некогда составлявшие здания, теперь покрывал толстый слой кремной глины. Она не понимала, где находится по отношению к центру Нарака.
К счастью, ей удалось найти узкую щель между древними строениями. Она протиснулась внутрь, мокрая и ошеломленная нарастающими чувствами. Что-то приближалось, что-то невероятное. Что-то ужасное.
Новая буря пришла.
Венли позволила себе настроиться на ритм своих истинных эмоций – дикий, неистовый ритм паники. Более ожесточенная версия ритма ужасов. Все потемнело, последние проблески солнечного света растаяли под гнетом этой новой бури. Потом – красная молния. Небо наполнилось электричеством, и Венли сжалась в комочек. Нет. Она все еще была слишком уязвима.
Пришла внезапная, необъяснимая уверенность: попасться на глаза этой новой буре означает смерть.
В промежутках между вспышками молний Венли выбралась из щели и ощупью пробралась вдоль каменной стены. Ветер начал завывать. Приближалось… что-то еще. Великая буря?
Она почти поддалась панике, а потом с невероятным облегчением нащупала что-то. В одном из покрытых кремом зданий зияла дыра. Свежая, с неестественно гладкими краями; здесь побывал осколочник.
Венли кинулась внутрь, ища укрытия и пытаясь прогнать ритм паники, заменить его чем-то другим. Снаружи разбушевался ветер. Она прижалась к задней стене маленькой пустой комнаты, освещенной все более яростными вспышками света снаружи. Красная. Потом белая. Затем две молнии сцепились, как борющиеся большепанцирники, и там, где они сошлись, не выстояла сама земля.
Мимо дыры полетели обломки, озаряемые быстрыми вспышками, и ритмы в голове Венли сошли с ума. Они распадались на части, сливались друг с другом. Плато под ногами дрожало и стонало, и Венли попыталась спрятаться поглубже в здании, подальше от того, что творилось снаружи. Однако, когда она проходила мимо двери, пол качнулся, и ее швырнуло на землю.
Со звуком столь громким, что по всему телу прошла вибрация, часть здания – включая комнату, которую Венли только что покинула, – оторвалась и улетела прочь.
Теперь сквозь пролом в стене на Венли накинулись проливной дождь и воющий ветер. Это был конец. Конец света. Крошечная и перепуганная слушательница вжалась между двумя надежными с виду кусками скалы и зажмурилась, не в силах услышать сквозь рев бури хоть какой-нибудь ритм.
Но она знала, какой могла бы услышать. Ибо в том разрушенном доме, зажатая между камнями, Венли была вынуждена признать, кто она такая на самом деле. Признать правду, которая всегда была при ней, скрытая под слоем крема. Обнажалась эта правда, только когда ветер пронзал ее душу.
Она не гений, прокладывающий новый путь для своего народа. Все, что она «обнаружила», преподнес или подсказал Улим.
Она не королева, заслуживающая власти. Она не заботилась о своем народе. Только о себе самой.
Она не наделена могуществом. Ветры и бури напомнили: что бы Венли ни делала, как бы ни старалась, как бы ни прикидывалась, она всегда будет всего лишь кремлецом.
Она притворялась и, вероятно, будет притворяться снова, когда опять начнет врать себе. Как только окажется в безопасности. Но здесь, когда с нее содрали кожу и обнажили душу, Венли была вынуждена признать, кто она на самом деле. Кем она была всегда.
Просто трусихой.

96. Тысяча способов обмануть

И вот теперь я говорю; я пишу. Отпустите Несотворенную. Она не исчезнет, как я. Если оставить ее в темнице, заточение продлится целую вечность. 

Рлайн застал ее в слезах.
Венли могла по пальцам пересчитать, сколько раз в жизни она плакала. Не просто настраивалась на ритм скорби, а на самом деле плакала. Сегодня она ничего не могла с собой поделать. Она стояла на коленях в отгороженной части лазарета, глядя на большую карту Расколотых равнин, которую он украл. Она была одна. Лирин и Хесина трудились в главной комнате, ухаживая за больными.
Заметка на карте подтверждала слова Рабониэли: группа кочевников в горах. Ее народ. Они выжили!
Она повернулась к Рлайну, который запел в ритме благоговения, изумленный.
– Мы не последние, – прошептала Венли. – Они живы, Рлайн. Их тысячи.
– Кто? – Он опустился на колени. – О чем ты говоришь?
Венли вытерла глаза – она не позволит слезам испортить великолепную карту – и протянула ему грамоту с запиской от Рабониэли. Он, конечно, не мог прочесть, поэтому она прочитала ему вслух.
– Ты хочешь сказать… – произнес он в ритме благоговения. – Их тысячи?
– Это был Тьюд. Он отказался от буреформы. Как и большинство ближайших друзей Эшонай. Я… Тогда я ни о чем не думала… Я бы приказала их убить, но Эшонай отделила их и позволила сбежать. Она боролась с собой, поэтому дала им шанс, и… И затем…
Шквал, она совсем расклеилась. Венли снова вытерла глаза.
– Ты бы приказала их убить? – переспросил Рлайн. – Венли, я ничего не понимаю. О чем ты мне не рассказала?
– Обо всем, – прошептала она в ритме мольбы. – Я тебя обманула тысячью способов, Рлайн.
– Венли. – он взял ее за руку. – Каладин очнулся. Тефт тоже. У нас есть план. По крайней мере, зачатки плана. Я пришел, чтобы объяснить это Лирину и Хесине. Мы попытаемся разбудить Сияющих, но нам нужно убрать из комнаты стражников. Если ты как-то можешь помочь, сейчас самое время.
– Помочь? – прошептала Венли. – Ничто из того, что я делаю, не помогает. Только причиняет боль.
Рлайн запел в ритме замешательства. Следуя мягкому побуждению Тимбре, Венли заговорила. Она начала с рассказа о странной человеческой женщине, которая дала ей сферу, и добралась до момента, когда Тьюд и остальные ушли.
Она не скрывала своего участия в произошедшем. Не пыталась спрятаться за ритмом утешения. Она преподнесла все как есть. Всю ужасную историю как таковую.
Пока она говорила, он все больше и больше отдалялся. Выражение его лица изменилось, глаза расширились, ритмы перешли от потрясенных к гневным. Как она и ожидала. Как она и хотела.
Когда она закончила, они сидели молча.
– Ты чудовище, – наконец проговорил Рлайн. – Это все ты. Твоя вина.
Она запела в ритме утешения.
– Полагаю, враг нашел бы другой способ и без твоей помощи, – прибавил он. – Как бы то ни было, Венли, ты… я хочу сказать…
– Мне нужно найти их, – перебила она, сворачивая карту. – Каждый день через Врата переносят желающих в Холинар. Рабониэль освободила меня от службы и дала грамоту, позволяющую забрать все необходимое. Я смогу отправиться со следующей группой, а оттуда – с Небесными на разведку в Расколотые равнины.
– И тем самым приведешь врага прямо к нашему народу. Венли, Рабониэль явно хочет, чтобы ты это сделала. Она знает, что ты побежишь к ним. Ты пляшешь под ее дудку.
Венли думала об этом. Но ей не хватало здравого смысла себя контролировать.
– Я должна что-то сделать, Рлайн, – прошептала она. – Мне нужно увидеть их своими глазами, даже если придется идти туда пешком.
– Согласен, мы должны сделать это как можно скорее. – Рлайн взглянул на занавески и заговорил тише: – Но сейчас не время. Мы должны спасти Сияющих.
– Ты действительно хочешь, чтобы я это увидела, Рлайн? Хочешь, чтобы я была рядом?
Он замолчал, потом запел в ритме предательства.
– Вот молодец, – сказала она.
– Я не хочу, чтобы ты сейчас была рядом, Венли. Но забери меня буря, ты нам нужна. И я думаю, что ты заслуживаешь доверия. В конце концов, ты сама мне все рассказала. И кто знает, насколько сильно на твои поступки повлияли новые формы или спрены пустоты? А пока давай поработаем над спасением Сияющих. Если ты действительно сожалеешь о том, что сделала, вот лучший способ доказать это. Потом мы сможем искать наших людей, не приводя к ним Сплавленных.
Она отвела взгляд и тоже запела в ритме предательства.
– Нет. Это не моя битва, Рлайн. И никогда не была моей. Я должна проверить, правду ли говорит эта карта. Я обязана.
– Отлично, – отрезал он. Встал, но приостановился. – Знаешь, на протяжении месяцев, пока я бегал с мостами, а потом тренировался с Кэлом и остальными… я все время задавался одним и тем же вопросом. Я постоянно спрашивал себя, не стал ли предателем. Теперь я понимаю, что не спел бы в песне предательства ни единой верной ноты.
Он нырнул между занавесками. Венли тихонько спрятала карту Расколотых равнин в футляр и сунула его под мышку. Пора уходить.
Дул и Мазиш заботились о Сияющих. Венли отвела их в сторону и прошептала:
– Время пришло. Мы готовы к уходу?
– Наконец-то, – в ритме волнения сказал Дул. – Мы собрали пайки, фляги с водой, одеяла и кое-какую дополнительную одежду из того, что нам дали для ухода за Сияющими. Харель держит все это в тюках, спрятанных среди других припасов в кладовке, которую нам выделили.
– Все готовы, – сказала Мазиш. – Им не терпится. Мы думаем, что сможем продержаться на холоде несколько месяцев.
– Нам понадобятся эти припасы, – сказала Венли, – но, возможно, не придется выживать в горах. Смотрите. – она показала им грамоту, которую дала Рабониэль. – С этим мы сможем пройти через Врата – и никто не задаст лишних вопросов.
– Может быть, – сказал Дул в ритме благодарности. – Итак, мы отправляемся в Холинар, но что дальше? Вернемся к тому, с чего начали.
– Мы берем припасы и с помощью этой грамоты покидаем город, – объяснила Венли. – Мы пойдем на восток и исчезнем в пустыне к востоку от Алеткара, как это сделали мои предки много поколений назад.
«А потом отправимся на Расколотые равнины», – подумала она.
Но… это займет слишком много времени. Сможет ли Венли найти способ разведать путь, используя помощь Небесных? Может, высадиться поближе к Ничейным холмам, не раскрывая, что она на самом деле ищет?
Похоже, для такого одной грамоты не хватит. Кроме того, Рабониэль знала о выживших слушателях. Наверняка она в конце концов расскажет об этом другим Сплавленным.
В данный момент Венли было все равно.
– Соберите остальных, – прошептала она. – Люди скоро попытаются спасти Сияющих. Хаос должен прикрыть наш побег. Нам нужно уходить через день или два.
Двое других настроились на ритм решимости; они доверяли ей. Больше, чем она сама себе доверяла. Венли сомневалась, что найдет прощение среди слушателей, которые сбежали от Сплавленных. На самом деле она ожидала обвинения, осуждения.
И все же… Венли попытается добраться до них. Ведь когда они сбежали, то забрали с собой ее мать. Джакслим может быть мертва, а если нет, то ее разум по-прежнему искалечен возрастом.
Как бы то ни было, она последняя – единственная, – кто все еще способен любить Венли, несмотря ни на что.

97. Свобода

Как тот, кто страдал столько веков… как тот, кого это сломало… я прошу найти Мишрам и освободить ее. Не только для ее собственного блага. Ради блага всех спренов. 
Ибо я верю: заперев ее, мы нанесли Рошару бо́льшую рану, чем осознавали. 

Изыскания Навани приобрели лихорадочный характер, в ней проснулось неистовство, граничащее с безумием. Работа поглотила ее целиком. Раньше она все планировала, а теперь просто подкидывала топливо в костер. Она почти не спала.
Ответ был где-то рядом. Ответ что-то значил. Она не могла объяснить почему, но ей нужна была эта тайна.
Еда стала отвлекать. Время утратило смысл. Она убрала часы, чтобы они не напоминали о человеческих конструкциях, таких как минуты и часы. Она искала что-то более глубокое. Более важное.
Собственные поступки отчасти ужасали. Навани оставалась собой – женщиной, которая укладывает носки в ящике так, чтобы они лежали параллельно друг другу. Она любила закономерность и порядок. Но в поисках ответа на главный вопрос она обнаружила, что может оценить по достоинству нечто совершенно иное. Первозданный хаос неорганизованных связей существовал наряду со всеобъемлющей упорядоченностью – и то и другое означало самозабвенное преследование одной и той же цели.
Сможет ли она найти противоположность пустосвету?
Буресвет и пустосвет обладали полярностью. Они притягивались к звукам, как железная стружка к магниту. Поэтому ей нужен был тон, который отталкивал свет. Нужен был противоположный звук.
Ей нужны были плавные тоны, поэтому она заказала цуг-флейту и медный рожок с подвижной трубкой. Однако больше всего ей нравился звук пластин Рабониэли. С ними было трудно определить степень изменения звука, но Навани могла заказывать новые и быстро их получать.
Ее исследования перешли от теории музыки – где некоторые философы утверждали, что истинной противоположностью звука является тишина, – в математику. Математика учила, что существуют числа, связанные с тонами, – частоты, длины волн.
На самом фундаментальном уровне музыка была математикой.
Навани снова и снова воспроизводила тон, соответствующий пустосвету, внедряя его в свой разум. Она слышала его во сне. Она играла его первым делом, когда вставала, наблюдая за узорами песка, которые он образовывал на металлической пластине. Танцующие крупицы, подпрыгивающие вверх и вниз; пики и впадины.
Противоположностью большинства чисел были отрицательные числа. Может ли тон быть отрицательным? Существует ли отрицательная длина волны? Не все подобные идеи могли существовать в реальном мире, ведь отрицательные числа были искусственной конструкцией. Но эти пики и впадины… Сумеет ли Навани создать тон, который нарисует противоположную картину? Пики там, где были впадины, впадины там, где были пики?
Во время лихорадочного изучения теории звука она нашла ответ на этот вопрос. Волну можно было обратить, создав ее противоположность, которая сводила изначальный сигнал на нет. Отменяла его. Это называли «разрушительным воздействием». Странно, однако теоретики утверждали, что звук и его противоположность звучат совершенно одинаково.
Это было ошеломляющее открытие. Навани играла на созданных ею пластинах, наслаждаясь их звучным пением. Она вложила сферы с пустосветом в чехол от фабриаля на руке и прислушивалась к их вибрации, пока не смогла напеть нужный тон. Она пришла в восторг, когда – после нескольких часов сосредоточенных упражнений – смогла извлечь пустосвет одним прикосновением, как это делали Сплавленные.
Люди могли петь правильные тоны. Люди могли услышать музыку Рошара. Ее предки, возможно, и были чужаками в этом мире, но она – его дитя.
Однако это не решило вопроса. Если тон и его разрушающая противоположность звучат одинаково, как Навани сможет петь одно, а не другое?
Она воспроизвела тон с помощью пластин, напевая себе под нос. Затем воспользовалась камертоном, прислушалась к звукам самосветов и вернулась к пластинам. Звук был неправильный. Чуть-чуть отличался. Даже несмотря на то, что тоны совпадали.
Навани попросила напильник, и ей его дали. Она попыталась измерить звуки, которые издавали пластины, но в конце концов ей пришлось положиться на собственное ухо. Она поработала над пластиной, отпиливая небольшие кусочки металла, а затем двигая смычком по краю. Звук приближался к истине.
Навани казалось, что она слышит нужный тон в своей голове. Или она просто сошла с ума от желания создать антизвук?
Это заняло несколько часов. Может быть, несколько дней. Добившись наконец результата, она опустилась на каменный пол. Час был чудовищно поздний, перед глазами стоял туман. Со смычком в руках Навани проверила новую пластину. Стоило провести струной по стали, как что-то изменилось. Незримая сила вытолкнула пустосвет из сферы, прикрепленной к пластине, и он устремился прочь от источника звука.
Навани проверила опять, затем еще раз, на всякий случай. Хотя ей хотелось кричать от радости, она просто таращилась перед собой. Потом провела рукой по волосам, которые сегодня не уложила. Рассмеялась.
Сработало.

На следующий день – умытая и чувствующая себя чуть менее безумной – Навани продолжила двигаться вперед мелкими шажочками. Она проверила, насколько громким должен быть звук, чтобы произвести желаемый эффект. Она измерила тон на камнях разной величины и на потоке пустосвета, покидающего сферу и текущего к камертону.
Она занималась всем этим, по возможности скрывая суть своих действий от наблюдающего охранника. Сгорбившись над своим рабочим местом, она была относительно уверена, что Царственный сторож не поймет, что случился прорыв. Тот, что дежурил прошлой ночью, не слишком внимательно следил за происходящим; бо́льшую часть времени он дремал.
Уверенная, что тон сработал, она начала тренироваться, чтобы напевать звук, который издавала пластина. Он казался таким же, но… не совсем. Как и при измерении спренов – которые реагировали на мысли о них, – тон требовал создать Намерение. Навани должна была знать, что именно она пытается сделать.
Невероятно, и все же имело значение, что она хотела напевать тон, противоположный песне Вражды. Это звучало безумно, но это работало. Она могла повторить эффект и измерить его. Какими бы безумными ни были последние дни, научный подход по-прежнему действовал.
Она нашла тон, противоположный пустосвету. Но как она могла создать свет, который выражал бы этот тон? За ответами Навани обратилась к природе. Магнит можно заставить изменить свою полярность с помощью плененной молнии, а другой магнит может перестроить полюса. Но Рабониэль упоминала, что таким же образом можно намагничивать и обычный кусок металла.
Так действительно ли они меняли полярность магнита? Или обнуляли существующую полярность и заменяли чем-то новым? Эта идея заинтриговала ее, и она сделала несколько ключевых запросов своим тюремщикам – попросила принести кое-какие предметы из лаборатории на вершине башни.
Вскоре после этого Рабониэль пришла проведать ее. Навани собралась с духом. Она знала, что так случится.
– Навани? – спросила Сплавленная. – Эта последняя просьба довольно странная. Я не понимаю, как ее истолковать.
– Просто кое-какое оборудование, смысл которого понятен лишь посвященным, – ответила Навани, сидя за своим рабочим столом. – Ничего особенного, но использовать его в некоторых опытах будет забавно. Не страшно, если его не удалось отыскать.
– Я санкционировала запрос. Если оно там, ты его получишь.
Этот ритм выражал любопытство. Навани сделала пометку в блокноте; она пыталась перечислить их все.
– Над чем ты работаешь? – спросила Рабониэль. – Охранник сказал, что ты воспроизводишь какой-то жуткий, негармоничный звук.
Преисподняя. Царственные слышали новый тон по-другому. Какое бы объяснение придумать?..
– Я проверяю, как атональные звуки влияют на пустосвет, если вообще влияют.
Рабониэль задержалась, заглядывая Навани через плечо. Затем посмотрела на пол, где в ведре с ледяной водой – растаявшим снегом снаружи – лежал самосвет. Это была попытка проверить, может ли температура заглушить тон пустосвета.
– Чего ты мне не говоришь? – сказала Рабониэль в задумчивом ритме. – Я нахожу твое поведение… интригующим.
Она отвернулась; в комнату вошла ее дочь.
Сегодня младшая Сплавленная пускала слюни. Рабониэль велела слуге периодически прикладывать тряпку к губам дочери. Дело было не в том, что ее лицо было парализовано, а скорее в том, что она, казалось, не замечала и не заботилась о том, что у нее текут слюни.
– Ты пишешь в нашей тетради о чем-то под названием «акси», – заметила Навани, пытаясь отвлечь Рабониэль. – Что это такое?
– Аксон – это наименьшая из возможных частица материи, – пояснила Рабониэль. – Вражда может их видеть. Теоретически, имея достаточно мощный микроскоп, мы могли бы узреть маленькие шарики материи, составляющие все вокруг.
Навани читала много теорий о таких мельчайших частицах. О ее душевном состоянии многое говорил тот факт, что она почти не испытала всплеска любопытства оттого, что сверхъестественное существо подтвердило эти предположения.
– У акси есть полярность? – спросила Навани, проверяя температуру в ведре.
– Должна быть. По нашим теориям, аксиальная взаимосвязь – то, что не дает вещам распадаться. На это влияют определенные потоки. Силы, связывающие акси, образуют фундамент космера.
Навани хмыкнула, снова записывая показания термометра.
– Что ты делаешь? – спросила Рабониэль.
– Проверяю, меняются ли вибрации самосвета при понижении температуры, – призналась Навани. – Не могла бы ты подержать его и сказать мне, меняется ли ритм – может, делается громче – по мере нагревания?
– Могу, – сказала Рабониэль, усаживаясь на пол рядом со столом.
Позади нее дочь тоже уселась, подражая ей. Служанка – певица в трудоформе – опустилась на колени, чтобы промокнуть губы дочери.
Навани достала камень щипцами и отдала Рабониэли. Хотя Навани могла слабо различать звуки камней, прижимая их к своей коже, ей не хватало тонкости слуха, чтобы отследить небольшие изменения в громкости. Ей нужен был певец, чтобы закончить этот эксперимент. Но как помешать Рабониэли понять конечный результат?
Рабониэль взяла сферу и некоторое время сидела, закрыв глаза. Наконец она покачала головой:
– Я не чувствую никаких изменений в тоне. Почему это важно?
– Я пытаюсь определить, изменяется ли он от какого-нибудь воздействия. Создание войносвета требует небольшого преобразования тонов Вражды и Чести, чтобы привести их в гармонию. Если я найду еще какие-то методы изменения тона, можно создать и другие гибриды.
Достаточно правдоподобное объяснение. Оно должно обосновать ее просьбы о пластинах и других приспособлениях, даже о льде.
– Новый образ мыслей… – проговорила Рабониэль в ритме любопытства.
– Я не думала, что ты обратишь на это внимание. Я предполагала, что ты занята… своей работой.
То есть изменением Сородича.
– Мне все еще нужно уничтожить последний узел, – призналась Рабониэль. – В последний раз, когда я прикасалась к Сородичу, мне показалось, что я чувствую его. Где-то рядом… но он очень, очень маленький. Меньше остальных…
Она поднялась с пола:
– Дай знать, если понадобится дополнительное оборудование.
– Спасибо, – сказала Навани из-за стола и принялась записывать результаты эксперимента с ледяной водой.
Рабониэль не спешила уходить.
Навани удавалось сохранять невозмутимость до тех пор, пока она не услышала, как сдвигают пластины. Она обернулась и увидела, что Рабониэль достала новую, спрятанную под несколькими другими. Преисподняя… Почему Сплавленная выбрала именно ее? Возможно, заметила следы износа.
Рабониэль посмотрела на Навани, которая заставила себя отвернуться, как будто ничего не произошло. Потом Рабониэль сыграла.
Навани тихо выдохнула, закрыв глаза. Она ломала голову над тем, как скрыть то, что она делает, принимая все возможные меры предосторожности… Но не стоило обольщаться. Она была в невыгодном положении, за ней постоянно наблюдали, а Рабониэль всегда была рядом. Навани открыла глаза и увидела, что Рабониэль изумленно уставилась на пластину. Она поместила сферу с пустосветом на положенное место и снова заиграла, наблюдая, как свет покидает вместилище.
Потом Рабониэль заговорила в ритме благоговения.
– Тон, который… вытесняет пустосвет?
Лицо Навани осталось бесстрастным. Что ж, вот ответ на один вопрос. Она спрашивала себя, нужно ли музыканту правильное Намерение, чтобы изгнать пустосвет, – как выяснилось, пластины с необходимым звучанием достаточно.
– Навани, – Рабониэль опустила смычок, – это замечательно. И опасно! Я почувствовала, как пустосвет в моем сердце откликнулся. Он не был изгнан, но сама моя душа сжалась от этого звука. Я потрясена. И… и сбита с толку. Как ты это создала?
– Математика, – призналась Навани. – И вдохновение.
– Это может привести к… – Рабониэль что-то пропела себе под нос, потом взглянула на ведро с ледяной водой. – Ты пытаешься найти способ ослабить вибрации пустосвета, чтобы переписать его с помощью другого тона. С другой полярностью. Вот почему ты спросила об акси.
Она запела в возбужденном ритме. И, Преисподняя, он увлек Навани. В нем звучал трепет открытия. Близость к разгадке.
«Осторожнее, Навани».
Она напомнила себе, что должна была сделать все возможное, чтобы скрыть это знание от врага. У нее был план на случай, если Рабониэль вот так вмешается в работу. Возможный путь к сохранению секретов антипустосвета.
Сейчас надо показаться сговорчивой.
– Да, – сказала Навани. – Я думаю, то, чего ты все время хотела, возможно. Рабониэль, у меня есть основания полагать, что свет, противоположный пустотному, действительно существует.
– Ты это записала?
– Нет, я просто перебираю случайные идеи.
– Необходимая ложь, – сказала Рабониэль. – Я не завидую тебе, Навани. Но знай: если понадобится, я разнесу эту комнату по камешку, чтобы найти твои записи.
Навани молчала, встретившись взглядом с Рабониэлью.
– Ты все еще не веришь мне, – сказала Сплавленная. – Тому, что мы намного сильнее, когда работаем вместе.
– Как я могу доверять твоему слову, Рабониэль? Ты уже нарушала данные мне обещания, и каждый раз, когда я просила вести переговоры в интересах моего народа или Сородича, ты отказывалась.
– Да, но разве я не привела тебя к оружию? Разве я не выдала тебе секреты, необходимые для того, чтобы зайти так далеко? В пределы досягаемости чего-то, что может убить бога? И все потому, что мы работали вместе. Давай сделаем этот последний шаг.
Навани задумалась. Она знала, что Рабониэль не лжет; Сплавленные тут все перевернут вверх тормашками, чтобы найти записи об открытии. Кроме того, она, скорее всего, лишит Навани возможности получать новое оборудование и остановит ее работу.
А она так близка к разгадке.
Вздохнув, Навани пересекла комнату и достала свой блокнот – тот, который они назвали «Ритм войны», – из тайника под полкой. Возможно, Навани следовало держать все свои открытия в голове, но она не смогла удержаться, чтобы не записать их. Ей нужно было увидеть свои идеи на странице, использовать заметки, чтобы продвинуться как можно дальше.
Рабониэль села и принялась читать, напевая себе под нос в ритме любопытства. Вскоре в дверях появился слуга с большим деревянным ящиком.
– Наконец-то. – Навани шагнула вперед, чтобы забрать ящик.
Внутри была стеклянная трубка чуть меньше фута в диаметре и несколько футов длиной, с толстыми металлическими колпачками на концах.
– Что это? – спросила Рабониэль.
– Тайленская вакуумная трубка. Из Королевского института барометрических исследований. Мы держали это устройство вблизи от вершины башни, где проводили погодные исследования.
Она отложила прибор и забрала блокнот у Рабониэли, чтобы сделать несколько пометок перед началом нового эксперимента. Металлические колпачки на концах трубки откручивались, открывая доступ в камеры, которые благодаря уплотнителям блокировали вакуум в центре стеклянного прибора. Навани открыла один конец и положила внутрь пустой бриллиант. Затем ювелирным молоточком надколола камень, полный пустосвета, и он начал протекать. Она быстро поместила его в камеру на противоположном конце вакуумной трубки. Закупорила оба конца и фабриальным насосом выкачала из боковых камер воздух.
Наконец она вытащила перегородки между камерами и вакуумом в центре. Если Навани все сделала правильно, в срединную стеклянную камеру почти не попал воздух – зато на обоих концах трубки теперь имелись самосветы.
Рабониэль нависла над Навани, наблюдая, как пустосвет уплывает в вакуум. Он вел себя иначе, чем сам воздух, – например, его не потянуло навстречу пустоте. Пустосвет, похоже, не состоял из акси. Он был энергией, силой.
– Что мы делаем? – тихо спросила Рабониэль.
– Я считаю, это единственный способ полностью отделить пустосвет от песен Рошара, – объяснила Навани. – В вакууме нет звуков, поскольку нет воздуха, чтобы передавать волны. Этот камень выбрасывает пустосвет – и я надеюсь, что он не сможет «услышать» ритм Вражды впервые за все время своего существования.
– Ты думаешь, он не производит ритма сам, – сказала Рабониэль, – но вторит ему.
– Как спрены перенимают манеры у людей, – подтвердила Навани. – Или как кусок металла можно намагнитить, достаточно долгое время прикладывая его к магниту.
– Гениально, – прошептала Рабониэль.
– Проверим…
Навани взяла свой смычок, прижала пластину к стенке вакуумной камеры и начала играть антипустосветный тон.
Рабониэль поморщилась от этого звука.
– Свет не услышит, – сказала она. – Он же в вакууме, как ты и сказала.
– Да, но он движется и скоро коснется пустого бриллианта на другом конце трубки, – сказала Навани. – Я хочу, чтобы это было первое, что он услышит, когда притронется к материи.
Им пришлось довольно долго ждать, пока пустосвет дрейфовал в вакууме, но Навани продолжала играть. В каком-то смысле это была кульминация ее многодневных лихорадочных изысканий. Кульминация симфонии безумия, которую она сочиняла.
В конце концов пустосвет притронулся ко второму бриллианту и его затянуло внутрь. Навани подождала, пока в камень не проникло достаточное количество энергии, а потом велела Рабониэли снять колпачок с вакуумной трубки. Раздался негромкий хлопок. Навани вытащила камень. Он слабо светился фиолетово-черным. Она внимательно разглядывала его, пока не…
Да. Слабое искривление воздуха. Она с трепетом протянула самосвет Рабониэли, и внезапно та закричала.
Навани поймала бриллиант, когда Рабониэль его выронила. Сплавленная прижала руку к груди, напевая в яростном ритме.
– Я так понимаю, звук был не из приятных, – проговорила Навани.
– Это было похоже на тон, который издает пластина, но в тысячу раз хуже. Это… неправильно. Такая вибрация не должна существовать!
– Для меня это звучит точно так же, как тон Вражды.
Навани положила камень на стол рядом с кинжалом, который дала ей Рабониэль. Тем, который мог направлять и перемещать свет.
Навани села в кресло. Рабониэль – на табурет, который раньше стоял у стены. Вдвоем они уставились на маленький самосвет, который казался таким неправильным.
– Навани, – наконец проговорила Рабониэль. – Это… изменит мир.
– Знаю. – Навани со вздохом потерла лоб.
– Выглядишь измученной, – заметила Рабониэль.
– Я почти не спала несколько дней, – призналась Навани. – Честно говоря, все это так ошеломляет. Рабониэль, мне нужен перерыв. Возможность погулять, подумать, собраться с мыслями и разогнать кровь в жилах.
– Иди, – сказала Сплавленная. – Я подожду.
Она махнула охраннику, чтобы тот шел с Навани. Сама Сплавленная осталась сидеть, не сводя глаз с камня. Рабониэль была так зациклена на бриллианте, что не заметила, как Навани, собираясь выйти с охранником в коридор, прихватила с собой «Ритм войны».
Навани вся подобралась в ожидании…
Позади прозвучал взрыв.
Ударная волна была так сильна, что коридор содрогнулся, а охранник Навани подскочил в шоке. Оба обернулись: из покинутой ими комнаты извергался дым. Охранник бросился назад и за руку потащил за собой Навани.
Внутри воцарился хаос. Стол разнесло на куски, Рабониэль лежала на полу. Лицо Сплавленной превратилось в маску боли, спереди все было разорвано в клочья – хава превратилась в лохмотья, панцирь был поцарапан и сломан, из кожи торчали осколки стекла. Или бриллианта? К счастью для Рабониэли, она не получила много осколков в лицо, хотя оранжевая кровь сочилась из тысячи ранок на ее руках и груди.
Во всяком случае, Рабониэль была еще жива, и план Навани провалился. Она предполагала, что в ее отсутствие Рабониэль сделает следующий шаг – попытается смешать пустосвет с новым светом. Рабониэль продолжала верить, что разновидности света исчезнут, если их смешать. Она не ожидала взрыва.
Навани надеялась, что, если Повелительница желаний умрет, это задержит разрушение башни на достаточно долгий срок, чтобы можно было придумать, как применить новый свет в качестве оружия. Не вышло. Взрыв оказался слабее того, который разрушил лабораторию, а Рабониэль была намного сильнее человека. В глубине души Навани ощутила предательскую радость, что Сплавленная не погибла.
Рабониэль села и оглядела комнату. Несколько книжных полок рухнули, рассыпав содержимое. Ее дочь сидела на том же месте, как будто не заметила, что произошло, несмотря на порезы на лице. Ее служанка замертво лежала на полу лицом вниз. Навани предсказуемо опечалилась.
– Что ты сделала? Повелительница желаний, что случилось?
Рабониэль моргнула, вставая.
– Я… поместила созданный нами бриллиант в рукоять кинжала, а затем использовала острие, чтобы извлечь пустосвет из другого камня и смешать их. Казалось, это лучший способ проверить, отменят два света друг друга или нет. Я думала… что реакция будет спокойной, как смешивание горячей и холодной воды…
– Горячая и холодная вода не уничтожают друг друга, когда встречаются. Кроме того, тепло под давлением – как свет в камне – совсем другое дело.
– Да. – Рабониэль несколько раз моргнула, словно ошеломленная. – Если использовать молнию буреформы, чтобы поджечь что-то под давлением, оно всегда взрывается. Возможно, если пустосвет и антипустосвет встретятся на открытом воздухе, получится просто хлопок. Но они пребывали внутри камня. Я поступила чрезвычайно глупо.
Другие Сплавленные – Глубинные – просочились сквозь стены, желая посмотреть, что произошло. Рабониэль отмахнулась от них, ее порезы зажили от внутреннего пустосвета. Глубинные забрали служанку; к счастью, та пошевелилась, когда ее уносили.
Стол был сломан, на стене виднелась черная выбоина. Навани почувствовала запах дыма – обломки все еще горели. Значит, взрыв был связан с теплом, а не только с давлением. Рабониэль прогнала стражника и еще одного Сплавленного, затем принялась рыться в обломках.
– Никаких следов кинжала. Еще одна неприятность, которую я должна пережить, – потеря столь ценного оружия. У меня есть другие, но в конце концов придется вывести тебя из этой комнаты и собрать все крупицы рейзия. Мы сможем расплавить их и перековать кинжал.
Навани кивнула.
– А пока, – продолжила Рабониэль, – сделай еще один камень, наполненный этим антипустосветом.
– Сейчас?
– Пожалуйста.
– Разве ты не хочешь переодеться? – спросила Навани. – Пусть кто-нибудь вытащит осколки стекла из твоей кожи…
– Нет, – отрезала Рабониэль. – Я хочу еще раз увидеть этот процесс. Будь любезна, Навани.
Это было сказано в ритме, не предвещающем ничего хорошего, если Навани поведет себя… нелюбезно. Поэтому она подготовила вакуумную камеру – та находилась позади Рабониэли и, к счастью, не пострадала от взрыва. Пока Навани работала, Рабониэль послала кого-то за другим кинжалом, убивающим Вестников. Зачем ей это? Не собирается же она после взрыва снова попытаться смешать свет…
Чувствуя, как над ней нависло зловещее облако, Навани повторила свой эксперимент, на этот раз наполнив камень чуть меньше – на всякий случай, – прежде чем вынуть его и передать Сплавленной.
Рабониэль взяла самосвет и вздрогнула, хотя на этот раз не уронила.
– Так странно, – проговорила она, а потом вставила бриллиант во второй кинжал.
Затем Повелительница желаний открутила винт и вытащила проходящий через центр клинка кусочек странного металла. Она перевернула его – у кусочка были заостренные концы и отверстие для винта, – а потом вставила обратно.
– Чтобы заставить антипустосвет течь из камня вдоль лезвия? – догадалась Навани. – А не втягивать то, к чему прикасается острие?
– Верно, – сказала Рабониэль. – Рекомендую найти укрытие.
Затем она повернулась, прошла через комнату и ударила свою дочь кинжалом в грудь.
От изумления Навани не могла даже шевельнуться. Она стояла среди обломков, разинув рот, а Рабониэль нависла над молодой Сплавленной, заталкивая оружие все глубже. Безумная забилась в судорогах, однако Рабониэль продолжала ее держать, безжалостно всаживая оружие в плоть дочери.
Взрыва не произошло. Возможно, пустосвет в светсердце не был под давлением, как в самосвете. Запахло горелой плотью, кожа вокруг раны покрылась волдырями. Младшая Сплавленная билась в конвульсиях и кричала, вцепившись когтистыми пальцами в руку матери.
Потом ее глаза стали молочными, как белый мрамор. Она обмякла, и, кажется, что-то сорвалось с ее губ. Дым? Как будто все внутренности сгорели в одночасье.
Рабониэль вытащила кинжал и отбросила его, словно мусор. Потом стала баюкать тело дочери, прижимаясь лбом к трупу, обнимая его и раскачиваясь взад-вперед.
Навани подошла, прислушиваясь к печальному ритму Рабониэли. Хотя пучок волос Повелительницы желаний рассыпался по ее лицу, Навани видела, как слезы текут по красно-черным щекам.
Навани не была уверена, что когда-либо видела певицу плачущей. Это был вовсе не бессердечный поступок. Это было что-то другое.
– Ты убила ее, – прошептала Навани.
Рабониэль продолжала баюкать труп, крепче прижимая его к себе, дрожа и напевая.
– Элитанатиль… – сказала Навани, шепча десятое имя Всемогущего. – Ты убила ее навсегда…
– Больше никаких перерождений, – прошептала Рабониэль. – Больше никаких Возвращений. Наконец-то свобода, моя малышка. Свобода.
Навани прижала руку к груди. Эта боль… она знала эту боль. Именно так она почувствовала себя, услышав о смерти Элокара от рук предателя-мостовика.
Но это убийство совершила Рабониэль. Собственными руками! И все-таки… ведь истинная смерть произошла давным-давно. Столетия назад. Каково было жить с дочерью, чье тело постоянно возвращалось к жизни после того, как разум ее покинул?
– Вот в чем дело, – сказала Навани, присев рядом с ними. – Твой бог намекнул, что антипустосвет возможен, и ты заподозрила, чего можно достичь с его помощью. Ты захватила башню, заключила меня в тюрьму и заставила трудиться – и, возможно, затянула преображение Сородича. Потому что надеялась найти этот антипустосвет. Не потому, что тебе нужно было оружие против Вражды. Потому что ты хотела проявить милосердие к своей дочери.
– Мы никогда не сможем создать достаточно антисвета, чтобы угрожать Вражде, – прошептала Рабониэль. – Это была еще одна ложь, Навани. Я сожалею. Но ты исполнила мою мечту. После того как я сдалась, ты настаивала. Можно подумать, что биться за идею до конца должно бессмертное существо, но это оказалась ты.
Навани встала на колени, сложив руки и чувствуя, что оказалась свидетельницей чего-то слишком интимного. Она дала Рабониэли время погоревать.
И Сплавленная горевала. Бессмертные разрушители, мифические враги всего живого, могли скорбеть. Горе Рабониэли не отличалось от горя человеческой матери, потерявшей своего ребенка.
В конце концов Повелительница желаний опустила труп на пол и прикрыла рану тряпкой из кармана. Она вытерла глаза, встала и приказала стражнику вызвать слуг.
– Что теперь? – спросила Навани.
– Теперь я должна убедиться, что смерть была истинной. Надо связаться с душами на Брейзе. Если Эссу действительно умерла последней смертью, тогда мы поймем, что достигли цели. И…
Она замолчала, потом запела в каком-то ритме.
– Что? – спросила Навани.
– Наш блокнот. – Рабониэль посмотрела туда, где он лежал на полу.
Навани оставила его, когда создавала второй антипустосветный камень.
Едва вошли слуги, Рабониэль запела в другом ритме и принялась отдавать краткие распоряжения. Нескольким она поручила сжечь тело дочери и отправить пепел с почестями семье, которая пожертвовала собственным ребенком. Другим велела собрать вакуумную трубку и металлические пластины Навани.
Навани шагнула вперед, чтобы остановить их, но Рабониэль преградила ей путь спокойно и твердо. Сплавленная забрала блокнот.
– Я сделаю для тебя копию, – пообещала она. – А пока мне нужен этот, чтобы восстановить этапы твоей работы.
– Рабониэль, но ты же все видела.
– Да, однако мне нужно создать новую пластину, новый тон. Для буресвета.
Навани попыталась вырваться, но хватка Рабониэли была крепка. Сплавленная запела в опасном ритме, вынуждая Навани встретиться с ней взглядом. Глаза, которые только что были полны слез, теперь смотрели твердо и непреклонно.
– Вот тебе и речи о совместной работе, – проговорила Навани. – И ты посмела намекнуть, что я ошибалась, продолжая что-то от тебя скрывать.
– Я положу конец войне, – заявила Рабониэль. – Это обещание я сдержу, ибо сегодня мы нашли способ. Наконец-то! Способ сделать так, чтобы Сияющие больше не могли сражаться. Видишь ли, они функционируют так же, как Сплавленные. Если мы убьем человека, родится еще один Сияющий. Борьба становится вечной, ведь обе стороны бессмертны. Сегодня мы с этим покончили. Сияющих в башне я сохранила не просто так. Антибуресвету понадобятся испытуемые для проверки.
– Ты хочешь сказать, что… – пролепетала Навани. – Ты же не…
– Сегодня знаменательный день, – сказала Рабониэль, отпуская ее и следуя за слугами, несущими оборудование. – Сегодня мы нашли способ уничтожить Сияющих спренов. Я сообщу тебе о результатах моих изысканий.

Интерлюдии
Хесина – Адин – Таравангиан

И-10
Хесина

Хесина сделала небольшую пометку в блокноте, стоя на коленях над картой, которую раскатала на полу. «Добыча» Рлайна включала пять карт Алеткара, посвященных разным княжествам, в том числе княжество Садеас. На них были записи о размещении войск певцов в некоторых городах и обо всем остальном, что разведчики видели, когда изучали местность.
Только сейчас она поняла, что может проверить Томат. К городу прилагалось несколько длинных абзацев наблюдений, написанных Карой Ветробегуньей. Певцы ремонтировали городскую стену, что само по себе было невероятно. Стену сломали во времена… ее деда, кажется? Если Хесина однажды снова посетит родные места, печально известного Разрыва на месте уже не будет.
Она не нашла подробностей о жителях города, но ничего удивительного. В конце концов, ветробегуны не смогли подобраться слишком близко. По крайней мере, не было сообщений о сгоревших домах, как в некоторых других городах. Похоже, Томат сдался без особого сопротивления – ну и хорошо. Значит, больше горожан могли выжить.
Хесина записала каждую деталь в свой блокнот, затем подняла глаза. В их хирургическую палату проскользнул Лирин. Зашуршали импровизированные шторы из простыней. До этого Лирин изучал большую модель Уритиру в задней части лазарета.
– Ты нашла Томат? – поправляя очки, он наклонился к ней. – Хм. Что-нибудь полезное?
– Не очень. Такие же заметки, как о других городах.
– Ну, мы, вероятно, узнаем, если твой отец умрет. – Лирин выпрямился, чтобы взять несколько бинтов со столика.
– И как же это?
– Очевидно, его призрак начнет преследовать меня. Тенью в бурях, жаждая моей крови. Поскольку он ко мне пока не приходил, должен предположить, что старый монстр жив.
Хесина свернула карту и бросила на мужа хмурый взгляд, который он принял с улыбкой и огоньком в глазах.
– Прошло двадцать пять лет, – упрекнула Хесина. – Он мог уже смягчиться.
– Камень не размягчается со временем, дорогая, – возразил Лирин. – Он просто становится ломким. Я думаю, что мы скорее увидим, как полетит чулл, чем твой отец сменит гнев на милость. – Он, должно быть, заметил, что эта тема закономерным образом беспокоит ее, потому что увильнул от новых упреков. – Держу пари, с ним все в порядке, Хесина. Бывают люди настолько вздорные, что на заурядные мелочи вроде вторжения чужаков им наплевать.
– Он не бросит свое дело так просто, Лирин. Он упрям, как светлоглазый, – он приказал бы своим стражникам сражаться, даже когда все остальные сдались.
Лирин вернулся к труду и после короткой паузы сказал:
– Уверен, с ним все в порядке.
– Ты думаешь, что если он взял в руки меч, – проговорила Хесина, – то получил по заслугам.
А ее отец, конечно, владел мечом. По особому приказу градоначальника, который еще три десятилетия назад привык делать все, к чему его принуждал этот человек. Она встретила только одного мужчину, который осмелился бросить ему вызов.
– Я-то думал, – сказал Лирин, – что моей жене нужен муж, который ее поддерживает, а не уперто стоит на своем.
– А наш сын? Какой отец нужен ему, по-твоему?
Лирин напрягся, держа бинты в руках. Хесина отвернулась, пытаясь скрыть эмоции. Она не собиралась огрызаться, но… кажется, не простила ему изгнание Каладина.
Лирин тихонько переступил через карту, затем опустился на пол рядом с ней, отложив бинты. Поднял руки, сдаваясь.
– Чего ты хочешь от меня, Хесина? Чтобы я отказался от своих убеждений?
– Я хочу, чтобы ты оценил своего невероятного сына.
– Он должен был добиться большего. Он должен был… превзойти меня.
– Лирин, – тихо сказала она. – Ты не можешь продолжать винить себя в смерти Тьена.
– Разве он был бы мертв, если бы я не воевал с Рошоном годами? Если бы я не полез в драку?
– Мы не в силах изменить прошлое. Но если ты будешь продолжать в том же духе, то потеряешь еще одного сына.
Он поднял глаза, но тут же отвел их под холодным взглядом Хесины.
– Я бы не позволил ему умереть, – сказал Лирин. – Если бы они не решили пойти за этой гранетанцовщицей, я бы пошел к Каладину, как они просили.
– Знаю. Но ты настоял бы на том, чтобы притащить его сюда?
– Может быть. Он мог нуждаться в длительном уходе, Хесина. Не лучше ли привести его сюда, где я смогу наблюдать за ним? Это лучше, чем позволить ему продолжать сражаться в невозможной битве и погибнуть вместе с другими на глупой войне.
– И ты поступил бы так же с другим солдатом? – настаивала она. – Допустим, это не твой сын был ранен. Ты бы привел какого-нибудь парня сюда с риском, что его посадят в тюрьму, а может быть, и казнят? Ты и раньше исцелял солдат, чтобы они могли дальше сражаться. Это всегда было твоим убеждением: лечить кого угодно, без всяких условий, независимо от обстоятельств.
– Возможно, мне нужно пересмотреть это правило. Кроме того, Каладин много раз говорил, что он больше не мой сын.
– Отлично. Рада, что мы поболтали, и я убедила тебя стать еще упрямее! Я вижу, что твои мысли и чувства на эту тему развиваются – и поскольку ты есть ты, процесс идет в абсолютно неверном направлении.
Лирин вздохнул. Встал и схватил стопку бинтов, затем повернулся, намереваясь покинуть их маленькую комнату со стенами из простыней.
Но нет, она еще не закончила. Хесина поднялась, удивленная глубиной своего разочарования.
– А ну стоять! – рявкнула она, заставляя его остановиться у шторы.
– Хесина, – сказал он усталым голосом. – Что тебе надо?
Она подошла к нему, тыкая пальцем:
– Я бросила все ради тебя, Лирин. И знаешь почему?
– Потому что ты верила в меня?
– Потому что я любила тебя. И я все еще люблю.
– Любовь не может изменить нашу ситуацию.
– Нет, но она может изменить людей. – Хесина схватила его за руку, и это был не столько успокаивающий жест, сколько требование, чтобы он остался с ней и они встретились с проблемой плечом к плечу. – Я знаю, как ты беспокоишься. Я тоже это чувствую – чувствую, что меня сейчас раздавит. Но я не позволю тебе продолжать притворяться, что Каладин не твой сын.
– Сын, которого я вырастил, никогда бы не совершил убийство в моей операционной.
– Твой сын – солдат, Лирин! Солдат, унаследовавший от отца решимость, навык и сострадание. Скажи мне честно. С кем бы ты предпочел сражаться? С чокнутым убийцей, которому это нравится, или с мальчиком, которого сам научил заботиться о других?
Он помедлил, потом открыл рот.
– Прежде чем ты скажешь, что не хочешь, чтобы кто-то дрался, – перебила его Хесина, – знай, что я считаю это враньем. Нам обоим известно: ты признал, что людям иногда нужно сражаться. Ты просто не хочешь, чтобы сражался твой собственный сын – пусть даже лучшего кандидата на эту роль не сыскать.
– Ты явно знаешь, каких ответов хочешь от меня. Зачем мне утруждать себя словами?
Хесина застонала, запрокинув голову:
– Буря свидетельница, иногда ты меня просто бесишь…
В ответ лекарь нежно сжал ее руку.
– Мне очень жаль, – сказал он мягче. – Я постараюсь быть более чутким, Хесина. Обещаю.
– Не просто чутким. – она вытащила его из задрапированной секции и указала на большую комнату. – Смотри в оба. Смотри. Что ты видишь?
В помещении было тесно от людей, которые хотели заботиться о Сияющих. Хесина установила очередь, чтобы каждому дать шанс. Под пристальным взглядом двух Царственных буреформ люди всех национальностей и одетые во все виды одежды двигались среди коматозных Сияющих. Поили, меняли простыни, расчесывали волосы.
Хесина и Лирин использовали более тщательно обученную группу, в основном ревнителей, для решения таких деликатных вопросов, как мытье пациентов, но сегодняшние сиделки были обычными жителями. Темноглазые составляли большинство; у каждого на лбу был нарисован символ «шаш», как у Каладина.
– Что ты видишь? – снова прошептала Хесина мужу.
– Честно?
– Да.
– Дураков, которые отказываются принять правду. Они сопротивляются – и потому их просто раздавят.
Хесина услышала недосказанные слова: «Как раздавили меня».
Она потащила его за руку в дальний угол комнаты, где на табурете сидел однорукий мужчина и рисовал глиф на лбу юной девушки. Как только Лирин и Хесина подошли, девушка убежала выполнять свой долг. Мужчина почтительно встал. Бородатый, в застегнутой на все пуговицы рубашке и брюках, с тремя родинками на щеке. Он кивнул лекарю и его жене. Почти поклонился. Насколько мог, не вызывая реакции у наблюдавших за ним Сплавленных, которым не нравились знаки уважения, проявляемые к другим людям.
– Я знаю тебя, – сказал Лирин, прищурившись. – Ты из беженцев, прибывших в Под.
– Я Норил, сэр. Вы послали меня к ревнителям, спасающим самоубийц. Спасибо, что попытались помочь.
– Что ж, – сказал Лирин, – похоже, дела у тебя идут лучше.
– Всякое бывает, сэр. Но мне и впрямь лучше, чем было при нашей встрече.
Лирин взглянул на Хесину, которая сжала его руку и указала подбородком на лоб Норила и глиф.
– Почему ты носишь этот символ? – спросил Лирин.
– В честь Благословенного Бурей, который продолжает бороться, – кивнул Норил, словно желая подчеркнуть важность сказанного. – Я буду готов, когда он позовет меня, сэр.
– Разве ты не видишь в этом иронии? Именно война на твоей родине заставила тебя бежать и, следовательно, попасть во все неприятности, с которыми ты столкнулся. Сражаясь, ты потерял все. Если бы люди прекратили эту чепуху, мне пришлось бы гораздо реже иметь дело с пострадавшими от боевого шока, вроде тебя.
Норил уселся на табурет и рукой помешал черную краску в чашке, которую поставил между колен.
– Полагаю, вы правы, сэр. Не стоит убеждать лекаря, что мы занимаемся не ерундой. Но знаете ли вы, сэр, почему я встаю каждый день?
Лирин покачал головой.
– Иногда бывает трудно. – Норил поежился. – Пробуждение означает расставание с небытием, понимаете? Возвращение боли. Но потом я думаю: «Ну, он же встает».
– Ты имеешь в виду Каладина? – спросил Лирин.
– Да, сэр. У него внутри такая же пустота, как и у меня. Я вижу. Мы все видим. Но он все равно встает. Мы здесь в ловушке, и мы все хотим как-то помочь. Мы не можем – а вот у него как-то получается. И знаете, я слушал разговоры ревнителей. Меня все тыкали и подталкивали. Я застрял в темноте. Их методы не помогали, в отличие от одной-единственной мысли, сэр. Он все еще встает. Он борется. И… Думаю, я тоже смогу.
Сжав руку Лирина, Хесина потянула его прочь и с улыбкой поблагодарила Норила.
– Ты хочешь, чтобы я признал, – прошептал Лирин, – что Каладин помогает этому человеку, в то время как лекарские методы оказались бесполезны.
– Ты сказал, что выслушаешь. Ты спросил, чего я хочу от тебя? Я хочу, чтобы ты поговорил с ними, Лирин. С людьми в этой комнате. Не бросай им вызов. Не спорь с ними. Просто спроси, почему они носят этот символ. И увидь их, Лирин. Пожалуйста.
Она оставила его и вернулась к своим картам.
Она знала, каким он был на самом деле, и доверяла ему.

И-11
Адин

Когда-нибудь Адин станет ветробегуном.
Он уже все просчитал. Да, он был всего лишь сыном гончара и целыми днями учился превращать глину в тарелки. Но сам великий маршал когда-то был темноглазым мальчиком из неизвестной деревни. Спрены не выбирали королей и королев. Они наблюдали за всеми, высматривая воинов.
Поэтому, следуя за своим отцом по залам Уритиру, Адин выискивал возможность сердито таращиться на захватчиков. Многие бы сказали, что в тринадцать лет он слишком молод, чтобы стать Сияющим. Но он точно знал, что одну девочку выбрали в еще более раннем возрасте. Он видел, как она оставляла еду для старой Гавам, вдовы, которая иногда забывала забрать свой паек.
Нужно быть храбрым, даже когда думаешь, что никто не видит. Вот чего хотел спрен. Спренам было все равно, сколько тебе лет, темные ли у тебя глаза и делаешь ли ты кривобокие миски. Они хотели, чтобы ты был смелым.
Сверлить певцов взглядом – не такой уж подвиг. Он знал, что может и должен сделать больше. Когда придет время. И он не мог позволить врагу поймать себя на непослушании. Так что на данный момент он отошел к стене коридора вместе с отцом и пропустил большую группу боеформ. Отец положил руку ему на плечо, и они покорно стояли, склонив головы.
Но как только боеформы прошли, Адин посмотрел им вслед со злостью.
Он был не единственным. Шар, дочь швеи, тоже глядела гневно. Ну, ее дядя был ветробегуном, так что, возможно, она считала, что у нее больше шансов, чем у остальных – впрочем, спрены на такое бы не купились. Шар была надменной, как светлоглазая.
«Не имеет значения, – напомнил себе Адин. – Спренам все равно, надменный ты или нет. Они просто хотят, чтобы ты был отважным». Что ж, он справится с небольшой конкуренцией со стороны Шар. И когда он получит своего спрена первым, возможно, даст ей парочку советов.
Отец Адина, к несчастью, поймал его свирепый взгляд и сжал плечо.
– Опусти глаза, – прошипел он.
Адин неохотно повиновался, и тут мимо прошла еще одна группа солдат – все они направлялись в атриум. Какие-то беспорядки? Только бы не пропустить еще одно появление Благословенного Бурей. Как он мог проспать последний бой!
Он надеялся, что спрены учитывают и родителей при выборе Сияющих. Потому что отец Адина был чрезвычайно храбр. О, он не смотрел сурово на проходящих мимо солдат, но в этом и не было необходимости. Отец Адина проводил много дней, ухаживая за павшими Сияющими. Прямо под пристальным взглядом Сплавленных. И каждую ночь он тайком уходил по каким-то таинственными делам.
Как только солдаты прошли мимо, остальные продолжили свои занятия. Лодыжка Адина немного болела, но ему было значительно лучше. Он даже больше не хромал. Он не хотел, чтобы спрены видели его слабость.
Что происходит? Он приподнялся на цыпочки, пытаясь разглядеть толпу, но отец не дал ему задержаться. Вместе они вошли на рынок и повернули к лавке мастера Лиганора. Было так странно следовать обычной рутине. Как они могли продолжать делать глиняную посуду в такое время? Как мог мастер Лиганор открыть магазин, как будто ничего не происходило? Что ж, Адин догадывался, что их храбрость отчасти заключается в этом.
Они вошли в заднюю часть магазина и расположились в мастерской. Адин занялся делом, зная, что они должны вести себя нормально, чтобы враг не замечал никаких перемен. Пусть чувствует себя в безопасности, комфортно. Адин притащил ведро крема, налил воды и стал размешивать, пока не получилась однородная паста. Затем размял ее для отца, добившись подходящей консистенции – чуть податливее теста.
Он яростно трудился над глиной, демонстрируя спренам, которые, несомненно, наблюдали за ним, что у него хорошие, сильные руки. Ветробегунам нужны сильные руки, потому что они мало пользуются ногами, летая повсюду.
Пока Адин возился с кремом – мышцы начали гореть, в воздухе витал землистый дух мокрого камня, – он услышал, как стукнула входная дверь. Прибыл мастер Лиганор. По меркам светлоглазых старик был славный. Когда-то он сам делал всю глазурь на гончарных изделиях, но теперь этим занимался Габ, еще один подмастерье, помимо отца Адина.
Адин размял глину до нужной консистенции, затем передал кусок отцу, который чистил и устанавливал колесо. Отец оценил вес, ткнул пальцем и одобрительно кивнул.
– Еще одну порцию, – сказал он, кладя кусок на колесо. – Потренируешься делать тарелки.
– Мне не нужно будет делать тарелки, когда я научусь летать, – заявил Адин.
– А вдруг тебе понадобится двадцать лет, чтобы стать ветробегуном? До тех пор тебе нужно будет чем-то занять свое время. Делать тарелки – работа не хуже других.
– Спренам плевать на тарелки.
– Зря, – сказал отец, раскручивая колесо с помощью педали. – В конце концов, их Сияющие должны есть. – Он начал формировать глину. – Не стоит недооценивать ценность хорошо выполненной работы, Адин. Ты хочешь, чтобы спрен заметил тебя? Гордись всем, что делаешь. Люди, которые делают плохие тарелки, и в сражении со Сплавленными покажут себя плохо.
Адин прищурился. Откуда отец знает? Была ли это просто еще одна мудрость, почерпнутая из бездонного колодца отцовских колкостей, или… из личного опыта? Как бы то ни было, Адин притащил еще одно ведро крема. Запасы подходили к концу. Где они возьмут больше, если торговцы с Равнин не приедут?
Он уже почти намешал новую порцию, когда вошел мастер Лиганор, заламывая руки. Невысокий, лысый и толстый, он походил на вазу – из тех, что сделаны со слишком коротким горлышком, чтобы быть действительно полезными. Но он был милым.
– Что-то происходит, Алалан, – сказал мастер. – В атриуме. Мне это не нравится. Думаю, сегодня я закрою магазин. На всякий случай.
Отец Адина спокойно кивнул, продолжая формировать свой текущий горшок. Когда он трудился, ничто не могло его поколебать. Он продолжал лепить, рассеянно смачивая пальцы.
– А ты как думаешь? – спросил мастер Лиганор.
– Хорошая идея, – ответил отец. – Выставите снаружи глиф «обед», а позже, может быть, откроемся.
– Хорошо, хорошо… – Лиганор поспешил из мастерской в помещение, где принимал покупателей. – Я тут подумал… Пожалуй, я ненадолго схожу к себе. А ты еще поработаешь? У нас кончились горшки для воды. Как всегда.
Он закрыл деревянные ставни в передней части маленькой лавки, затем запер дверь и поднялся к себе.
Как только он ушел, отец Адина встал, оставив на колесе недоделанный горшок.
– Следи за магазином, сынок.
Вымыв руки, он направился к задней двери. Невысокий, с вьющимися волосами и спокойным характером, отец был не из тех, кого сразу в толпе признаешь за героя. И все же Адин точно знал, куда он идет. Адин встал, его руки были покрыты кремом.
– Ты собираешься пойти посмотреть, что происходит? В атриуме?
Отец помедлил, положив руку на дверную ручку.
– Оставайся здесь и следи за магазином.
– Ты нарисуешь на лбу глиф, – продолжил Адин, – и пойдешь присматривать за Сияющими. На всякий случай. Я хочу пойти с тобой.
– Твоя лодыжка…
– Уже все в порядке, – сказал Адин. – Если что-то пойдет не так, я сбегаю домой и скажу маме. К тому же, если возникнут проблемы, на рынке могут начаться грабежи. С тобой я буду в большей безопасности.
Отец Адина задумался, потом вздохнул и махнул ему рукой. Адин почувствовал, как сердце бешено колотится в груди, и поспешил подчиниться. Воздух гудел от энергии. Сегодня все изменится!
Сегодня он возьмется за копье и получит спрена.

И-12
Уязвимость

Таравангиан решил, что ему не суждено снова стать умным.
Казалось, чем дольше он жил, тем меньше менялся его интеллект с каждым днем. А когда менялся, то неуклонно двигался вниз. К глупости. К сентиментальности. Его «умные» дни последнего времени несколько месяцев назад считались бы средними.
Все равно нужно было действовать.
Он не мог позволить себе полагаться на интеллект. Мир не мог покоряться особенностям его натуры. К сожалению, Таравангиан понятия не имел, как быть дальше. Ему не удалось завербовать Сзета; Таравангиан сделался слишком глуп, чтобы манипулировать этим человеком. Больше десяти раз он принимался писать Далинару, но разорвал все письма.
Правильные слова. Далинар ответит только на правильные слова. К тому же, что бы ни написал Таравангиан, это несло риск для Харбранта. Он не мог пожертвовать своим домом. Никак не мог!
Хуже того, с каждым днем время ускорялось. Он просыпался от дремоты в своем кресле и выяснял, что уже вечер. Обычно его будила боль.
Он не просто состарился. Не просто ослабел. Все куда хуже.
Сегодня Таравангиан заставил себя двигаться, чтобы не задремать снова. Он ковылял через свою темницу. Отчаянно старался думать. Должно же найтись какое-то решение!
«Иди к Далинару, – убеждал его внутренний голос. – Не пиши ему. Поговори с ним». Действительно ли Таравангиан ждал нужных слов, или была другая причина, по которой он медлил? Добровольное пренебрежение истиной. Остаток его ума не хотел делиться знанием с Черным Шипом.
Он проковылял к маленькой ванной на первом этаже, листая свой блокнот, просматривая сотни зачеркнутых заметок и идей. Ответ был где-то тут. Он чувствовал. Было очень неприятно осознавать, что он способен сделаться умным, но большую часть времени не достигает этой планки. Остальные ничего не смыслили в вопросах интеллекта и глупости. Они полагали, что глупцы менее человечны и в меньшей степени способны принимать решения или строить планы.
Но ведь на самом деле все иначе. Таравангиан мог планировать, ему просто требовалось больше времени. И запоминать мог, если была возможность вдолбить сведения в собственную голову. Опыт подсказывал, что ум связан скорее со скоростью мышления, чем с одаренностью. А еще – с умением запоминать. Когда он сочинил задачи для ежедневной проверки интеллекта, его помощники учитывали эти моменты, оценивая, насколько быстро он все решает и как хорошо помнит уравнения и принципы, которые для этого нужны.
Сейчас Таравангиан не был наделен ни одной из этих способностей, однако он в них и не нуждался. Все ответы у него в записной книжке. Он устроился на табурете в ванной – слишком устал, чтобы тащить сиденье в другое место, – и принялся листать страницы.
У Таравангиана имелось огромное преимущество почти перед всеми остальными. Другие люди, глупые или умные, были склонны переоценивать свои умения. Но не Таравангиан. Он точно знал, каково это – быть одновременно умным и глупым. Он мог этим воспользоваться.
Ему придется. Надо пустить в ход все свои преимущества. Он должен сочинить план, столь же дерзкий, как и Диаграмма, – и сделать это без даров Культивации.
План человека, а не бога.
Он напрягал мозг, выискивая в Диаграмме что-нибудь, относящееся к мечу, Ночному Хищнику. Но там ничего не нашлось. Никто не рассчитывал столкнуться с этим мечом. Тем не менее однажды он получил донесение от агентов, которых послал поговорить с одним из бывших носителей. Таравангиан извлек из тайников своего сознания важные детали из этого донесения и торопливо записал их на новой странице блокнота при свете рубиновой сферы: «Меч питается сущностью, из которой состоит все сущее. Он жадно всасывает буресвет. Но если нет буресвета, меч попытается сожрать душу носителя». Еще его агент заметил, что Ночной Хищник похож на ларкина – зверя, способного питаться Инвеститурой.
Что еще знал Таравангиан? Какие еще подсказки мог дать самому себе?
«У Вражды распределенный разум, – записал он. – Бог может пребывать во многих местах одновременно и повелевать стихиями. Но его чувства похожи на человеческие. Его можно обмануть. И у него, кажется, есть центральное… „я“, ядро личности».
Сзет отказался слушать Таравангиана. И все-таки он пришел, когда Таравангиан применил нужный стимул. Так что, возможно, ему не надо заставлять Сзета делать что-то еще, кроме как прибыть в то же место, что и Вражда. Шинский убийца безрассуден и неуравновешен. Несомненно, Сзет нанесет удар Вражде, если бог проявится.
«Но как? Как добиться того, чтобы они появились в одном месте, в одно время?»
Таравангиан вздохнул; голова раскалывалась. Он посмотрел на маленькое ручное зеркальце, которое установил на столике. Рубиновая сфера, которую он использовал для освещения, отражалась в зеркале.
Но его лицо – нет.
Вместо этого он увидел женский силуэт с длинными развевающимися черными волосами; тень с белыми дырами вместо глаз. Таравангиан очень медленно моргнул, потом задрожал от страха. Шквал.
Шквал!..
Он попытался собраться с мыслями и взять себя в руки. Найдись у него силы, пришлось бы бежать и прятаться. Однако слабеющее тело ему помогло, поскольку вынудило сидеть на месте, пока не вернется дар речи.
– Э-э… привет, Сья-анат, – наконец выдавил Таравангиан. – Я и не подозревал, что здесь есть кто-то из Не… Несотворенных.
«Что с тобой такое? – раздался в его голове причудливо искаженный голос – как будто дюжина людей заговорила разом. – Что с тобой случилось?»
– Иногда я бываю таким. Это… проделки Ночехранительницы.
«Нет, это все другая. Богиня. Мне известно, что она коснулась троих. Ребенка. Генерала. И тебя. Старая магия… Ночехранительница… Я начинаю подозревать, что она придумала какой-то план еще столетия назад. Способ тайком повстречаться со всеми, к кому она хотела прикоснуться. Ее игра куда более изысканная, чем предполагал Вражда. Зачем ты пошел к ней? О чем просил?»
– О способности остановить то, что надвигается.
Таравангиан был слишком напуган, чтобы лгать. Даже будучи в наилучшем виде, он не хотел сталкиваться с одним из этих существ.
«Она сеет много семян, – сказала Сья-анат. – И тебе это по силам? Остановить то, что надвигается?»
– Не знаю, – прошептал Таравангиан. – А это можно остановить? Можно ли… остановить его?
«Я не уверена. За ним стоит мощная сила, но его разум открыт для воздействий. Сила и разум преследуют разные цели. Это делает его… не слабым, но уязвимым».
– Я спрашивал себя, – Таравангиан заглянул в свой блокнот, – не играет ли он со мной. Я предполагаю, что он смотрит через мое плечо на все, что я пишу.
«Нет. Он не вездесущ. Его сила присутствует всюду, но не он сам. Есть пределы. К тому же его пустотные спрены боятся подойти слишком близко к узокователю».
Сквозь страх и смятение Таравангиан ощутил нечто волнующее. Сья-анат… говорила так, словно хотела, чтобы Вражда пал. Не было ли чего-то такого в Диаграмме? Он попытался вспомнить.
Шквал. Неужели она обманом вынуждает его признаться? Должен ли он молчать и ничего не говорить?
Нет. Надо попытаться.
– Мне нужен способ заманить Вражду к себе, – сказал Таравангиан. – В нужное время.
«Я устрою так, чтобы тебе прислали самосветы с двумя моими детьми, – сказала она. – Вражда ищет их. Он наблюдает за мной, уверенный, что я совершу ошибку и раскрою свои истинные намерения. Мы Связаны, поэтому появление моих детей привлечет его внимание. Пусть тебе сопутствует удача, человек, когда он явится. Многие в этом мире защищены от него, но не ты. Ты заключил сделки, которые вынудили тебя поступиться подобной защитой».
Она исчезла из зеркала. Дрожащий Таравангиан, ссутулившись, продолжил писать.

Часть пятая
Знать родину песен – наше призвание и бремя

Сияющие рыцари – Навани – Четвертый мост – Таравангиан – Вайр – Лезиан – Шут

98. Нездоровый оттенок

С нетерпением жду возможности править человеками. 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

Для Далинара запах дыма был неразрывно связан с запахом крови. Трудно сосчитать, сколько раз он шел по полю, где только что закончилась битва. Изучая ее последствия, он по привычке действовал с методичностью лекаря, вскрывающего труп. То, как лежали мертвецы, могло многое сказать о передвижении войск.
Вот здесь певцы полегли рядами – значит, строй нарушился и воцарился хаос. Груды человеческих трупов у широкой реки свидетельствовали о том, что враг использовал водоток – вялый, поскольку после Великой бури прошло несколько дней, – чтобы вытолкнуть целую роту туда, где было трудно удерживать позицию. Тела, пронзенные стрелами спереди, свидетельствовали о первых тактах битвы, а сзади – о последних, когда солдаты бежали, утратив боевой дух. Он миновал много трупов, утыканных стрелами с белыми «гусиными перьями», что бы это ни значило; этот материал целыми партиями поставляли рогоеды, помогая коалиции в войне.
Кровь текла по полю, отыскивала небольшие трещины в камне, размытые дождями. Оранжевой крови было больше, чем красной, но смесь той и другой приобрела нездоровый, грязно-красный оттенок – как у гниющего плода мети.
Дым тяжелым облаком повис над землей. На таком отдаленном поле боя мертвых сжигали сразу, отправляя домой только офицеров, уже превращенных в статуи духозаклинателями. Трупы певцов и людей источали одинаковый запах, когда горели, и он беспокоил Далинара, напоминая одно конкретное поле боя. Конкретный город. Выжженный шрам – знак его величайшей неудачи и величайшего позора.
Сегодня похоронные команды переходили от одного мертвеца к другому, с мрачной торжественностью срезая нашивки с мундиров: на их оборотной стороне значилось имя бойца. Иногда его там не было. Или оно оказывалось испорченным во время сражения. Чьи-то семьи до конца дней не узнают, чем все закончилось. Они будут понимать – и все равно сомневаться.
Надеяться.
Идя среди мертвых, он не мог не слышать ужасный, но назойливо логичный голос Таравангиана. Существовал способ покончить с войной. Далинару надо просто прекратить сражаться. Он к такому был еще не готов, но не зарекался. Каждый генерал знал, что может наступить момент, когда придется повернуть меч рукоятью вперед и отдать его врагу с опущенной головой. Если твоя цель – сохранить свой народ, в какой-то момент капитуляция лучше могла способствовать этой цели, чем продолжение борьбы.
Он все больше убеждался, что Сплавленные не замыслили полное уничтожение. А вот Вражда… ему Далинар не доверял. Что-то подсказывало, что древний бог человечества, давно покинутый, не посмотрит на это поле битвы с таким же сожалением, что и он сам.
Он закончил свое мрачное освидетельствование. Сзет, как всегда, был рядом. Несколько азирских генералов – каждый был недавно награжден за доблесть в этой битве – также сопровождали Далинара вместе с двумя предводителями эмули, лучниками. Примечательно, что высшим призванием в армии эмули считалась стрельба из лука. Далинар владел луком, просто никогда не считал его чересчур благородным оружием.
С местными генералами Далинар вел себя очень осторожно. Он не хотел, чтобы они видели, как отвратительна ему царящая вокруг смерть. Командир не мог позволить себе испытывать омерзение к делу, которым занимался. Гордясь своей победой, наслаждаясь тактикой и стратегией, они не становились плохими людьми. Войска Далинара не продвинулись бы далеко, будь их генералы пацифистами.
Но, буря свидетельница… С тех пор как Далинар победил Азарта и отправил его глубоко в океан, он обнаружил, что ненавидит эти запахи, эти зрелища. Это становилось его глубочайшей тайной: Черный Шип наконец стал таким, каким люди видели его много лет и осуждали. Солдатом, который больше не хотел убивать.
Оставив мертвых позади, он прошел мимо победоносных рот, пирующих в непосредственной близости от последствий бойни. Он их поздравил, действуя согласно роли, которую придумал сам для себя. Похоже, из всех, кто ему повстречался, только Норка понял, как все обстоит на самом деле. Далинар не без причины так усердно подыскивал себе замену.
Коротышка-гердазиец пристроился позади Далинара.
– Можно сказать, эта битва положила конец войне в Эмуле, – сказал Норка. – Остались мелочи. Если только враг не снабдит свои войска серьезными ресурсами, что в сложившихся обстоятельствах было бы невероятным расточительством, мы завладеем Эмулом за месяц.
– Враг списал его со счета, – сказал Далинар.
– Я бы выразился иначе, – заметил Норка. – Они сражались. Хотели удержать позиции. И вместе с тем понимали, что сейчас не могут отвести войска от Йа-Кеведа. Это создаст риск дестабилизации и возможность для нас заявить на него права в ближайшие месяцы. Хорошо, что враг хочет оккупировать и править, а не просто уничтожать. Они могли бы бросить на нас достаточно сил, чтобы покончить с нами на этом фронте, но это привело бы к краху их военных усилий. Как бы то ни было, они точно знали, сколько войск нужно оставить в Эмуле, чтобы заманить нас достаточно большими силами, но сократить потери, если битва обернется не в их пользу.
– Ты мне очень помог, – сказал Далинар.
– Просто помни о своем обещании. Дальше – Алеткар, потом Гердаз.
– Сперва Уритиру, – уточнил Далинар. – Но я даю слово. Никаких операций против ириали, никаких попыток захватить Йа-Кевед, пока не освободим твой народ.
Вероятно, обещание было излишним – Норка был хитрым человеком и легко понял, что, если Далинар когда-нибудь вернет Алеткар, это наилучшим образом поспособствует отвоеванию Гердаза. Как только Йа-Кевед отошел врагу, тактическое значение родины Норки возросло.
Гердазиец отправился наслаждаться праздником со своим личным отрядом борцов за свободу. Далинар очутился в маленькой командирской палатке на поле боя. Здесь стоял кубок, полный рубинов. Неужели не нашлось сфер другого цвета?
Шквал. Давно уже битва не оказывала на него такого воздействия.
«Как будто я дрейфую в океане, – подумал он. – Сегодня мы победили, но Навани все еще в ловушке». Если он не сможет вернуть Уритиру, все рухнет. Эта потеря сильно мешала достижению истинной цели: заставить Вражду испугаться и пойти на сделку.
Поэтому он с облегчением вскочил на ноги, когда вошел Сигзил Ветробегун вместе с двумя из его команды и Старгайлом Светоплетом – красивым мужчиной с телосложением солдата и неизменной улыбкой. Далинар сомневался, что это вычурное имя светоплет носил с самого рождения, но у него была репутация дружелюбного парня, и светлоглазые женщины при дворе, несомненно, были высокого мнения о нем.
Как и другие светоплеты, этот человек отказывался носить униформу. Дескать, плохо себя чувствовал, надевая ее снова. И действительно, он поклонился Далинару, а не отсалютовал.
– Поведай мне хорошие новости, Сияющий Сигзил, – сказал Далинар. – Пожалуйста.
– Старгайл! – окликнул спутника Сигзил.
– Конечно!
Вдохнув буресвет из мешочка на поясе, Старгайл начал рисовать пальцами в воздухе. Каждый светоплет делал это по-своему – Шаллан объяснила, что нужен особый способ сосредоточиться, чтобы связывание потоков заработало. У нее были карандашные наброски. У Старгайла, похоже, что-то ближе к живописи.
Светоплетение создавало вид сверху на прибрежный ландшафт. На берегу расположилась армия, не отличавшаяся особой дисциплиной. Большие группы людей вокруг костров, никакой нормальной униформы. Разнообразное оружие. И все же войска Ишара были многочисленны и хорошо вооружены. Успехи противников на полях сражений в этом регионе напоминали Далинару, что не стоит их недооценивать. Может, у солдат Ишара и не было подходящей униформы, но это были закаленные в боях ветераны.
– Здесь, светлорд, – сказал Старгайл, и изображение начало двигаться, как в реальной жизни. – Я могу держать все в голове, пока сосредотачиваюсь на цветах.
– Цветах? – переспросил Далинар.
– Я сын красильщика, светлорд. Всегда судил о мире по его цветам. Прищурьте немного глаза, и все вокруг превратится в цвет и формы.
Далинар осмотрел движущуюся иллюзию. На ней был изображен весь лагерь, а самое интересное – большой павильон в центре. Он был покрыт узорами в виде колец, похожими на браслеты, которые носили тукари. Он полагал, что они имеют религиозное значение, хотя и мало что знал об этом регионе. Тукари славились своими наемниками, благовониями и, кажется, ювелирными изделиями.
Иллюзия затрепетала, когда Далинар подошел ближе. Перед павильоном стоял одинокий человек. Он был одет не как солдат и не держал оружия.
– Через секунду мы приблизимся, сэр, – сказал Сигзил. – Обратите внимание на человека у входа.
– Я вижу его. – Далинар наклонился вперед.
Действительно, вскоре изображение павильона сделалось крупнее, а человек у входа – более отчетливым. Пожилой мужчина. Не похож ни на тукари, ни на алети. Да… скорее всего, шинец, как Шут и говорил про Ишара. Пожилой шинец с белой бородой и бледной кожей. Тукар был назван в честь Тука – так в этой местности именовали Вестника Таленелата, – но правил ими не Тальн, а другой Вестник.
На Ишаре была простая темно-синяя мантия. Он раскинул руки, и на камнях вокруг него проступил иней, образуя кристаллический узор.
Глиф. Символ тайны, вопрос.
Казалось, он был адресован именно Далинару. Несомненно, это тот, кто им нужен. Можно даже не сверяться с набросками, которые предоставил Шут.
Он услышал шипение рядом с собой и с удивлением увидел, что Сзет, покинув свой пост у входа в палатку, подошел к ним и встал почти вплотную к иллюзии.
– Один из моих… – Сзет осекся, вероятно вспомнив, что носит облик алети. – Кровь предков, – сказал он вместо этого, – этот человек – шинец?
– Скорее всего, – сказал Далинар, – он из племени, которое давным-давно поселилось в Шиноваре и положило начало современным шинцам. Вестники существовали еще до того, как образовались наши народы.
Сзет, казалось, был ошеломлен, как будто он никогда не думал, что одним из Вестников может быть шинец. Далинар понял; он видел много изображений всех десяти Вестников, и обычно все они имели облик алети. Чтобы найти изображения Вестников, представляющих все народы Рошара, нужно было посмотреть на шедевры более ранних эпох.
Иллюзия двинулась дальше от Ишара: ветробегуны закончили прочесывать местность, поднимая Старгайла выше, вне досягаемости стрел. Светоплетение распалось.
– Это все, что мы видели, светлорд, – сказал Старгайл. – Могу показать еще раз, если хотите.
– Не нужно, – сказал Далинар. – Мы нашли его… и он ждет меня.
– Ждет вас, сэр? – переспросил Сигзил, взглянув на Лин и Лейтена.
– Да, – сказал Далинар. – Выполни еще одну разведывательную миссию и доложи обо всем, что найдешь. Сначала я посоветуюсь с Ясной, но, так или иначе, нам надо встретиться с этим человеком, Сияющий Сигзил, и выяснить, что ему известно.

99. Свободен от оков

Я лишился титула и ритмов, поскольку настаивал, что человеков надо не перебить, а переделать. Дать им новое предназначение. 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

Ясна откинулась на спинку стула, освещенная светом сферы. Только что прибыл отчет по даль-перу; сегодняшнее столкновение с вражескими армиями закончилось. Коалиционные силы победили. Эмул, по сути, теперь принадлежал им.
У нее все еще болели мышцы после участия в предыдущих сражения, хотя на этот раз она отсиделась в лагере – на поле боя вышел Далинар, им не стоило участвовать в одной и той же битве вдвоем. Как бы то ни было, окончание этого наступления позволило вычеркнуть пункт из ее списка, но по-прежнему оставалось много дел – ведь Уритиру в руках врага.
Ее дом здесь, в их командном лагере, был намного лучше, чем тот, который Далинар оставил для себя. Она выбрала его не из-за роскоши или простора, а потому что у него был второй этаж. Запертая в центральной комнате на втором этаже, в компании Шута вознесенная над внешним миром, она наконец могла позволить себе расслабиться. Если в дом ворвется осколочник или в одно из верхних окон влетит неболом, ее фабриальные ловушки сработают, поднимая тревогу и давая ей время сразиться или сбежать в Шейдсмар, спасаясь от смерти.
На другой стороне ее ждала лодка, настолько близкая к этому месту, насколько позволял Шейдсмар. Она хранила запасы буресвета в карманах халата, который теперь носила. Она никогда больше не будет застигнута врасплох. Она никогда больше не останется в Шейдсмаре без надлежащих ресурсов, вынужденная неделями разыскивать перпендикулярность. Только с этими приготовлениями Ясна чувствовала себя в достаточной безопасности, чтобы позволить себе ощутить досаду.
Всю свою жизнь, изучая историю, Ясна руководствовалась двумя принципами. Во-первых, она должна преодолеть предубеждения историков, чтобы понять прошлое. Во-вторых, только понимая прошлое, она могла надлежащим образом подготовиться к будущему. Она так много отдала этому исследованию. Но дело всей жизни может пошатнуться, когда история обретет лицо и дар речи.
Она пролистала бумаги – ценнее чистейших изумрудов, – заполненные ее беседами с Вестниками Эш и Тальном. Живая история. Люди, которые собственными глазами видели события, о которых Ясна читала. В сущности, годы ее жизни были потрачены впустую. Что толку теперь от теорий? Собранные из фрагментов разных хроник, они давали всего лишь наполовину достоверную картину былых событий.
А теперь она могла просто спросить. Битва за Буревую твердыню? О, Эш была там. Король Иялид напился вдрызг. Договор четырех ночей? Тактика оттягивания, направленная на то, чтобы враг занял позицию, наиболее удобную для вероломной атаки. Столько споров… Йочи был прав, а Ясна ошибалась. Все решилось очень просто.
Конечно, были вещи, о которых Вестники не знали, не говорили или, если речь шла о Тальне, не могли рассказать. Ясна пролистала страницы, пытаясь собрать воедино что-нибудь из последних записей, способное помочь в ситуации с Уритиру. Даже Вестники мало что знали об этом Сородиче, скрытном спрене башни.
Нужно связаться с другими вериститалианами и посмотреть, что им удастся извлечь из этих записей. И все же слова Вестников бросали тень сомнений на ее второй руководящий принцип – что прошлое является лучшим мерилом будущего. Был и другой способ. Враг мог предвидеть будущее. Это пугало ее. Полагаясь на прошлое, Ясна смотрела в будущее сквозь дымчатое стекло со дна пропасти, и не факт, что она хоть что-то различала верно. Вражда же занял наилучшее место на вершине сторожевой башни.
Она вздохнула, и Шут, уютно устроившийся в противоположном углу, поднялся со стула. Он потянулся, затем подошел и опустился на колени рядом с ней. Потом взял ее обнаженную защищенную руку и поцеловал кончик указательного пальца.
Ясна слегка затрепетала от ощущения загадочности. Еще в юности она поняла, что отношения вызывают у нее совершенно не такие эмоции, как у всех остальных. В прошлом ее партнеры постоянно жаловались, что она слишком холодна и академична. Это ее расстраивало. Она не понимала, как еще можно узнать о чувствах другого человека, не спросив напрямую.
С Шутом таких проблем не было. Были другие, но ее вопросы его никогда не тревожили. Пусть он зачастую и уклонялся от ответов.
– Дорогая, – сказал он, – ты меня совсем не замечаешь. Будь осторожна, не переусердствуй, уделяя излишнее внимание бреду сумасшедших. Предупреждаю, без должной теплоты твой Шут зачахнет.
Она высвободила руку и внимательно посмотрела на Шута. Зоркие глаза. Нос, пожалуй, чересчур острый. Она подозревала, что большинство женщин нашли бы его физически привлекательным. И действительно, Ясна по достоинству оценила его статную фигуру с такими интересными пропорциями и необычайно выразительное лицо. Нос, по мнению Ясны, делал его более человечным.
Любопытно, что Шут не был алети, но изменил себя, чтобы выглядеть как один из них. Ей удалось вытянуть из него это. Он был чем-то более древним. Шут рассмеялся, когда она спросила, и сказал, что алети не существовало, когда он родился, поэтому ему не выпала честь быть представителем ее талантливого народа.
Она считала его манеру изъясняться очаровательной. После стольких лет и всех тревог нашелся равный ей по интеллекту. Или даже превосходящий ее. Конечно, она ему не доверяла. Но именно эта загадочность отчасти и притягивала ее.
– Как мы его победим, Шут? – тихо спросила она. – Если он действительно видит будущее, то какие у нас шансы?
– Когда-то я знал человека, который был лучшим картежником во всем своем мире. Там, где он жил, карты можно было заставить ходить по столу, вдохнув в них жизнь. Он был мастером своего дела. Умным, сноровистым, проницательным, владеющим магией Дыхания Жизни – он точно знал, какие ставки надо делать и когда. Все ждали дня, когда он проиграет. Так оно и случилось в конце концов.
– Это другое, Шут. Он же не мог предсказывать будущее.
– Нет, я просто жульничал. То есть я знал будущее – во всяком случае, не хуже Вражды. Я не должен был проиграть. И все же проиграл.
– Как?
– Какой-то другой жулик подстроил игру так, что независимо от того, какой ход я сделал, я не мог выиграть. Игра шла вничью, чего я никак не ожидал. Я сосредоточился на том, чтобы не продуть, но ставил-то на победу. И я пошел ва-банк – будь я умнее, я бы меньше проиграл.
– Что ж… как добиться, чтобы Вражда не выиграл, даже если он не может проиграть?
Шут, все еще стоя на коленях рядом с ней, достал из кармана листок бумаги. Казалось, Ясна ему искренне нравилась, а сама она находила его общество вдохновляющим. Несущим вопросы, восторги и сюрпризы. Она могла предоставить ему желаемую близость, хотя знала, что он находит ее холодность по этой части странной, возможно обескураживающей. Для Ясны это не было чем-то новым; ее всегда удивляло, почему другие люди ставят свои телесные желания выше более сильных эмоций – привязанности, духовной связи и вовлеченности.
Возможность строить совместные планы и общаться с таким существом, как Шут, – вот что было по-настоящему захватывающе! Любопытство насчет будущего их отношений придавало ей сил. После стольких неудач – наконец-то нечто новое и интересное.
Она прижала ладонь к его щеке. В глубине души она хотела бы по-настоящему доверять ему. Он был чем-то неведомым – для нее и для всего мира. Это возбуждало. К тому же это было чрезвычайно опасно.
Шут улыбнулся Ясне и разгладил бумагу на письменном столе. Разумеется, листок был исписан его собственным почерком. Он пришел из страны, где мужчин обучали писать так же, как и женщин. Он бросил на Ясну быстрый взгляд, затем его улыбка сделалась шире. Да, он тоже искренне ценил их связь. Он говорил, что чувства застали его врасплох, как и саму Ясну.
– Договор. – она бросила взгляд на текст. – По поводу состязания Далинара с Враждой.
Несомненно, Шут тщательно подобрал каждое слово.
– Если Далинар победит, Вражда отступит в Преисподнюю на тысячу лет. Если Вражда победит, он должен остаться в системе и сможет делать с Рошаром все, что ему заблагорассудится. Монархи подчинятся его власти – как и Сияющие, которые следуют за Далинаром.
– Отлично, – сказал Шут. – Разве нет?
Ясна откинулась на спинку стула:
– Для тебя – да, отлично. Если это будет согласовано, ты в любом случае выигрываешь. Вражда не покинет Рошарскую систему.
Шут развел руками:
– Я кое-чему научился после той давней истории с картами. Но, Ясна, это к лучшему. Если Далинар победит, что ж, твои люди получат то, что хотят. Но если Далинар проиграет, Вражда будет сдержан. Мы ограничиваем потери – убеждаемся, что на границах этой планеты ад и ненависть должны прекратиться.
– И все будет зависеть от одного состязания, – сказала Ясна. – Я ненавижу эту традицию, даже когда речь о более низких ставках.
– Сказала женщина, которая использовала меня для спекуляции на этой самой традиции всего лишь две недели назад.
– Более низкие ставки, – повторила Ясна, – включая малозначимые потери вроде твоей смерти.
– Ясна!
– Шут, ты бессмертен. Сам говорил.
– И ты поверила? – ужаснулся он.
Ясна внимательно посмотрела на него.
Он усмехнулся и снова поцеловал ей руку. Он, похоже, думал, что подобные вещи в конце концов разожгут в ней страсть. На самом деле физическая стимуляция не могла сравниться с ментальной.
– Я сказал, что пока мне удавалось не умирать, когда меня убивали, – проговорил он. – Это не значит, что способа убить меня не существует, и я бы предпочел не давать врагу шанса его отыскать. Кроме того, даже меня смерть обескураживает.
– Не отвлекай меня. Неужели мы можем рисковать судьбой мира из-за простой дуэли?
– Ах, Ясна, так ведь это не дуэль. В том-то и дело. Не в состязании как таковом, а в том, что ему предшествует. Я знаю Рейза. Он высокомерен и любит, когда ему поклоняются. Он никогда ничего не делает без возможности с удовольствием похвалиться результатом. А еще он осторожный. Аккуратный. Поэтому, чтобы победить, мы должны убедить его, что он попросту не сможет проиграть. Для того и нужен договор. Если вся неудача сведется к тому, что он должен будет прождать тысячу лет, прежде чем попытаться снова, – что ж, невелика потеря. Он живет здесь уже тысячи лет. Так что еще тысячу сочтет приемлемой ценой. Но для вас и для новых Сияющих тысяча лет – долгий срок. Долгий, как зависть замученной звезды.
– Замученная звезда.
– Да.
– Завидует.
– А на что еще она годится?
Ясна устремила на него суровый взгляд.
– Долгий, как кусание камня крысой? – предложил он.
– Долгий, как собрание скучных сказок?
– О, Ясна, это восхитительно! Давай притворимся, что это я спонтанно соорудил совокупность сонантов симфониона?
Она приподняла бровь.
– Я имел в виду, что получилось красиво, – сказал он.
– Ничего подобного. – Она снова изучила договор. – Шут, мне иногда кажется, что ты относишься к этому без должной серьезности.
– Есть у меня такой изъян, да, – признался он. – Чем серьезнее идут дела, тем сильнее я в них увязаю. Совершенно неуместным образом. Таки да!
Ясна вздохнула.
– Все, я угомонился, – сообщил Шут, ухмыляясь. – Честное слово. Но послушай, Ясна, Рейза – то есть Вражду – действительно можно одолеть. Его главный недостаток заключается в том, что он переоценивает собственный ум. Он очень старался сделать из Далинара своего защитника. Почему? Потому что он не просто хочет победить, он хочет сделать из победы символ. Для зрителей. Он был так уверен, что сможет перетянуть Черного Шипа на свою сторону, что поставил почти все на эту странную авантюру. Теперь он, должно быть, испугался. Делает вид, что у него есть уйма других планов, а сам пытается найти защитника, который может победить законным образом. Потому что он знает – и я тоже, – что состязание будет заключаться не только в том, кто сильнее ударит копьем.
– А в чем же?
– Да в том же, что и всегда. В том, кто завоюет сердца мужчин и женщин. Ты доверяешь тем, кто сражается на твоей стороне?
Ясна выдержала паузу, надеясь, что он не придал этому слишком большого значения. Глядя на договор, она не могла не чувствовать себя обескураженной. Она, почти два десятилетия готовившаяся именно к этим событиям, утратила уверенность. Доверяла ли Ясна собственному сердцу перед лицом древних напастей, которые, несомненно, одолели куда лучших женщин, чем она сама?
– Мудрый ответ, – прошептал Шут.
– Я же промолчала.
– Мудрый ответ. – Он сжал ее руку. – Если ты дашь Вражде этот договор – и предоставишь мне гарантию, что он не сможет вырваться из этой планетной системы, что бы ни случилось, – тогда тебе не придется доверять сердцам смертных, Ясна. Потому что у тебя буду я. И все, что я могу тебе дать.
– Ты говорил, что он уничтожит тебя, если найдет.
– Мы добавим строчку в договор, назовем меня связным по договору с Честью, которого представляет Далинар. Это защитит меня от прямых нападок Вражды на все время действия договора. Ему придется соблюдать эти условия, поскольку они являются частью обещания, данного Рейзом при взятии Осколка, именуемого Вражда. Невыполнение этого обещания дало бы другим возможность выступить против него; подобные промахи убивали богов и раньше. Вражда в курсе. Так что сделай это, и я смогу помочь тебе открыто. Будучи самим собой.
– То есть кем, Шут? – спросила она. – Кто ты на самом деле?
– Тот, кто мудро отказался от власти, принятой остальными, и тем самым обрел свободу, которой им испытать не суждено. Тот, кто свободен от оков.
Она посмотрела ему в глаза, осознавая, что ощущает на себе взгляд не человека, а некоего существа – вечного, как спрен. Или, если верить ему, еще более древнего.
– Кажется, это заявление должно было меня испугать.
– Вот почему я так люблю тебя, – сказал он. – Ты уравновешенна, умна и всегда готова к коварным уловкам, но даже если все это тебя подводит, Ясна, ты остаешься параноиком.

100. Сторожа на границах

Человеки – это оружие. Мы, певцы, почитаем Стремления, не так ли? Разве можно не направить их в столь превосходное русло? 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

Каладин проснулся внезапно, готовый к бою.
Он забился на полу с бешено колотящимся сердцем: руки связаны! Почему? Что происходит? Закряхтел, извиваясь в темноте, и…
Начал вспоминать.
Он нарочно связал себе руки, чтобы не ударить того, кто его разбудит, как случилось вчера с Даббидом. Он судорожно втянул воздух, борясь с ужасом, и прижался к стене. Каладин твердил себе, что видения – всего лишь ночные кошмары, но ему все равно хотелось вцепиться в собственный череп. Проникнуть внутрь, вытащить все страшные мысли, всепоглощающую тьму. Шквал. Он очень… очень…
Он очень устал.
В конце концов ему удалось достаточно успокоиться, чтобы освободить руки. Он оглядел комнату, но ничего не увидел. Тьма. Они спрятали все лампы. Тефт, однако, тихо похрапывал.
Все было в порядке. Каладин был… был в порядке…
Он пошарил вокруг своей циновки, ища флягу, которую положил туда перед сном. Что его разбудило? Он вспомнил… песню. Далекую песню.
Он нашел флягу, но тут увидел свет на стене. Слабый, почти невидимый даже в темноте. Поколебавшись, он вытер пот со лба, затем протянул руку и коснулся гранатовой жилы. Голос, такой тихий, прозвучал в его голове.
«…помоги… пожалуйста…»
Шквал. Голос спрена башни был едва слышен.
– Что случилось? Они нашли последний узел?
«Да… у… модели…»
Модель? Каладин нахмурился, потом вспомнил большую модель башни в лазарете. Там?! Рядом с Сияющими?
Вот буря, там же его родители.
«Есть еще кое-что… гораздо… хуже…»
– Что? – спросил Каладин. – Что может быть хуже?
«Они… скоро убьют… всех Сияющих…»
– Сияющих? Тех, которые в плену?
«…Пожалуйста… пусть Рлайн… придет…»
Свет погас, и голос смолк. Каладин перевел дух, дрожа. Хватит ли ему сил все повторить? Он достал сферу и разбудил Тефта.
Мостовик проснулся и рефлекторно схватил Каладина за руку. Его хватка была слабой. Что бы Тефт ни говорил, кома лишила его сил.
«Я должен сражаться, – подумал Каладин. – Я единственный, кто может».
– В чем дело? – спросил Тефт.
– Что-то происходит. Спрен башни разбудил меня, сказал, что последний узел обнаружен. По словам Сородича, Сияющие в опасности. И еще он попросил прислать Рлайна. Наверное, хотел отправить его к Навани, как мы и планировали. Похоже, у нас нет выхода. Мы должны попытаться спасти Сияющих.
Тефт кивнул и со стоном сел.
– Ты, кажется, не удивлен, – заметил Каладин.
– Нет. – Тефт поднялся. – Это должно было случиться, парень, что бы мы ни делали. Жаль. Похоже, нет времени действовать так, как мог бы твой отец.
– Мы сторожа на границах… – тихо сказал Каладин. – Надо спешить. Ты готовишь Крадунью: она должна пробраться к Сияющим и начать их будить. Я устрою шум снаружи, чтобы выманить охрану и отвлечь Преследователя. Но если охранники не выйдут, тебе придется их нейтрализовать.
– Да все в порядке! Справимся.
Тефт указал в сторону, где на земле что-то лежало. Сложенная униформа Четвертого моста. Каладин попросил Даббида принести им сменную одежду. Значит, он ее нашел. Когда они начали одеваться, вернулся Даббид, сам не свой. Он подбежал и схватил Каладина за руку.
– Спрен башни тоже говорил с тобой? – спросил Каладин.
Даббид кивнул.
– Его голос был таким слабым…
– Знаешь, где Рлайн? – спросил Каладин.
– Я с ним встречусь, – сказал Даббид. – На четвертом этаже. Что-то случилось с Венли, и это его сильно потрясло. Он не хотел разговаривать в лазарете.
– Скажи ему, мы начинаем, – попросил Каладин. – Кто-то должен сообщить королеве. Как думаешь, вы двое сможете добраться до нее?
– Рлайн думает, что сможет, – сказал Даббид. – Я пойду с ним. Меня никто не замечает.
– Тогда иди. Скажи ей, что мы делаем и что нам нужно вытащить Сияющих. Потом вы двое спрячьтесь в этой комнате и не устраивайте никаких бурь. Мы сбежим с Сияющими, найдем Далинара и вернемся за вами.
Даббид заломил руки, но кивнул.
– Четвертый мост, – прошептал он.
– Четвертый мост, – сказал Каладин. – Я не хочу бросать вас двоих, Даббид, но нам нужно действовать и необходима связь с королевой. И еще… Сородич что-то сказал. Насчет Рлайна, которого надо прислать к нему.
– И мне он сказал то же самое, – проговорил Даббид.
Он отдал честь, Каладин ответил тем же, а потом продолжил быстро переодеваться.
– Если что-то пойдет не так, – сказал он Тефту, – вылезай в окно.
Они отработали трюк Каладина с заполнением буресветом предметов и ботинок, чтобы спускаться по стенам. В чрезвычайной ситуации кому-то, возможно, придется выпрыгнуть из окна и надеяться восстановить свои силы до того, как он упадет на землю, но это было средство на крайний случай. В настоящее время план состоял в том, чтобы ветробегуны спустились снаружи, каждый с Сияющим другого ордена, привязанным к спине.
Это был далеко не идеальный план, но лучше так, чем позволить Сплавленным убить Сияющих, пока они в коме.
– Даже если ты один выберешься, – сказал Каладин, – так и сделай, не устраивай безнадежный бой. Бери своего спрена и отправляйся к Далинару.
– А ты? – спросил Тефт. – Ты ведь пойдешь за мной, правда?
Каладин медлил с ответом.
– Если я убегу, то и ты убегай, – продолжил Тефт. – Слушай, а что случилось в последние два раза, когда был обнаружен узел?
– Там меня дожидался Преследователь.
– Он придет снова. Ясное дело, это ловушка. Враг не знает, что нам нет дела до узла. Мы пытаемся освободить Сияющих. Так что отвлеки его немного, да, но потом беги, и пусть забирают шквальный фабриаль.
– Могу попробовать.
– Поклянись, парень. Мы больше ничего не сумеем сделать в башне. Нам нужно добраться до Далинара. Я отправлюсь туда со всеми Сияющими, которых смогу спасти. Ты ведь прикроешь меня, верно?
– Конечно, – кивнул Каладин. – Клянусь. Вытащи как можно больше Сияющих, а потом беги. Как только ты это сделаешь, я последую за тобой.

101. Примечания

Я люблю искусство человеков. То, как они изображают нас – подобными божествам, в оттенках красного и черного. Мы кажемся демоническими и страшными; они проецируют на нас все, что вызывает у них ужас. 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

Далинар вошел в жилище Верховного, обустроенное в военном лагере, и тотчас почувствовал, что попал не в то здание. Наверное, это была кладовка, где хранили лишнюю мебель, собранную из окрестных заброшенных городов.
Но нет, Далинар просто привык к строгой обстановке. Такова была добродетель командира алети на период военных действий – избегать комфорта. Далинар, возможно, иногда хватал лишку, но он действительно чувствовал себя комфортно с простой мебелью и голыми стенами. Даже покои в Уритиру стали слишком захламленными, по его меркам.
Молодой Янагон был воспитан в другой традиции. В приемной было так много дорогой мебели – то роскошная материя, то окрашенная бронза, – что получился лабиринт, по которому Далинару пришлось петлять, пробираясь на другую сторону. В довершение всех трудностей в комнате собрался целый батальон слуг. Далинар дважды натыкался на человека в одеянии с яркими азирскими узорами, которому приходилось забираться на какую-нибудь кушетку, чтобы пропустить Черного Шипа.
Где они все это нашли? А еще гобелены на всех стенах… Неужели притащили издалека? Он знал, что азирцы привыкли к длинным цепочкам поставок – у них не было доступа к такому количеству производящих пищу духозаклинателей, как у алети, – но это все-таки перебор.
«Хотя, – отметил он, поворачиваясь к другой стороне комнаты, – если убийца или даже отряд врагов ворвутся сюда и попытаются напасть на Верховного, это их, конечно, задержит».
В соседней комнате он обнаружил еще бо́льшую странность. Верховный – Янагон Первый, император Макабака – сидел на троне во главе длинного стола. За столом больше никого не было, но он был уставлен зажженными канделябрами и тарелками с едой. Янагон заканчивал завтрак, состоявший в основном из нарезанных фруктов. На императоре был плащ из плотной ткани и богато украшенный головной убор. Янагон ел чопорно, нанизывая каждый кусочек фрукта на шпажку и поднося ее к губам. Казалось, он почти не двигался, держа одну руку поперек груди, а другой манипулируя столовым прибором.
По обе стороны от него в две шеренги стояли люди. По большей части это были те, кто следовал за войском. Прачки. Колесные мастера. Реши – погонщики чуллов. Швеи. Далинар заметил лишь несколько мундиров.
Ясна уже прибыла на встречу и стояла в толпе. Слуга проводил Далинара туда же, и он стал вместе со всеми созерцать, как император изящно поедает свой фрукт по одному кусочку зараз.
Далинару нравились азирцы – и они оказались хорошими союзниками с потрясающе эффективной армией. Но, ради бурь и Преисподней, до чего чудной народ. Хотя, как ни странно, он обнаружил, что их излишества вызывали меньшее отвращение, чем потворство какого-нибудь алетийского великого князя своим порокам. В Алеткаре подобное сочли бы проявлением высокомерия и несдержанности.
В этом зрелище чувствовалась определенная… продуманность. Слуги алети высшего ранга носили простые черно-белые одежды, а вот азирские были одеты почти так же богато, как император. Роскошно накрытый стол явно предназначался не для одного Янагона. Он был просто еще одним украшением. Речь шла о положении Верховного и самой империи, а не о возвышении отдельного человека.
Из того, что слышал Далинар, у них были проблемы с назначением этого последнего Верховного. Причина собственной персоной стояла прямо за спиной Далинара: Сзет, Убийца в Белом, прикончил двух последних императоров. В то же время Далинар не мог себе представить, чтобы кто-то пожелал стать Верховным. Правителю приходилось иметь дело со всей этой помпой, всегда быть выставленным напоказ. Может быть, именно поэтому «академическая республика» так нравилась Ясне. Азирцы случайно сделали положение императора настолько ужасным, что ни один здравомыслящий человек не захотел бы им стать, поэтому им пришлось найти другие способы управлять страной.
Далинар в достаточной степени научился светским манерам, чтобы молчать до тех пор, пока представление не завершится. Затем каждому из зрителей дали бронзовую тарелку с едой; принимая, каждый кланялся императору. Пока они уходили по очереди, другие слуги быстро освободили место за столом для Ясны и Далинара, хотя часы на наруче подсказывали, что до назначенного времени еще есть несколько минут.
Это устройство явилось из самой Преисподней. Из-за него Черный Шип бегал туда-сюда, почти как азирский Верховный. Хотя, стоило признать, Далинар понимал, насколько меньше времени тратилось впустую теперь, когда все точно знали о назначенных встречах. Навани наводила порядок в его жизни, даже когда отсутствовала.
«Пусть с тобой все будет в порядке. Пожалуйста. Светсердце мое, свет моей жизни».
Он отослал Сзета, так как ни у одного из двух других монархов в комнате не было стражи. Когда они уселись – последний из наблюдателей как раз уходил, – Нура поклонилась Верховному, затем села на стул, намеренно расположенный ниже, чем у них троих. Некоторые в империи считали скандальным то, что Далинар, Ясна и Фэн всегда сидели на одной высоте с Верховным, но Янагон на этом настоял.
– Далинар, Ясна. – расслабившись, юноша снял головной убор и положил его на стол.
Нура бросила на него сердитый взгляд, но Далинар улыбнулся. Она, очевидно, считала, что Верховный должен соблюдать приличия, однако Далинару нравилось видеть, что юноша с каждым разом чувствует себя более комфортно со своими собратьями-монархами.
– Мне жаль, что у нас не было тарелок с едой и для вас, – продолжил Янагон на азирском. – Мне следовало догадаться, что вы оба прибудете раньше.
– Это был бы прекрасный подарок, ваше величество, – сказала Ясна, раскладывая на столе какие-то бумаги. – Но сегодня мы не вошли в число избранных, так что было бы неправильно, если бы нас так облагодетельствовали.
Парнишка посмотрел на Нуру:
– Я же говорил, что она все поняла.
– Ваша мудрость растет, ваше императорское величество, – сказала пожилая женщина.
Она была азирским визирем – высокопоставленным государственным служащим. На ее собственном наряде было меньше золота, чем на наряде Верховного, но тем не менее он был фантастически красочным, с шапочкой и контрастной мантией со множеством узоров и оттенков. Ее длинные седеющие волосы были заплетены в косу, которая выбивалась из-под шапочки сбоку.
– Хорошо, Ясна. – Янагон наклонился вперед, чтобы изучить ее бумаги, хотя, насколько Далинар знал, он не мог читать по-алетийски. – Скажи мне прямо.
Далинар напрягся.
– У нас практически нет шансов вернуть Уритиру, – произнесла Ясна на азирском с едва заметным акцентом. – Разведчики подтверждают, что фабриали рядом с ним не работают. Если мы воссоздадим уменьшенную версию летательного аппарата моей матери для доставки войск, он упадет, как только приблизится. Враги также перекрыли пещеры. Дядя доставил к подножию небольшой отряд и тем самым, похоже, сообщил им, что мы раскрыли уловку. Они больше не посылают фальшивые сообщения через даль-перо, и мы видели воинов-певцов на балконах. С помощью осколочного клинка, который, как выяснилось, можно доставить в охраняемую зону, если он ни с кем не связан, солдаты смогут прорубить завал внизу. Но при этом они окажутся беззащитны перед лучниками на более высоких позициях. И если мы проберемся через обломки, проход через систему туннелей будет сущим кошмаром. Марш солдат по вершинам гор невозможен по множеству причин. Если мы достигнем башни, то проиграем. Для наших полей сражений характерен выверенный баланс Сияющих против Сплавленных, осколочников против Царственных, солдата против солдата… На Уритиру у нас не будет Сияющих – и вся стратегия рухнет.
– У нас будет Каладин, – напомнил Далинар. – Его силы все еще действуют. Буреотец думает, что он продвинулся в своих клятвах дальше, чем остальные.
– При всем уважении к нему, – возразила Ясна, – Каладин – всего лишь один человек, которого ты перед нашим отъездом освободил от службы.
Конечно, она была права. Здравый смысл подсказывал, что один человек – ничто против армии Сплавленных. И все же Далинар задумался. Однажды, в военных лагерях, он поспорил с солдатами Каладина, которые устроили бдение в честь молодого ветробегуна, которого сочли мертвым. В тот раз Далинар оказался не прав. Теперь он обнаружил в себе толику той самой веры, которую увидел в солдатах.
Поверженный, сломленный, окруженный врагами, Каладин продолжал сражаться. Он знал, как сделать следующий шаг. Они не могли его бросить.
– Наш лучший шанс, – сказал Далинар остальным, – доставить меня и отряд через Шейдсмар в башню. Я мог бы открыть там перпендикулярность, и мы застанем врага врасплох.
– Ты, возможно, сумеешь открыть ее там, дядя, – многозначительно сказала Ясна. – А что думает Буреотец?
– Он пока не уверен, что я достаточно продвинулся в своих клятвах и навыках, чтобы справиться с этим, – признался Далинар.
Ясна постучала пальцем по своим записям.
– Штурм через Шейдсмар потребует большого количества кораблей, чего у нас нет на той стороне, и я не вижу способа их заполучить.
– Мы обязаны найти способ поддержать Каладина, Навани и любое сопротивление, организованное ими, – настаивал Далинар. – Возможно, нам не понадобится много кораблей. Небольшая группа обученных солдат может проникнуть внутрь, а затем вывести из строя фабриаль, который враг использует, чтобы остановить Сияющих.
– Несомненно, – сказала Ясна, – именно таким способом враг и пробрался в башню. Они должны были принять меры на случай аналогичной атаки.
– Ну и что? – сказал Янагон, жуя орехи, которые он спрятал в кармане своей огромной мантии. – Ясна, ты возражаешь против каждого довода Далинара. Ты хочешь сказать, что мы должны отдать Уритиру врагу?
– Все наши военные действия разваливаются без него, – сказала Нура. – Это средство, с помощью которого мы соединяли наши разрозненные силы!
– Не обязательно. – Ясна показала Верховному несколько небольших карт. – Пока у нас есть сильный флот и надлежащая поддержка с воздуха, мы можем контролировать южную половину Рошара. Потребуются недели или месяцы на перемещения, но мы в силах координировать усилия на полях сражений, пока у нас есть даль-перья.
– И все же. – Янагон взглянул на Нуру, пожилая женщина кивнула в знак согласия.
– Это серьезный удар, – подтвердил Далинар. – Ясна, мы не можем просто бросить Уритиру. Ты сама потратила годы, пытаясь найти его.
– Я не предлагаю бросать, дядя, – холодно ответила она. – Просто излагаю факты. Думаю, сейчас нам нужно действовать так, будто мы не скоро вернем башню, то есть бросить все силы против Ишара в Тукаре, чтобы обезопасить позиции. И надо придумать, как поддержать наши силы в южном Алеткаре против веденцев.
Все это были веские доводы, ядро сплоченной и продуманной боевой стратегии. Она старалась изо всех сил, и в основном ей удавалось быть толковым тактическим командиром. Он не мог винить племянницу за то, что она постоянно старалась кому-то что-то доказать; ей, в конце концов, приходилось всю жизнь отстаивать свою правоту.
И все же поспешное решение отказаться от Уритиру слишком смахивало на то, как поступил Таравангиан с Рошаром. Сдался, как только ему показалось, что надежды нет.
– Ясна, – сказал Далинар, – мы должны приложить больше усилий, чтобы освободить Уритиру.
– Я не говорю, что мы не должны этого делать, просто такая кампания будет очень трудной и дорогостоящей. Я пытаюсь описать расходы, оповестить о них.
– Твои слова лишены надежды.
– «Надежда», – повторила она, раскладывая бумаги на столе. – Я когда-нибудь говорила тебе, как мне не нравится это слово? Подумай, что оно значит, что подразумевает. У тебя есть надежда, когда ты в меньшинстве. У вас есть надежда, когда нет выбора. Надежда всегда иррациональна, дядя.
– К счастью, мы не слишком рациональные существа.
– И нам не надо такими становиться, – согласилась она. – В то же время, как часто «надежда» становилась причиной того, что кто-то отказывался двигаться дальше, смотреть на жизнь реально? Как часто «надежда» усугубляла боль или замедляла исцеление? Как часто «надежда» мешала кому-то встать и сделать то, что должно быть сделано, потому что он цеплялся за желание, чтобы все было по-другому?
– Я бы сказал, – Янагон наклонился вперед, – что надежда делает нас людьми.
– Возможно, ты прав, – проговорила Ясна; она часто так делала, когда была убеждена в своей правоте, но не хотела продолжать спор. – Ладно, давайте обсудим Уритиру.
– Твои силы сработают, – сказал Далинар, – по крайней мере частично. Ты произнесла Четвертый Идеал.
– Да. Но Буреотец не уверен, действительно ли четвертая клятва позволит противостоять подавлению. Я права?
– Права, – согласился Далинар. – Но если враг пополняет запасы через Клятвенные врата, существует только один реальный способ изменить ситуацию. Мы должны уничтожить фабриаль, подавляющий силы Сияющих. И поэтому мое предложение о походе с небольшим отрядом кажется наиболее разумным.
– И ты его возглавишь? – спросила Ясна.
– Да.
– Ты все еще не овладел своими силами как надо. Вдруг ты не сможешь открыть перпендикулярность в Уритиру?
– Я экспериментировал, практиковался. Но да, я далек от совершенства. Поэтому рассматриваю другое решение. – Далинар выбрал одну из карт Ясны и повернул ее так, чтобы остальные увидели. – Мы прибыли в Эмул, чтобы использовать тактику молота и наковальни, столкнув врага с другой армией, вот здесь. Армия Ишара – существа, которое азирцы называют Таши.
– Да, и что? – спросила Ясна.
– Мои разведчики наблюдают за его позициями, и у них есть визуальное подтверждение, показанное мне светоплетом, что сам Ишар находится там. Рисунки Шута подтверждают его личность. Я говорил с Буреотцом, и мы оба считаем, что это лучшее решение. Ишар – непревзойденный знаток узокования. Если я сумею завербовать его, он может стать ключом к спасению Уритиру.
– Простите, – вмешалась Нура. – Но разве мы не установили, что все Вестники… безумны?
Ей было трудно это произнести; религия Азира рассматривала Вестников как божеств. Народ Макабаки поклонялся им, а не Всемогущему.
– Да, – сказал Далинар, – но Эш указывает, что Ишар, возможно, пострадал меньше остальных.
– Мы получили от него письма, дядя, – сказала Ясна. – Они не обнадеживают.
– Я все равно хочу попробовать поговорить с ним. Мы почти не обращали внимания на его армии, разве что использовали их как наковальню. Но если бы я отправился к Ишару с предложением перемирия и переговоров…
– Подожди, – перебил Янагон. – Ты собираешься заняться этим лично?
– Да, – сказал Далинар. – Мне нужно увидеть Ишара, задать ему вопросы.
– Пошлите своих Сияющих, – посоветовала Нура. – Возьмите это существо в плен. Приведите его сюда.
– Я лучше пойду сам.
– Но… – спросил Янагон, совершенно сбитый с толку. – Ты же король. Это даже хуже, чем когда Ясна вышла в доспехах и сражалась с врагом!
– Это старая семейная традиция, ваше величество, – сказала Ясна. – Мы склонны соваться в самую гущу событий. Я обвиняю в этом давнюю привычку считать, что лучший генерал – тот, кто возглавляет атаку.
– Я полагаю, – сказал Янагон, – если на протяжении веков владеть множеством осколков, можно поверить в свою непобедимость. Но, Далинар, почему ты поднял этот вопрос сейчас? Тебе нужен наш совет?
– Скорее, я вас предупреждаю. Я намеренно поставил Норку командовать нашими военными, чтобы отойти в сторону и заняться более… духовными делами. Ясна и Шут готовят договор, который я смогу представить Вражде, как только мы заставим его снова поговорить со мной. Пока мы не справимся с этим, мне нужно что-то сделать, чтобы помочь. Я хочу привлечь Ишара на нашу сторону – а потом посмотрим, сможет ли он научить меня, как восстановить Клятвенный договор, и помочь мне спасти Уритиру.
– Ну, – Янагон взглянул на Нуру. – Быть союзником алети… интересно. Что ж, да пребудет с тобой благословение Яэзира.
«Яэзир мертв», – подумал Далинар, но промолчал.
Затем Ясна взяла бразды правления в свои руки и стала объяснять договор, который она готовила для Вражды. Они с Далинаром уже говорили с королевой Фэн через даль-перо. Далинар кое-что уточнил, но в основном позволил Ясне убеждать Янагона. Ей предстояло тяжелое сражение: чтобы заставить монархов согласиться на это состязание, потребуется немало усилий.
Ясна справится, он был уверен в ней. Он все больше убеждался, что его собственным делом было узокование, Клятвенный договор и Вестники.
Встреча подошла к концу. Они договорились встретиться еще раз, чтобы обсудить дополнительные пункты договора, но сейчас Янагону предстояло присутствовать на некоторых религиозных церемониях для своего народа. Далинару нужно было подготовиться к поездке в Тукар; он намеревался отправиться туда как можно скорее.
Когда они поднялись, Янагон снова надел головной убор.
– Далинар, – произнес юноша, – мы что-нибудь знаем о Крадунье? Она осталась в башне.
– Каладин сказал, что другие Сияющие без сознания. Это, вероятно, относится и к ней.
– Может быть. Она часто делает то, что не должна. Если будут новости, сообщи мне, пожалуйста.
Далинар кивнул и вместе с Ясной покинул дворец Янагона. Внешне здание могло выглядеть так же обыкновенно, как и любое другое в военном лагере, но это был именно дворец.
Сзет дожидался Далинара, кое-что держа в руках, как ему было приказано. Далинар забрал у него большую книгу – устрашающего размера, хотя и знал, что она короче, чем кажется. Бумага внутри была покрыта корявыми строчками, состоявшими из неприлично крупных букв, выведенных его собственными толстыми пальцами.
Он протянул книгу Ясне. Он разрешил делиться черновиками, отрывками – и к этому времени они разошлись по всей коалиции. Однако он не считал книгу законченной, пока в начале этой недели не внес последние изменения.
– «Давший клятву»? – спросила Ясна, жадно хватая том. – Готово?
– Нет, но я свою роль сыграл. Это оригинал, хотя письмоводительницы сделали копии после моих последних переделок. Я хотел, чтобы у тебя был тот экземпляр, который я написал сам.
– Ты должен гордиться, дядя. С этим томом ты творишь историю.
– Боюсь, ты обнаружишь там большей частью религиозную чепуху.
– Идеи нельзя записывать в бесполезные просто потому, что они связаны с религиозным мышлением. Почти все древние ученые, которых я почитаю, были религиозны, и я ценю, как их вера сформировала их, даже если не ценю саму веру.
– То, что ты говорила о надежде на собрании… Я обеспокоен, Ясна. Но возможно, в хорошем смысле. Кто в мире станет оспаривать такую фундаментальную идею, как надежда? И все-таки, поскольку мы все принимаем ее как жизненно важную вещь, мы не пытаемся ее осмыслить. Понять, что она на самом деле значит. В отличие от тебя.
– Я стараюсь. – она оглянулась на дворец Верховного. – Скажи-ка… Не слишком ли я стараюсь утвердиться в качестве полководца? Я чувствую, что это важный прецедент, как и эта твоя книга, но… Я стреляю чересчур метко, да?
Далинар улыбнулся, затем накрыл ее ладонь своей.
– Мы открываем новый мир, Ясна, и путь перед нами лежит темный – наша задача принести свет. Простительно время от времени спотыкаться о невидимую почву. – Он сжал ее руку. – Мне бы хотелось, чтобы ты кое-что для меня сделала. Все великие философские тексты, которые я читал, снабжены примечаниями.
– Да, насчет этого…
Он был не единственным, кто с потрясением обнаружил, что на протяжении веков спутницы мужчин оставляли комментарии друг для друга. Текст, надиктованный мужчиной, часто скрывал мысли его жены или письмоводительницы, которые никогда не высказывались вслух. Целый мир, потаенный от тех, кто думал, что правит им.
– Я бы хотел, чтобы ты написала примечания для «Давшего клятву», – продолжил Далинар. – Доступные. Пусть их прочитает любой, кто захочет.
– Дядя? – спросила Ясна. – Я не уверена, что эта традиция должна продолжаться. С самого начала она была сомнительной.
– Я нахожу, что идеи, предлагаемые в примечаниях, очень важны, – возразил Далинар. – Они меняют понимание прочитанного. История пишется победителями, как многие любят говорить, но, по крайней мере, у нас имеются мысли очевидцев, думавших иначе. Я хотел бы знать твое мнение о том, что написал.
– Я не буду сдерживаться, дядя, – предупредила Ясна. – Если религии слишком много, мне придется быть честной. Я укажу на твои предвзятые утверждения, на твои заблуждения. Возможно, лучше поручить это моей матери.
– Я думал об этом. Но я обещал объединять, а не разделять. Я не достигну цели, доверив книгу только тем, кто согласен со мной. Если мы открываем новый мир, Ясна, разве мы не должны сделать это вместе? Невзирая на споры и прочее? Мне кажется, что… мы с тобой в деталях никогда не сойдемся. Эта книга может показать, что мы согласны в более важных вопросах. В конце концов, если признанная атеистка и человек, заложивший основы новой религии, могут объединиться, кто сможет заявить, что личные различия слишком велики для преодоления разлома между ними?
– Значит, ты этим занимаешься? Создаешь религию?
– По крайней мере, пересматриваю старую. Когда будет опубликован полный вариант «Давшего клятву»… Подозреваю, что это приведет к еще большему расколу среди воринизма.
– От моего участия лучше не будет.
– Мне все равно нужны твои мысли. Если ты готова ими поделиться.
Она крепче прижала к себе книгу.
– Я считаю это одной из величайших почестей, которые мне когда-либо оказывали, дядя. Однако имей в виду, что краткость не входит в число моих достоинств. Это может занять годы. Я буду основательной, я предложу контраргументы, и я могу подорвать всю аргументацию. Но я буду почтительна.
– Как пожелаешь, Ясна, – улыбнулся он. – Я надеюсь, что с твоими дополнениями мы создадим нечто большее, чем я мог бы создать в одиночку.
Она улыбнулась в ответ:
– Не говори так. Тебя послушать, вероятность успеха минимальна – я же считаю, что это самый логичный результат. Спасибо, дядя. За доверие.

102. Приближение великой бури

Для человеков наши образы стали символами. Их отголоски есть в искусстве, опередившем нынешнее Возвращение на столетия. 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

Сегодня у Клятвенных врат выстроилась длинная очередь, но в этом не было ничего необычного. Рабониэль не сомневалась, что человеческие королевства уже знают об оккупации, и поэтому разрешила открывать Врата чаще, позволяя войскам певцов и их слугам, занимающим башню, сменять друг друга.
Группа из пятнадцати друзей Венли сгрудилась позади нее, держа свои припасы и питая надежду, что с виду они кажутся просто еще одной группой рабочих, которым дали шанс вернуться в Холинар и передохнуть. Венли закуталась в плащ, защищаясь от ветра. Слушатели не мерзли, как человеки, но она все равно ощущала кусачий холод – особенно потому, что у этой формы панцирь был только украшением, а не настоящей броней.
Она точно не знала, что будет делать после того, как доберется до Холинара. Грамота Рабониэли наверняка выведет ее с компанией из города и даже из Алеткара. Но Венли не могла ждать несколько недель или месяцев, пока они попадут на Расколотые равнины. Она должна узнать, жива ли еще ее мама.
Как велика окажется сила грамоты? Рабониэль боялись и уважали. Сумеет ли Венли отправить всю свою команду на тот отдаленный разведывательный пост с помощью Небесных? В ее голове крутилась ложь о секретной миссии на Равнинах по поручению Рабониэли. В самом деле, это не так уж далеко от истины. Рабониэль почти приказала ей пойти исследовать остатки слушателей.
«И что потом? Рабониэль знает о них. Она знает, что я уезжаю. Она манипулирует мной. С какой целью?»
Но это не имело значения. Венли должна уйти. Время пришло.
Тимбре мягко пульсировала, пока она стояла в очереди с футляром для карт на плече, стараясь не обращать внимания на ветер.
– Ты разочарована во мне? – прошептала Венли в ритме самомнения. – Из-за того, что я оставила Рлайна и человеков?
Тимбре пульсировала. Да, верно. Малышка никогда не боялась откровенничать с Венли.
– А чего ты от меня ожидала? – прошептала та, отворачиваясь от Дула, чтобы он не услышал. – Помощи с их безумным планом? Он убьет всех этих Сияющих. Кроме того, по-твоему, как бы я смогла им помочь?
Тимбре пульсировала. Дела у Венли шли хорошо. Она училась. Она могла быть полезной.
«Если бы я только не была трусихой», – подумала Венли.
– Давай мы найдем тебе другого хозяина? Которому не все равно? Такого, как Рлайн.
Тимбре пульсировала.
– В смысле? – спросила Венли. – Ты не можешь хотеть меня. Я случайность. Ошибка.
Новая пульсация.
– Ошибки не могут быть прекрасными, Тимбре. Потому они и ошибки.
Тимбре пульсировала, звуча все увереннее. Да, она ругала Венли – и убеждалась в своей правоте в ее адрес. Ну что за глупый спрен! И почему очередь не движется? Переправы должны происходить быстро; нужно успеть обменяться людьми и припасами до прибытия Великой бури.
Венли велела спутникам подождать, а сама вышла из очереди и двинулась вперед, где спорили два певца – судя по одежде, бывшие азирцы.
– В чем дело? – резко спросила Венли в ритме страстного желания.
Двое осознали, что перед ними Царственная, затем фемалена ответила:
– Придется подождать, чтобы совершить переправу, Избранная. – она использовала старую разновидность официального обращения. – Человек, который запускал для нас Врата, сбежал.
– Ни у кого больше нет живого Клинка, который нужен, чтобы управлять фабриалем, – объяснил ее напарник. – Если бы вы могли найти человека по имени Вайр и спросить, когда он вернется…
Венли взглянула на небо. Она чувствовала, как ветер крепчает.
– Великая буря почти здесь. Мы должны переместить всех внутрь.
Эти двое сначала спорили, но Венли заговорила более твердо. Вскоре они погнали расстроенных певцов к башне. Венли шла по плато, Тимбре возбужденно пульсировала. Она видела в этом шанс.
– Почему ты веришь в меня? – прошептала Венли. – Я не давала тебе повода. Я разрушила все, к чему прикасалась. Я эгоистичная, бессильная, жалкая слушательница.
Тимбре пульсировала. Венли спасла ее. Венли спасла Крадунью.
– Да, но меня пришлось уговаривать и на то и на другое. Я не героиня. Разве что жалкое подобие.
Тимбре была тверда. Некоторые бросались к цели со всех ног. Другие едва ковыляли. Но дело не в скорости.
Дело в направлении.
Венли задержалась у входа в Уритиру. Она колебалась, оглядываясь. Предыдущая Великая буря достигла всего шестого яруса. Эта, вероятно, охватит почти всю башню, редкое явление, как думали их ученые. Ей казалось, что она ощущает силу и ярость стихии, надвигающейся на них.
– А что, если, – прошептала она Тимбре, – я предложу воспользоваться грамотой, чтобы тайно вывезти Благословенного Бурей или его семью из Уритиру?
Тимбре неуверенно затрепетала. Простирается ли власть грамоты так далеко? Венли подумала, что, возможно, да. Она не сможет вытащить ни одного из Сияющих; за ними слишком пристально следят, и кто-то пошлет к Рабониэли за подтверждением. Но несколько «случайных» людей? Может сработать.
Она нашла Дула и остальных у парадных дверей. Венли собрала их вокруг себя, подальше от любопытных ушей, и быстро протянула грамоту Мазиш.
– Возьми это. Если я не вернусь, используйте ее, чтобы сбежать.
– Без тебя? Но…
– Я почти наверняка вернусь. Но на всякий случай возьми и карту. Она вам понадобится, чтобы тайно найти дорогу к другим слушателям.
– Куда это ты собралась? – спросил Дул.
Венли запела в ритме потерь:
– Я думаю, нам следует взять с собой лекаря и его семью, включая их сына, ветробегуна. Помочь им сбежать из башни, отвести к нашим людям на Равнины.
Она наблюдала за ними, ожидая страха, возможно, осуждения. Это поставит под угрозу их безопасность.
Вместо этого все как один запели в ритме размышления.
– Иметь ветробегуна на нашей стороне было бы полезно, – сказала Мазиш. – Он, конечно, мог бы помочь нам быстрее добраться до Расколотых равнин.
– Да! – сказала Шумин, новенькая, все еще слишком нетерпеливая по меркам Венли. – Это отличная идея!
– Но поможет ли он нам? – спросил Дул.
– Он хорошо обращался с Рлайном, – сказала Мазиш. – Даже когда считал его всего лишь очередным паршуном. Не люблю человеков за их поступки, но если этот окажется у нас в долгу, чутье подсказывает, что он не предаст.
Венли вгляделась в лица остальных. Певцы с разнообразными рисунками кожи, напевающие всевозможные ритмы. Никто из них не пел в ритме предательства, и они ободряюще кивали ей.
– Хорошо, – сказала Венли, – подождите меня, пока буря не пройдет. Если я к тому времени не вернусь, сразу же отправляйтесь в Холинар. Я найду вас там.
Они загудели от ее слов, и Венли направилась к атриуму, надеясь, что успеет помешать Рлайну осуществить отчаянный план. Она не знала наверняка, примет ли он ее предложение. Но именно в этом направлении ей и следовало двигаться.

Навани опустилась на колени посреди кабинета, где все еще пахло дымом от вчерашнего взрыва.
Хоть Рабониэль и сказала, что надо вычистить комнату в поисках осколков кинжала, никто не пришел. Они не отвели ее наверх. Не принесли еды. Просто оставили в покое.
Созерцать свой полный провал.
У Навани все внутри оцепенело. После предыдущей неудачи – когда она выдала узел врагам – она взяла себя в руки и двинулась дальше. На этот раз она чувствовала себя так, словно застряла. Износилась. Как старое знамя, которое слишком долго трепали ветра, рвали бури, выбеливало солнце. Теперь оно превратилось в тряпку и могло лишь соскользнуть с шеста.
«Мы можем убить Сияющего спрена».
В конце концов, все разговоры Рабониэли о совместной работе оказались ложью. Ничего удивительного. Навани понимала, что это случится. Она предвидела такой исход и пыталась скрыть свои знания. Но как она смогла убедить себя, что все получится? Она неоднократно убеждалась, что не может перехитрить Сплавленную. Такие, как Рабониэль, были древними существами, чьи таланты смертные не могли постичь. Они существовали вне времени и… и…
Навани продолжала смотреть на то место, где умерла дочь Рабониэли. Место, где рыдала Повелительница желаний, держа на руках труп своего ребенка. Она казалась в тот момент такой человечной.
Всю ночь Навани лежала, свернувшись калачиком на своем тюфяке, но сон ускользал от нее. Она часами слушала, как Сплавленная в коридоре играет ноты на металлических пластинах и требует новые – пока последний звук не отразился эхом от каменных стен. Леденящий душу, ужасный звук, который был неправильным во всех отношениях. Рабониэль нашла нужный тон.
Тон, который мог убить спрена.
Должна ли Навани испытывать гордость? Невзирая на подступающее безумие, она так скрупулезно и подробно оформила результаты своих опытов, что Рабониэль смогла воспользоваться записями. То, что заняло у Навани несколько дней, Сплавленная скопировала за считаные часы, открыв тайну тысячелетий. Доказывало ли это, что Навани все-таки настоящий ученый?
«Нет, – подумала она, глядя в потолок. – Нет, не смей посягать на это звание». Если бы она была ученой, то поняла бы, к чему приведет ее работа. Она снова повела себя как заигравшийся ребенок. Если фермер наткнется посреди пустоши на неизвестное доселе растение, это не сделает его ботаником.
В конце концов она прибегла к единственному занятию, которое не могло причинить вреда. Нашла в руинах кабинета чернила и бумагу, встала на колени и начала писать молитвы. Отчасти ей хотелось найти успокоение в чем-то знакомом. Но, буря свидетельница, она все еще верила. Возможно, это было так же глупо, как считать себя ученой. Кто ее слушает? Или причина молитв – всего лишь страх?
«Да, – подумала она, продолжая рисовать глифы. – Я боюсь. И я должна надеяться, что кто-то где-то меня слышит. Что у него есть план. И все это имеет смысл».
Ясна утешалась мыслью, что никакого плана нет, что все происходит случайно. Она сказала, что хаотическое устройство вселенной означает, что единственные действия, которые и впрямь важны, – те, которые люди сами считают таковыми. Это наделяло людей свободой воли.
Навани любила свою дочь, но не могла разделить ее взгляды на мир. Продуманность и упорядоченность лежали в основе его устройства. От рисунков на листьях до системы химических соединений и реакций – все нашептывало о некоем высшем смысле.
Кто-то знал, что антипустосвет возможен.
Кто-то знал, что Навани создаст его первой.
Кто-то все это видел, спланировал и поместил ее в эту комнату. Она должна верить. Ведь это означало, что выход существует.
«Пожалуйста, – взмолилась она, рисуя глиф, символизирующий божественное руководство. – Пожалуйста. Я так стараюсь поступать правильно. Пожалуйста, направь меня. Что мне делать?»
За дверью раздался голос, и Навани, измученная от бессонной ночи, сперва решила, что кто-то ей отвечает. А потом… потом она поняла смысл сказанного.
– Лучший способ отвлечь узокователя – убить его жену, – сказал этот голос. Грубый, холодный. – Поэтому я пришел, чтобы совершить то, от чего вы до сих пор отказывались.
Навани встала и направилась к двери. Ее охранница была новенькой, и она не запрещала Навани смотреть в коридор на рабочее место Рабониэли рядом со щитом Сородича.
Перед Рабониэлью стоял человек в черной униформе. Аккуратные, коротко подстриженные черные волосы; узкое лицо, нос с горбинкой и впалые щеки. Моаш. Убийца.
– Королева мне по-прежнему нужна, – сказала Рабониэль.
– Мне приказывает сам Вражда, – возразил Моаш.
Если голос Сплавленной был чрезмерно изукрашен ритмами и каждое слово имело подтекст, то звуки, издаваемые Моашем, казались мертвыми, точно сланец. Полная противоположность Рабониэли.
– Он приказал тебе прийти ко мне, Вайр, – сказала Рабониэль. – И я просила, чтобы тебя прислали. Поэтому сегодня мне нужно, чтобы ты сначала занялся моими проблемами. В башне живет червь. Проедает себе путь сквозь стены. Он создает все больше проблем.
– Я предупреждал о Благословенном Бурей, – сказал Моаш. – Я вас всех предупреждал. А вы не слушали.
– Ты убьешь его.
– Ни один враг не может убить Каладина Благословенного Бурей.
– Ты же обещал…
– Ни один враг не может убить Благословенного бурей, – повторил Моаш. – Он – сила, подобная бурям, а бурю нельзя убить, Сплавленная.
Рабониэль что-то протянула Моашу. Маленький кинжал.
– Ты говоришь глупости. Человек – это просто человек, каким бы искусным воином он ни был. Этот кинжал может уничтожать спренов. Рассыпь песок, и он побелеет, когда невидимый спрен пролетит сверху. Используй это, чтобы найти его спрена чести, а затем нанеси удар, лишив ветробегуна сил.
– Я не могу убить его, – повторил Моаш в третий раз, убирая кинжал. – Но обещаю кое-что получше. Мы заключим сделку, Сплавленная: я уничтожу Благословенного Бурей, сделаю так, что он не сможет вмешаться, а ты отдашь мне королеву. Принято?
Навани почувствовала, что холодеет. Рабониэль даже не взглянула в ее сторону.
– Принято. Но сделай для меня еще кое-что. Преследователь был послан, чтобы уничтожить последний узел, однако я думаю, что он тянет время – хочет вынудить Благословенного Бурей появиться и сразиться с ним. Разбей узел сам.
Моаш кивнул и принял то, что казалось небольшой схемой, объясняющей расположение узла. Он повернулся с военной выучкой и зашагал по коридору. Если он и заметил Навани, то ничего не сказал – пронесся мимо, как холодный ветер.
– Чудовище, – проговорила Навани. У ее ног забурлили спрены гнева. – Предатель! Ты нападешь на собственного друга?
Моаш резко остановился. Устремив взгляд перед собой, заговорил:
– Где ты была, светлоглазая, когда твой сын приговаривал невинных к смерти? – Он повернулся, пристально глядя на Навани своими безжизненными глазами. – Где ты была, королева, когда твой сын послал Рошона в родной город Каладина? Политический изгой, известный убийца, сосланный в маленькую деревню… Кому только в голову пришло, что там он не причинит вреда? Рошон убил брата Каладина. Это можно было предотвратить. Если бы хоть кому-то из вас было не все равно. Ты никогда не была моей королевой, ты ничто для меня. Ты ничто для всех. Так что не говори мне об измене или дружбе. Ты даже не представляешь, во что мне обойдется этот день.
Он снова пошел вперед, не имея никакого видимого оружия, кроме кинжала, заткнутого за пояс. Кинжала, предназначенного для убийства спрена. Кинжала, который, по сути, создала Навани. Он добрался до конца коридора, вспыхнул буресветом, который каким-то образом подействовал, и взлетел из подвала на первый этаж, пренебрегая лестницей.
Навани обмякла в дверях, возражения застряли у нее в горле. Она знала, что Моаш ошибается, но не могла подобрать нужные слова. Что-то в этом человеке сбивало ее с толку, вплоть до паники. Нет, он не был человеком. Он был Приносящим пустоту. Если этот эпитет кому-то и подходил, то именно Моашу.
– Что тебе нужно? – спросила охранница. – Тебя кормили?
– Я… – Навани облизнула губы. – Принеси свечу, пожалуйста. Чтобы возжечь молитвы.
Удивительно, но охранница выполнила просьбу. Взяв свечу, дрожащая Навани прикрыла пламя ладонью и подошла к своему тюфяку. Там она опустилась на колени и начала сжигать свои глифы один за другим.
Если Бог существует, если Всемогущий все еще где-то есть, то создал ли он Моаша? Почему? Зачем выпускать в мир такое существо?
«Пожалуйста, – подумала она, пока глиф съеживался и ее молитвы превращались в утекающий дым. – Пожалуйста. Скажи мне, что делать. Покажи мне что-нибудь. Дай мне знак, что ты существуешь».
Когда последняя молитва уплыла к Чертогам Спокойствия, Навани села на пятки, оцепенев, желая свернуться калачиком и забыть о своих невзгодах. Но стоило пошевелиться, как среди обломков стола что-то блеснуло, отражая пламя свечи. Словно в трансе, Навани встала и подошла туда. Охранница на нее не смотрела.
Навани смахнула пепел и обнаружила металлический кинжал с бриллиантом на рукояти. Она растерянно уставилась на него. Разве оружие не было уничтожено взрывом?
«Нет, это второй кинжал. Тот самый, которым Рабониэль убила дочь. Она отбросила его в сторону, словно ненавидя, как только дело было сделано».
Драгоценное, бесценное оружие, и Сплавленная выкинула его. Как долго Рабониэль не спала? Чувствовала ли она себя как Навани – измученной, доведенной до предела? Забывала важные детали?
Ибо внутри самосвета мягко мерцал фиолетово-черный свет. Не полностью израсходованный в предыдущем убийстве.
Небольшой заряд антипустосвета.

Каладин медленно спускался по лестнице. Он не спешил попасть в ловушку.
Некий импульс подталкивал его вперед. Последующие действия казались предопределенными и четкими, словно духозаклинатель обратил их в камень. Казалось, позади выросла гора, преграждая путь к отступлению.
Вперед. Только вперед. Шаг за шагом.
Он достиг первого этажа. Два Царственных в жутьформе охраняли лестницу; они отступили – неистово напевая, схватившись за оружие. Каладин проигнорировал обоих и, положив копье на плечо, зашагал по центральному коридору к атриуму.
Не надо больше прятаться. Он слишком устал, чтобы прятаться. Слишком выжат для тактики и стратегии. Преследователь хотел его? Что ж, у него будет Каладин, каким его всегда видели. Одетый в мундир, идущий на бой с высоко поднятой головой.
Люди и певцы расступались перед ним. Каладин видел, что среди людей многие носили знаки, описанные Рлайном, – глифы «шаш», нарисованные на лбу. Шквал их побери, они верили в него. Они носили символ его позора, его неудачи и его заточения. Они превратили этот символ в нечто хорошее.
Он не мог отделаться от ощущения, что это конец. Последний раз, когда он надел форму, последний поступок в качестве члена Четвертого моста. Так или иначе, столь дорогая его сердцу жизнь с простым отрядом мостовиков останется в прошлом.
Все эти люди верили в того Каладина, которого больше не было. Великий маршал Каладин Благословенный Бурей… Доблестный воин, предводитель ветробегунов, стойкий и непоколебимый… Кэл – невинный юноша, Каладин – командир отряда в армии Амарама и Каладин – раб, а теперь и великий маршал Благословенный Бурей – все они остались в прошлом. Каладин превратился в кого-то нового и не соответствовал легенде.
Однако ради людей, которые в него верили – шли за ним, шептались с надеждой и предвкушением, – он должен воскресить Благословенного Бурей для последней битвы.
Каладин не боялся разоблачить себя. Бежать было некуда. Царственные и солдаты-певцы собирались кучками, следовали за ним и перешептывались, однако они явно решили позволить Сплавленным разобраться с Сияющим.
Впрочем, Сплавленные как раз понимали, в чем дело. На Каладина предъявили права. Его Преследовали.
Когда Каладин приблизился к Отломку – коридор справа от него сливался с просторной рыночной площадью, – он наконец ощутил ее присутствие. Тотчас же остановился, пристально глядя в ту сторону. Десятки людей, следовавших за ним, замолчали, когда он вскинул правую руку в направлении рынка.
«Сил, – мысленно позвал он. – Я здесь. Найди меня».
Едва видимая светящаяся полоса прыгала в отдалении. Она развернулась и направилась к нему, набирая скорость, – ее путь становился все прямее. Она вспыхнула ярче, и осознание ее присутствия распустилось в его разуме, как цветок. Друг без друга они были неполноценными существами.
Сил со вздохом пришла в себя и приземлилась на его руку, одетая в свое девичье платье.
– С тобой все в порядке? – прошептал он.
– Нет. Нет, вовсе нет. Это было… похоже на то, когда я чуть не умерла. На сон длиной в целые века. Мне грустно, Каладин. И холодно.
– Я понимаю эти чувства. Но враг, Сил… они собираются казнить Сияющих. И у них могут быть мои родители.
Сил пристально посмотрела на него. Потом ее фигура на миг утратила четкость – и платье превратилось в холинскую синюю униформу, точь-в-точь как у него.
Каладин кивнул, затем повернулся и продолжил путь, осененный надеждами и молитвами сотен людей. И еще в тени собственной репутации. Как будто никогда не плакал по ночам, в ужасе прижимаясь к стене. Он был полон решимости в последний раз притвориться таким человеком.
Он проверил летающую перчатку Навани, прикрепленную на поясе справа – так, чтобы можно было легко отцепить, если понадобится. Прошлой ночью Каладин и Даббид переустановили сопряженные противовесы. В предыдущем бою все сложилось не очень хорошо, но теперь он понимал ограниченность своих возможностей. Это устройство придумали инженеры, а не солдаты. Он не мог носить его на руке, это мешало держать копье. Но возможно, перчатку удастся применить иначе.
Вместе с Сил, летящей в виде светящейся ленты рядом с его головой, он шагнул в атриум, где вздымалось огромное окно, целая стена из стекла. Столь же грандиозная полая шахта тянулась к вершине башни, на большинстве уровней обрамленная балконами. Небесные парили, но искать Лешви было некогда.
Сил ринулась вперед и замерла, как будто с любопытством.
– Что такое? – спросил он.
«Приближается буря», – сказала она в его голове.
Ну разумеется. Такой уж сегодня день.
Люди в атриуме начали разбегаться, как только увидели его, сопровождаемые спренами предвкушения. Когда помещение опустело, он разглядел неуклюжую фигуру, стоящую в самом центре помещения, преграждая путь в лазарет.
Каладин взмахнул копьем, вызывая противника на бой. Но Преследователю было наплевать на ритуалы. Он пришел убивать и потому бросился на Каладина, чтобы отнять его жизнь.

103. Когда лента воплощается в жизнь

Только взгляните, как они сражаются. Как сопротивляются, отказываются сдаваться. Человеки цепляются за скалы с такой силой, что любая рошарская лоза позавидует. 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

– Вот он, – сказал Тефт, пригибаясь и двигаясь вместе с толпой людей в атриуме.
В плаще поверх мундира, он не привлекал к себе внимания. Он обнаружил, что так часто бывает. Каладин заставлял на себя смотреть, даже одетый в лохмотья. Такой уж он был человек.
Но Тефт? Про него забывали, едва увидев. В плаще он был просто еще одним рабочим, прогуливающимся с дочерью по атриуму. Оставалось надеяться, что Крадунья будет держать голову опущенной, чтобы капюшон скрывал черты лица – иначе кто-нибудь мог задаться вопросом, почему его «дочь» ужасно похожа на некую надоедливую Сияющую, которая всегда доставляла неприятности обитателям башни.
– Почему он шел так долго? – прошептала Крадунья, когда они вдвоем бочком двинулись вдоль стены атриума, делая вид, что напуганы внезапным потоком людей, которые расступились перед Каладином и Преследователем.
– Мальчик любит пускать пыль в глаза, – сказал Тефт.
Но, шквал, трудно было не почувствовать вдохновения при виде Каладина, стоящего в дверях в ярко-синей униформе, с распущенными волосами и отчетливо видимыми шрамами на лбу. Его взгляд был таким пронзительным, что даже самая темная буря не могла перед ним устоять.
«Ты ему как следует помог, Тефт, – подумал он, давая себе возможность почувствовать немного гордости. – Ты разрушил свою собственную жизнь до основания, но ему весьма пригодился».
Фендорана прошептала ему на ухо слова утешения. По его просьбе она уменьшилась и теперь сидела у него на плече. Он кивнул в ответ. Если бы его семья не связалась с Предвидящими, он не знал бы, как помочь Каладину, когда тот в этом нуждался. И тогда Черный Шип, вероятно, погиб бы, и они не нашли бы эту башню. Так что… возможно, пришло время простить себя за проступки.
Вместе они медленно двинулись вдоль стены к лазарету. Буря свидетельница, появление спрена-компаньона было лучшим, что с ним случилось, помимо Четвертого моста. Временами Фендорана бывала немного резковата, что делало их хорошей парой. Она также отказывалась принимать его оправдания. Что делало их еще более подходящими друг другу.
Каладин начал драться, и Тефт мог лишь пожелать ему удачи. С парнем все будет в порядке. А Тефт обязан внести свою лепту.
Они ждали, не выйдут ли охранники из лазарета на шум, и те, к счастью, вышли. Увы, один остался стоять у двери; разинув рот, он наблюдал за битвой, но явно не собирался покидать пост.
Это был Царственный в буреформе – да уж, повезло Тефту… Тем не менее они с Крадуньей смогли использовать давление толпы в своих интересах, притворяясь сбитыми с толку горожанами. Может быть, эта буреформа позволит им «спрятаться» в лазарете.
Однако Царственный у двери безразличным жестом выставил ладонь, дескать, проваливайте отсюда. Еще несколько человек так же пытались укрыться в лазарете и тоже без успеха, так что Тефт и Крадунья не привлекли излишнего внимания.
Люди в атриуме закричали: Каладин и Преследователь столкнулись. Небесные поплыли вниз, чтобы понаблюдать за битвой, их длинные шлейфы колыхались, как шторы, делая зрелище еще более сюрреалистичным. Все взгляды были прикованы к состязанию между Каладином и Преследователем. Тефт схватил Царственного за руку. У этих Сплавленных внутри таились молнии, так что прикосновение к певцу повергло Тефта в шок. Он вскрикнул и потряс рукой, отступая назад, когда буреформа раздраженно повернулась к нему.
– Умоляю, светлорд, – сказал Тефт. – Что происходит?
Когда Царственный сосредоточился на нем, Крадунья проскользнула сзади и приоткрыла дверь.
– Поди прочь, – рявкнул Царственный. – Перестань меня…
Тефт бросился на певца, обхватил его за талию и швырнул назад в открытую дверь. Его снова ударило молнией, но в суматохе Тефт все-таки сумел повалить противника и вцепиться в него мертвой хваткой.
Крадунья захлопнула дверь. Она с тревогой ждала, пока Тефт пытался задушить тварь. Он втянул в себя весь буресвет, какой был, но почувствовал, что сила буреформы растет – по коже существа побежали красные трескучие молнии.
– Исцеление! – крикнул Тефт.
Крадунья подскочила и прижала руку к его ноге как раз в тот момент, когда буреформа выпустила молнию прямо через Тефта в пол. Раздался громкий треск. Тефт почувствовал жгучую боль, словно кто-то разжег костер у него в желудке.
Но он выстоял, и Крадунья его исцелила. Ему даже удалось перекатиться в сторону и использовать буресвет, чтобы приклеить Царственного к полу. Это позволило не ослабить натиск и выдержать последующие удары – они были слабее первого.
Наконец Царственный обмяк и потерял сознание. Тефт перевел дух и встал, хотя сначала ему пришлось отлепить одежду от пола. Шквальный буресвет. Он опустил глаза и обнаружил, что рубашка спереди прожжена насквозь.
Он взглянул на Фендорану: та выросла в полный рост и задумчиво сложила руки на груди.
– Что? – спросил он.
– У тебя волосы дыбом встали. – она усмехнулась.
Она выглядела как маленький ребенок, когда хихикала, и он не мог не ответить ей тем же.
– Шевелись! – велела она ему. – Запечатай дверь!
– Хорошо, хорошо. – Тефт шагнул вперед и наполнил дверной проем буресветом. Кто-то должен был услышать тот удар молнии. – Крадунья, приступай! Я хочу, чтобы эти Сияющие оказались в строю быстрее, чем стрела долетает до цели.
Он взглянул на Фендорану, стоявшую рядом, встретился с ней взглядом.
– У нас получится. Мы их разбудим, заберем семью Кэла и удерем отсюда.
– Через окно? – спросила она.
За окном, выходящим на восток, виднелся отвесный обрыв в сотни футов. Тефт был почти уверен, что сумеет спуститься по этой стене. Сколько им придется пройти, прежде чем силы вернутся? Тефт опасался, что Небесные раньше сообразят, что происходит, и догонят их.
Что ж, он посмотрит, что скажут остальные, когда проснутся. Тефт отвернулся от запечатанной двери, чтобы осмотреть помещение и успехи Крадуньи. Где же этот лекарь и его…
Крадунья закричала.
Она отпрянула назад, когда одно тело на полу вынырнуло из-под простыни. Фигура, одетая во все черное, замахнулась на нее… осколочным клинком! Девочке почти удалось вырваться, но клинок с грацией угря рассек ее бедра.
Крадунья рухнула; ее ноги были искалечены.
Фигура в черной униформе отвернулась от гранетанцовщицы и, сверкая буресветом, сосредоточилась на Тефте. Впалые щеки, выдающийся нос, горящие глаза.
Моаш.

Каладин не побежал.
Он знал, что сделает Преследователь.
Действительно, существо поступило так же, как и в предыдущие разы, – сбросило оболочку и устремилось к Каладину, чтобы схватить его. Минус одно тело. У Преследователя было еще два, прежде чем он окажется в ловушке в четвертой оболочке и должен будет либо бежать, либо встретиться лицом к лицу с Каладином, рискуя умереть.
Каладин шагнул прямо навстречу Преследователю и бросил копье, охотно вступив в рукопашную. Обернувшись в последний момент, он поймал Преследователя за руки, когда тот попытался его схватить. Чувствуя, как внутри все гудит от буресвета, Каладин держал Преследователя за запястья. Шквал, существо было сильнее. Но Каладин не убежит и не спрячется. Не в этот раз. Ему надо просто тянуть время ради Тефта и Крадуньи.
Во время их последней схватки Каладин кое-что обнаружил: Лезиан не был солдатом.
– Сдавайся, человечек, – сказал Преследователь. – Я неизбежен, как надвигающаяся буря. Я буду преследовать тебя вечно.
– Хорошо, – сказал Каладин.
– Бравада! – рассмеялся Преследователь.
Он ухитрился зацепить ногу Каладина, а затем использовал свою превосходящую силу, чтобы швырнуть его на пол. Лучшее, что мог сделать Каладин, – это ухватиться за противника и потащить его за собой. Преследователь ударил Каладина коленом в живот, затем повернулся и придавил его.
– Как глупо!
Каладин корчился на полу; он был почти обездвижен. Сил порхала вокруг них. Когда Преследователь попытался применить захват, Каладин встретился с ним взглядом и улыбнулся.
Преследователь зарычал и сдвинулся, чтобы прижать Каладина к полу, держа за плечи.
– Я не боюсь тебя, – сказал Каладин. – Но ты будешь бояться меня.
– Сумасшедший! – рявкнул Преследователь. – От безнадежности ты повредился умом!
Каладин закряхтел, прижимаясь спиной к холодному камню, и обеими руками оттолкнул правую руку Преследователя. Он не сводил глаз со Сплавленного.
– Я убил тебя, – сказал Каладин. – И убью сегодня. И каждый раз, когда ты будешь возвращаться, я буду убивать тебя снова.
– Я бессмертен! – прорычал Преследователь.
Но ритм его слов изменился. Он звучал уже не так уверенно.
– Не имеет значения. Я слышал, что о тебе говорят. Твоя жизнь – не кровь в твоих жилах, а легенда, которую ты стремишься воплотить в жизнь. Каждая смерть понемногу убивает эту легенду. Каждый раз, когда я побеждаю тебя, это разрывает тебя на части. До тех пор, пока ты не перестанешь быть известным как Преследователь. Ты будешь известен как Побежденный. Существо, которое, как бы оно ни старалось, так и не смогло одолеть меня!
Каладин наклонился и активировал устройство Навани, висевшее у него на поясе, затем нажал на рукоятку, которая сбросила противовес. Тотчас же он скользнул прочь по полу атриума, как будто кто-то внезапно дернул за веревку, привязанную к его поясу.
Он отключил устройство, затем перекатился и вскочил на ноги, глядя на своего врага. Сил пристроилась рядом, сверля Преследователя взглядом и в совершенстве имитируя его позу. Затем они вместе улыбнулись, и Каладин вытащил скальпель.

Моаш пинком отбросил Крадунью, девочка ударилась о стену и обмякла. Больше она не двигалась. Моаш поплыл вперед, выставив клинок, все его внимание было сосредоточено на Тефте.
Тефт проклинал себя за глупость. Он сосредоточился на том, чтобы позаботиться о Царственном у двери; он должен был проверить, нет ли чего-нибудь странного внутри. Теперь он увидел родителей и брата Кэла – связанных и с кляпами во рту – через щель в занавеске в дальней части лазарета.
Настоящая ловушка была не снаружи, где остался Преследователь. Она была здесь, подстроенная гораздо более смертоносным врагом: человеком, которого сам Каладин готовил к войне.
– Привет, Тефт, – тихо сказал Моаш, приземляясь перед рядами лежащих на полу без сознания людей. – Как дела у ребят?
– Ты их не достанешь. – Тефт скинул плащ и вынул из чехла длинный нож, спрятанный под ним.
К сожалению, с копьем он не смог бы пройти сквозь толпу незамеченным.
– Кое-кого достану, Тефт, – возразил Моаш.
На его лице лежала тень, несмотря на множество заряженных сфер в лазарете.
Моаш рванулся вперед, а Тефт отскочил назад, осторожно перешагнув через тело валяющегося без сознания Царственного. Здесь, перед дверью, у него было свободное место, где не лежали Сияющие, об которых можно было споткнуться. Но Моаш почему-то сперва запустил руку в какой-то мешочек и бросил что-то на пол рядом. Черный песок? Это еще что такое, во имя Рошара?
Тефт выставил оружие. Фендорана была рядом, но его нож казался крошечным по сравнению с Клинком Чести. Тем самым, которым был убит король Гавилар.
Меч был короче большинства осколочных клинков, но в руках Моаша выглядел зловеще, двигался плавно и неторопливо. Это оружие предназначалось не для убийства огромных каменных монстров.
Оно предназначалось для убийства людей.

104. Полный надежды

Они поэма. Песня. 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

– Эй, – сказал кто-то в ритме упрека, – чем это ты занимаешься?
Рлайн повернулся, перекладывая бочонок с водой с одного плеча на другое. Даббид придвинулся к нему поближе, испуганный. Они вдвоем находились в неприметном коридоре Уритиру, недалеко от лестницы в подвал. Это был последний сторожевой пост, и Рлайн думал, что они уже миновали его.
– Мы доставляем воду, – сказал Рлайн в ритме утешения, постукивая по бочонку. Татуировку он замазал, сделав ее неотличимой от узора на коже. – Ученым.
– Почему ты сам взялся за такое дело? – спросила та же певица. Не Сплавленная или Царственная, обычная стражница. Она подошла и положила руку на плечо Рлайна. – Позволь человеку делать эту работу, друг. Ты создан для великих дел.
Рлайн взглянул на Даббида – тот смотрел в землю – и настроился на раздражение. Такого препятствия он не ожидал.
– Это моя работа.
– Да кто же поручил певцу чуллье дело? – не унималась она. – Пойдем со мной. В боеформе ты выглядишь внушительно. Я научу тебя владеть мечом. Мы набираем бойцов в наш отряд.
– Я… я предпочел бы делать то, что должен, – сказал он в ритме утешения.
Он высвободился, и она, к счастью, отпустила его. Они с Даббидом двинулись дальше по коридору.
– Ты можешь в это поверить? – спросила она сзади. – Почему столько наших продолжают мыслить, как рабы? Печально…
– Да уж, – сказал другой охранник. – Учитывая все обстоятельства, я от него такого не ожидал.
Рлайн настроился на волнение.
– А ты его знаешь? – спросила фемалена, и ее голос эхом разнесся по коридору.
– Да, он же тот самый слушатель, который сидел в тюрьме, пока Голос Рабониэли не вытащила его оттуда.
Проклятие. Рлайн немного ускорил шаг, но это было бесполезно – за ними погнались. Охранница схватила его за локоть.
– Подожди, – сказала она. – Ты слушатель?
– Да, – сказал Рлайн в ритме утешения.
– Доставляешь воду. Ты. Предатель?
– Мы не… – Он настроился на решительность и обернулся. – Мы не предатели. Венли – Голос Рабониэли!
– Ага, – сказала фемалена. – В общем, ты не пойдешь туда, где находится человеческая королева, пока я не получу подтверждения, что тебе это разрешено. Пойдем со мной.
Дрожа, Даббид придвинулся ближе к Рлайну. Рлайн посмотрел на охранников. Их было четверо.
Нет, он не собирался драться с ними. И не только из-за численного превосходства.
– Ладно, – сказал он. – Давайте спросим вашего начальника, и я наконец-то смогу выполнить свою работу.
Они оттащили его. Даббид следовал за ними, тихонько поскуливая, пока их – шаг за шагом – уводили все дальше от цели. Что ж, если Сородич по какой-то причине хочет, чтобы Рлайн спустился к королеве, спрену придется найти способ вытащить его из этой передряги.

Преследователь бросился на Каладина. Каладин, однако, был готов. Он активировал устройство Навани, которое все еще висело у него на поясе. Оно отдернуло Каладина назад быстрее, чем смог бы прыгнуть человек, и поэтому он избежал хватки Преследователя.
К этому моменту певцы очистили бо́льшую часть атриума от горожан. Вдоль стен – но не вдоль окна – выстроились солдаты, хотя толпы продолжали наблюдать из коридоров и с балконов. Они верили в Каладина.
Небесные парили над круглым помещением, словно оценивая состязание. По сути, это была арена. Каладин излучал столько силы и уверенности, сколько мог. Он почти начал ощущать, как изнеможение и разъедающая до костей усталость отступают.
Преследователь должен поверить, что может потерять в этом состязании гораздо больше, чем Каладин.
Похоже, так и вышло. Когда Каладин достиг другой стороны помещения и отключил устройство Навани, существо избавилось от второй оболочки и помчалось к Каладину в виде ленты. Преследователь хотел поскорее закончить битву.
Окно потемнело от приближающейся буревой стены, которая возвещала о Великой буре. Она ударила с такой яростью, что Каладин почти оглох. Теперь атриум освещался только сферами.
Каладин вцепился в Сплавленного, едва тот возник из пустоты, и они опять схватились. Это было третье тело Преследователя. Если Сплавленный сбросит и его, ему придется перезарядиться или рискнуть сформировать четвертое тело – и быть убитым.
В пылу борьбы они снова упали на пол и покатились. Каладин искал место, куда воткнуть скальпель: Преследователь мог исцелиться с помощью пустосвета, но чем больше он потеряет, тем больше шансов, что ему придется отступить.
На этот раз существо не тратило время на издевки, а попыталось схватить Каладина за голову. Скорее всего, чтобы разбить ему череп об пол – ведь Преследователь знал, что Каладин не может исцеляться должным образом. Это дало Каладину шанс ударить снизу вверх, заставив Преследователя цапнуть его за руку.
– Ты не солдат, – громко сказал Каладин, и его голос долетел до всех, кто слушал. – Вот что я понял о тебе, Побежденный. Ты никогда не сталкивался со смертью.
– Молчать! – рявкнул Преследователь, выкручивая Каладину запястье.
С кряхтеньем Каладин перекатился, увлекая за собой противника, и едва уберег запястье от серьезных повреждений. Нож он выронил, но, к счастью, было и другое оружие.
– Я имел с ней дело всю жизнь! – крикнул Каладин, наваливаясь на Сплавленного сверху. – Удивляешься, почему я тебя не боюсь? Я каждый день осознавал, что смерть идет за мной по пятам. Ты меня ничем не удивил.
– Заткнись!!!
– Но я – то, чего ты никогда не знал! – крикнул Каладин и ударил Преследователя в грудь так, что тот опрокинулся на спину. – Тысячи лет жизни не способны подготовить к неизведанному, Побежденный! К встрече с тем, кто тебя не боится!
Каладин вытащил нож из сапога и замахнулся. Преследователь, увидев это, не сделал того, что должен был. Он не попытался схватить Каладина или ударить коленом в живот. Он запаниковал и лентой метнулся прочь, убегая.
Он материализовался на небольшом расстоянии перед наблюдающими солдатами. Его четвертое тело. Последнее. То, в котором он был уязвим. Он обернулся, чтобы посмотреть на Каладина, который теперь стоял на его сброшенной оболочке.
– Я – твоя погибель, – сказал Каладин. – Наконец-то я тебя настиг, Побежденный.

В попытке добраться до атриума Венли наткнулась на скопище людей, блокирующих центральный коридор. Она настроилась на ритм волнения и протиснулась сквозь толпу. Поскольку она была Царственной, ей уступали дорогу. В конце концов она добралась до передней части толпы, где группа боеформ стояла в ряд, преграждая путь.
Она догадывалась, что происходит. Рлайн и его друзья уже приступили к осуществлению плана спасения. Она опоздала.
– Пропустите, – потребовала Венли в ритме насмешки. – Что происходит?
Одна из боеформ обернулась. Венли не знала этого бойца лично, но он был солдатом Преследователя.
– Наш предводитель сражается с Благословенным Бурей. Мы должны держать периметр, чтобы никто не вмешался.
Вытянув шею, Венли разглядела поверх голов, что помещение охраняет около сотни солдат Преследователя. Был здесь и кое-кто из личной охраны Рабониэли, которую та позаимствовала у Лешви.
Венли настроилась на ритм ужасов. И что теперь? Может ли она помочь? Пока шли поиски, она обнаружила, что ей действительно этого хочется. Не потому, что Тимбре подталкивала ее, и не потому, что это был всего лишь путь, которым она следовала. Из-за песен камней. И теней ее предшественников.
– Я – Голос Повелительницы желаний, – заявила Венли. – По-твоему, запрет относится и ко мне? С дороги!
Солдаты неохотно расступились. И как только у нее появился четкий обзор, она не могла не застыть в изумлении. Было что-то в том, как сражался Благословенный Бурей… Даже дерясь с Преследователем, катаясь по земле, он был полон решимости. Он освободился от захвата, затем каким-то образом отскочил на двадцать футов назад, хотя его силы не должны были действовать так хорошо.
Преследователь превратился в ленту и погнался за ним, но Благословенный Бурей не побежал. Он протянул руку и… схватил Преследователя, как только тот появился. Изумительно! Она поняла, почему Лешви находила этого человека столь интересным.
Венли никак не могла вмешаться. Она должна думать о Рлайне, Лирине и его семье. Она подняла взгляд и обнаружила, что Лешви парит неподалеку.
Венли направилась к своей госпоже, а Благословенный Бурей в это время попирал оболочку Преследователя. Лешви поплыла вниз. Она тоже не станет вмешиваться в подобную дуэль.
– Похоже, дела Благословенного Бурей идут плохо, – прошептала Венли.
– Нет, – ответила Лешви в ритме ликования. – Преследователь использовал все оболочки. Ему нужно сбежать и обновиться.
– А почему он этого не делает?
– Смотри. – Лешви указала на притихший атриум.
И солдаты по периметру, и столпившиеся за ним люди, и Сплавленные в воздухе – все без исключения уставились на двух противников.
На невероятного солдата, который выглядел бессмертным и непобедимым, полностью контролирующим ситуацию.
И Сплавленного, который почему-то по сравнению с ним казался маленьким.

Тефт метался по лазарету. Он не осмеливался вступить в бой с Моашем напрямую; вместо этого он старался держаться вне его досягаемости. Тянуть время. Но для чего?
Моаш подплыл к ближе, его глаза ярко светились.
– Благословенный Бурей не придет на помощь, да? – тихо спросила Фендорана, плывя рядом с Тефтом.
– Каладин не может быть везде одновременно, – сказал Тефт. – Он всего лишь человек, хотя часто забывает об этом.
Он перепрыгнул через тело. Крадунья зашевелилась и тихо поползла, волоча ноги, к одному из ближайших Сияющих.
«Хорошая девочка», – подумал Тефт. Ему нужно отвлечь Моаша.
– Никогда не встречал человека, способного на такое скотское предательство, как ты! – крикнул Тефт. – И что же это тебе дало? Что пробудило желание убивать своих?
– Покой, – сказал Моаш, остановившись посреди комнаты. – Я получил покой, Тефт.
– Это и есть покой? – Тефт всплеснул руками. – Драки с друзьями?
– Мы не деремся. Ты удираешь, как трус.
– Каждый хороший сержант – трус! И я горжусь этим! Кому-то надо вразумлять офицеров!
Моаш завис черным пятном в воздухе. Не успел он оглянуться и увидеть Крадунью, как рядом появилась Фендорана. Моаш резко взглянул на нее. Хорошо, хорошо. Отвлекающий маневр.
Моаш, однако, небрежно повернулся и полоснул осколочным клинком по лицу Сияющей на полу. Глаза бесчувственной женщины сгорели, и Крадунья вскрикнула от ужаса, рванувшись вперед, чтобы дотянуться до тела – как будто могла что-то сделать.
Моаш взглянул на Тефта, затем поднял клинок в сторону Крадуньи.
– Ладно! – Тефт шагнул вперед. – Ублюдок! Я тебе нужен? Отлично! Дерись со мной! Я покажу тебе, кто из нас круче!
Моаш приземлился рядом с телом и направился прямо к Тефту.
– Мы оба знаем, кто лучший воин.
– Я не сказал «лучший воин», идиот, – огрызнулся Тефт, делая выпад ножом.
Удар был обманным, но Моаш знал это. Он сделал шаг в сторону и сбил противника с ног, когда тот попытался развернуться и замахнуться опять.
Тефт с кряхтеньем упал. Хотел перекатиться, но Моаш приземлился рядом и сильно пнул его в бок. Что-то хрустнуло в груди Тефта, нагрянула боль. Рана не заживала, несмотря на его буресвет.
Моаш навис над ним и поднял клинок, затем опустил его без дальнейших комментариев. Тефт выронил нож – бесполезный против такого меча – и вскинул руки. Он почувствовал какой-то импульс от Фендораны. Ощутил, какая между ними возникла гармония.
Тефт был… прощен. Тефт был прощен и… близок к обращению.
Осколочный клинок Моаша на что-то наткнулся: между руками Тефта проступило призрачное древко копья. Полетели искры, но меч все равно не продвинулся. Тефт стиснул зубы, а Моаш наконец-то проявил эмоции. Изумление. Он отшатнулся, вытаращив глаза.
Тефт разжал хватку, и рядом с ним на полу, пыхтя от напряжения, появилась Фендорана. Он почувствовал, как пот стекает по лбу. Проявлять ее таким образом, даже немного, было все равно что пытаться протолкнуть топорик в замочную скважину. Он не был уверен, что им удастся сделать это во второй раз.
Лучше попробовать что-нибудь другое. Тефт держался за бок и, поморщившись, заставил себя встать на колени.
– Ладно, парень. С меня хватит. Ты меня загнал в угол. Сдаюсь. Давай подождем, пока появится Каладин, и ты сможешь продолжить этот разговор с ним.
– Я здесь не ради Каладина, – тихо сказал Моаш. – И не для того, чтобы ты сдался.
Тефт собрался с духом. «Схватить его, – подумал он. – Сделать так, чтобы ему стало неудобно орудовать таким большим клинком». Лучшее, на что можно надеяться.
Потому что у Тефта действительно была надежда. Он заново обрел ее за годы в Четвертом мосту. Может, мох его снова одолеет, но если так случится… Что ж, он опять будет сопротивляться. Пусть прошлое катится в Преисподнюю.
У Тефта, ветробегуна, появилась надежда.
Он сумел подняться на ноги, приготовившись к тому, что Моаш бросится на него, но бывший мостовик двинулся не в сторону Тефта, а в сторону Фендораны.
Что? Тефт ошеломленно застыл, а Моаш вытащил из-за пояса странный кинжал и ударил им вниз – прямо туда, где стояла на коленях Фендорана.
Она удивленно подняла глаза, и клинок вонзился ей прямо в лоб. Потом она закричала.
Тефт прыгнул к ней с воплем и в ужасе увидел, как она съежилась, скорчилась, когда кинжал Моаша пригвоздил ее к полу. Ее сущность горела, выплескиваясь наружу подобно взрыву.
Что-то разорвалось внутри Тефта. Что-то более важное, чем его собственное сердце. Часть его души, его сути была оторвана. Он тут же рухнул рядом с белым пятном на песке – единственным, что осталось от Фендораны.
«Нет. Нет…»
Так больно. Агония, внезапная ужасная тишина. Незначительность. Пустота.
«Этого… этого не может быть…»
Моаш деловито спрятал кинжал.
– Я больше не чувствую печали, Тефт. За это я благодарен.
Он пинком перевернул Тефта.
Сломанные ребра отозвались болью, но сейчас она казалась такой мелочью.
– Но знаешь что? – сказал Моаш, стоя над ним. – Отчасти меня всегда возмущало то, что ты так стремишься следовать за ним. С самого начала, как его маленькая рубигончая. Ты лизал ему ноги. Он тебя гладил. Я думал, мне придется использовать его отца. Но я… доволен, что нашел кое-что получше.
– Ты чудовище, – прошептал Тефт.
Моаш спокойно взял Тефта за обгоревшую рубашку и поднял.
– Я не чудовище. Я молчание. Тишина, которая в конце концов забирает всех людей.
– Можешь врать самому себе, Моаш, – прорычал Тефт, впиваясь скрюченными, как когти, пальцами в руку убийцы. – Но знай вот что. Ты можешь прикончить меня, но не получишь то, что имею я. Никогда. Потому что я умираю, зная, что меня любят.
Моаш хмыкнул и швырнул его на пол. Затем он рубанул сержанта по шее клинком.
Уверенный в себе и почему-то все еще полный надежды, Тефт умер.

105. Дети стремлений

Они слабы и сильны одновременно. 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

Великая буря за огромным окном представляла собой зрелище, которое Каладин видел часто, в отличие от остальных обитателей Уритиру. Сверкание молний, буйство урагана, чистейшая, неудержимая мощь.
Каладин сошел с разлагающейся оболочки Преследователя и шагнул вперед. Навстречу врагу.
Преследователь огляделся, вероятно лишь теперь осознавая, насколько велика его аудитория. Сотни зрителей. Он жил преданиями, репутацией. Он всегда убивал тех, кто убивал его. В конце концов он выигрывал каждую стычку.
Теперь он видел, как это рушится. Каладин все понимал по нарастающему паническому ритму, который напевал Преследователь. Видел по глазам.
– Беги, – сказал ему Каладин. – Беги. Я тебя догоню. Я никогда не остановлюсь. Я вечен. Я – буря.
Преследователь отшатнулся, но тут же наткнулся на своих солдат: они держали периметр, напевая ободряющий ритм. Из-за их спин таращились люди с разрисованными лбами.
– Как ты думаешь, прошло уже достаточно времени? – прошептала Сил. – Остальные свободны?
– Надеюсь, – сказал Каладин. – Но я не думаю, что они смогут убежать в такую бурю.
– Тогда им придется выйти сюда, и мы попытаемся пробиться в комнату самосветной колонны. – она взглянула в сторону лазарета. – Почему они до сих пор не появились?
– Как только мы победим Преследователя – когда он сломается и побежит, мы узнаем. – Каладин отстегнул устройство Навани от пояса.
– Что-то не так, – тихо сказала она. – Надвигается тьма…
Каладин шагнул в самый центр атриума, отмеченный кружащимся узором слоев. Направил нож на Преследователя.
– Последнее тело! – крикнул Каладин. – Давай сразимся – и увидим, кто умрет. Посмотрим, выдержит ли твоя репутация.
Преследователь, к его чести, бросился в атаку. Когда он приблизился и схватил Каладина, тот прижал устройство Навани к груди противника и, сплетением направив перекладину вниз, заклинил ее.
Наруч рванулся назад, увлекая за собой Преследователя. Сплавленный врезался в оконное стекло, и его панцирь треснул от удара. Он встряхнулся, быстро приходя в себя, – но не исцелился. Он израсходовал пустосвет.
С усилием Преследователь попытался сдвинуть устройство и сумел освободиться от него – оставив прижатым к окну, которое было измазано его оранжевой кровью. Из треснувшего панциря на его груди тоже текла кровь.
Каладин подошел к нему, держа нож.
– Беги.
Преследователь вытаращил глаза и шагнул в сторону, к своим солдатам.
– Беги! – повторил Каладин.
Существо замолчало – оно не пело, не говорило.
– Беги от меня! – потребовал Каладин.
И Лезиан подчинился – истекая кровью, протолкнулся сквозь ряды солдат-певцов. Он отступал и в предыдущих сражениях, но оба понимали: теперь все по-другому.
Это существо больше не было Преследователем. Он знал это. Певцы знали. И люди, наблюдавшие за битвой, тоже знали. Они начали скандировать, и в воздухе один за другим появились спрены славы.
Благословенный бурей.
Благословенный бурей.
Благословенный бурей! 
Дрожа, Каладин забрал и отключил устройство Навани, затем вернулся в центр атриума. Что-то внутри подталкивало его, требовало противостоять тьме.
Он повернулся к лазарету. Дверь была открыта. Когда это случилось? Он шагнул туда и увидел рядами лежащие на полу тела Сияющих, все под теми же одеялами. Почему они не проснулись? Они притворялись, будто все еще спят? Это могло сработать…
Что-то рухнуло сверху. На пол перед Каладином упал труп, череп глухо ударился о каменный пол. Голова повернулась, и Каладин увидел выгоревшие глаза. Ужасно знакомое бородатое лицо. Лицо, которое улыбалось ему бесчисленное множество раз, проклинало его столько же раз, но всегда было рядом, когда все остальное погружалось во тьму.
Тефт.
Тефт был мертв.

Моаш приземлился недалеко от того места, где Каладин сгорбился над телом Тефта. Несколько солдат шагнули к ветробегуну, но Моаш поднял руку и остановил их.
– Нет, – тихо сказал он, когда Небесные спустились. – Оставьте. Вот так мы побеждаем.
Моаш точно знал, что чувствует Каладин. Это сокрушительное отчаяние, это осознание, что ничто уже не будет прежним. Не может быть прежним. Свет покинул мир, и его никогда не возродить.
Каладин принялся укачивать труп Тефта, издавая тихий жалобный скулеж. Он затрясся, теряя себя, как в тот раз, когда умер король Элокар. Как и после гибели Рошона от рук Моаша. И если Каладин так реагировал на смерть своих врагов…
Что ж, смерть Тефта была намного хуже. Гораздо хуже. Каладину не справиться с ней и за несколько лет.
– Вот так, – сказал Моаш Сплавленным, – можно разогнать бурю. Отныне он бесполезен. Проследите, чтобы его никто не трогал. Мне нужно кое-что сделать.
Он вошел в лазарет. В задней части виднелась замысловатая, со множеством деталей модель башни, разрезанная в поперечном сечении пополам. Он присел и вгляделся в копию комнаты с колонной.
Внутри ее лежали хрустальный шарик и миниатюрный фабриаль. Камень едва светился. Последний узел обороны башни, расположенный там, где любой мог его увидеть, – и никто бы ничего не понял.
Однако Рабониэль знала. Как давно? Он подозревал, что она догадалась еще несколько дней назад и теперь тянула время, чтобы продолжить свои изыскания. Эта Сплавленная была источником проблем. Он призвал свой клинок и его острием уничтожил крошечный фабриаль.
Затем Моаш подошел к отгороженной части комнаты. Маленькая гранетанцовщица лежала там, связанная и без сознания, рядом с родителями и братом Каладина. Она интересовала Вражду, и ее было запрещено убивать. Моаш надеялся, что не слишком сильно стукнул ее по голове. Ему не всегда удавалось контролировать такие удары.
А пока он схватил Лирина за связанные руки и выволок его, кричащего сквозь кляп, из лазарета. Там Моаш дождался, пока прилетел опозоренный Преследователь в виде ленты.
Лезиан образовал тело, и Моаш толкнул Лирина в руки существа.
– Это отец Благословенного Бурей, – прошептал Моаш. – Нет! Не говори так громко. Не привлекай внимания Каладина. Его отец – наша страховка; у Каладина с ним сложные отношения. Если Каладин каким-то образом придет в себя, немедленно убей его отца у него на глазах.
– Я мог бы убить Благословенного Бурей прямо сейчас.
– Нет! – Моаш схватил Преследователя и потыкал пальцем ему в лицо. – Ты же знаешь, что я выполняю волю нашего господина. Ты слышишь, что я говорю в ритме приказа. Ты не тронешь Каладина. Ему нельзя причинить боль, его нельзя убить.
– Он… просто человек…
– Не трогай его! – приказал Моаш. – Если вмешаешься, это пробудит в нем жажду мести. Мы пока этого не хотим. Для него открыты два пути. Первый – стать таким, как я, и отказаться от своей боли. Другой путь он должен был пройти давным-давно. Путь, на котором он поднимает единственную руку, способную убить Каладина Благословенного Бурей. Свою собственную.
Преследователю это не понравилось, судя по ритму, который он напевал. Но он принял связанного и с кляпом во рту отца Каладина и, казалось, был готов повиноваться.
Стражники утихомирили людей, и атриум затих. Каладин стоял на коленях, обнимая мертвеца и дрожа. Моаш помедлил, заглядывая внутрь себя. И… ничего не чувствовал. Только холод.
Хорошо. Он достиг совершенства.
– Ничего тут не испортите, – сказал он собравшимся Сплавленным. – Мне нужно убить королеву.

Навани ждала своего шанса.
Она попыталась поговорить с Сородичем, но тот лишь хныкал. Поэтому она притаилась в передней части своей комнаты и стала ждать.
И вот что-то начало происходить. Ее охранница внезапно закричала, недоверчиво прижав руки к лицу, а потом пустилась бежать по коридору. Выглянув, Навани обнаружила причину переполоха: поле вокруг колонны исчезло. Кто-то уничтожил последний узел. Сородич остался беззащитен.
Навани почти ринулась в атаку с антипустосветным кинжалом, но приостановилась, разглядывая оставленные в коридоре ловушки.
«Магнит. Мне нужен магнит».
Она его уже видела среди обломков стола. Пока Навани искала необходимое, в коридоре прозвучал отданный звонким голосом приказ:
– Беги, – сказала Рабониэль охраннице. – Вели Слову-о-Делах и Известной Ночи явиться ко мне. Для них есть задание.
Охранница бросилась прочь. Когда Навани снова выглянула, Рабониэль вошла в комнату с колонной, одна.
Вот он, шанс. Навани выскользнула в коридор и тихо направилась в ту же сторону, что и Древняя. Проходя мимо ящиков с тщательно приготовленными ловушками, она прикоснулась магнитом к углу последнего и услышала щелчок. Она осмелилась включить лишь одну ловушку: больриаль, который заставлял любого, кто пересекал эту точку в коридоре, ощущать страшные муки.
Сделав это, Навани достигла конца коридора. Комната с колонной выглядела темнее, чем она ее помнила. Сородич был почти полностью испорчен.
Рабониэль стояла, положив руку на колонну. Ее труд завершался. Навани вынудила себя шагнуть вперед, крепко сжимая кинжал.
– Ты должна бежать, Навани, – сказала Рабониэль в спокойном ритме, ее голос эхом разнесся по комнате. – На моем столе в коридоре лежит копия нашего блокнота, а также твоя антипустосветная пластина. Возьми их и беги.
Навани застыла на месте, стиснув рукоять кинжала так крепко, что ей казалось, она никогда не сможет разжать пальцы.
«Она знает, что я здесь. Она нарочно отослала стражницу. В чем причина?»
– Ты отпускаешь меня?
– Последний узел разрушен, Вайр скоро вернется, чтобы потребовать обещанное вознаграждение. Однако если ты сбежишь сама… что ж, тогда я не нарушу данное ему слово.
– Я не могу бросить Сородича наедине с тобой.
– А как ты поступишь? Сразишься со мной?
Сплавленная повернулась, такая спокойная и собранная. Ее глаза метнулись к кинжалу, затем она тихонько запела в сбивчивом ритме. Она совсем забыла про оружие. Ее самоконтроль не был таким безупречным, каким казался.
– Так вот как ты хочешь завершить наши отношения? – спросила Рабониэль. – Дракой, словно мы какие-нибудь звери в пустыне? Ученые не решают споры обычными клинками. Беги, Навани. Тебе не победить Сплавленную в бою.
В этом она была права.
– Я не могу бросить Сородича, – сказала Навани. – Честь мне этого не позволит.
– В конце концов, мы все дети Вражды. Дети наших Стремлений.
– Ты только что сказала, что мы ученые, – возразила Навани. – Другие могут подчиняться стремлениям, страстям. Мы – нечто большее. И лучшее. – Она глубоко вздохнула, затем повернула кинжал рукоятью наружу. – Я дам тебе это, а потом мы с тобой вернемся в мою комнату и будем ждать вместе. Если Вайр победит Благословенного Бурей, я подчинюсь ему. Если нет, ты оставишь Сородича в покое.
– Глупая игра, – сказала Рабониэль.
– Нет, компромисс. Можем обсудить, пока ждем, и если придем к более совершенному раскладу, тем лучше.
Она протянула кинжал.
– Ладно. – Рабониэль взяла оружие быстрым движением, показывая, что не полностью доверяет Навани.
Ей, конечно, и не следовало.
Древняя вышла в коридор, Навани последовала за ней, отставая на несколько шагов.
– Давай побыстрее покончим с этим, Навани, – проговорила Рабониэль. – Я думаю, что мы вдвоем…
И Сплавленная шагнула прямо в фабриальную ловушку Навани.

106. Сотня диссонирующих ритмов

Им свойственна пестрота, но свои качества они проявляют очень ярко. 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

Каладин вцепился в обмякшее тело Тефта и почувствовал, как все рушится. Непрочный фасад уверенности, который он построил, чтобы позволить себе сражаться. То, как он притворялся, что все в порядке.
Сил приземлилась ему на плечо, обхватила себя руками. Она молчала. Что тут можно было сказать?
Все кончено.
Все просто… закончилось. Что есть жизнь, если он не может защитить людей, которых любит?
Давным-давно он пообещал себе, что попробует в последний раз. Попытается спасти людей из Четвертого моста. И вот все закончилось неудачей.
Тефт был таким энергичным, таким живым. Таким крепким и надежным. Он наконец победил своих собственных монстров, по-настоящему стал собой, поверил в свое Сияние. Он был замечательным, любящим, удивительным человеком.
Он зависел от Каладина. Как Тьен. Как и сотни других. Но Каладин не мог спасти их. Не мог защитить.
Сил захныкала, съеживаясь. Каладину тоже хотелось съежиться. Возможно, если бы он жил так, как хотел его отец, он мог бы всего этого избежать. Он твердил, что сражается ради того, чтобы защитить, но в конечном итоге он никого не защищал, верно? Он просто уничтожал. Убивал.
Каладин Благословенный Бурей не умер. Его никогда не существовало.
Каладин Благословенный Бурей был ложью. С самого начала.
Он оцепенел. Безжизненная тьма была намного хуже боли. Он не мог думать. Ему не хотелось думать. Ничего не хотелось.
На этот раз Адолина не было рядом, чтобы вытащить его, заставить идти дальше. На этот раз Каладин получил именно то, что заслужил.
Ничто. И пустоту.

Навани застыла на месте. Рабониэль, внезапно сраженная невероятной болью от ловушки Навани, рухнула, выронив кинжал. Собравшись с духом, Навани опустилась на четвереньки и бросилась вперед, чтобы схватить его.
Боль была невыносимой. Но Навани испытала эти устройства на себе и знала, на что они способны. Ноги отнялись, и все же она сумела проползти вперед и вонзить кинжал в грудь Рабониэли. Она вложила в удар всю силу, навалилась на оружие, чувствуя запах горелой плоти.
Древняя закричала, корчась, и попыталась вцепиться в Навани. Однако боль сделала свое дело и помешала ей сопротивляться как следует.
– Прости, – процедила Навани сквозь стиснутые зубы. – Мне… очень жаль. Но в следующий раз… постарайся… не быть… такой доверчивой!
Боль вскоре иссякла. Навани установила фабриаль несколько дней назад с маленьким пустотным самосветом для подпитки. Он и не должен был работать слишком долго. Однако она была довольна дальностью действия. Она специально работала над этой функцией.
Навани села, обхватила себя за плечи, пытаясь бороться с фантомными эффектами боли. Наконец она посмотрела на труп Рабониэли.
И обнаружила, что веки Сплавленной дрожат, а глаза не стеклянные и белые, как у ее дочери. Навани отпрянула.
Рабониэль слабо пошевелила руками, затем повернула голову к Навани.
– Как? – спросила та. – Почему ты жива?
– Мало… света… – прохрипела Рабониэль. Она схватилась за нож в груди и вытащила его, охнув. – Больно. Я… я не…
Она закрыла глаза, хотя продолжала дышать.
Навани осторожно двинулась вперед.
– Забери… нашу тетрадь, – сказала Рабониэль. – Ты… должна бежать. Вайр… вернется.
– Ты приказываешь мне бежать после того, как я пыталась тебя убить?
– Не… «пыталась»… – проговорила Сплавленная. – Я… не слышу ритмов… Моя душа… умирает…
Она приоткрыла глаза и уставилась на Навани.
– Ты… славно обвела меня вокруг пальца, Навани. Умно. Мо… молодец.
– Как ты можешь так говорить? – спросила Навани, бросив взгляд на стол и бумаги на нем.
– Проживи… столько, сколько и я… сама сможешь оценить то… что тебя удивит. Иди, Навани. Беги… Война должна… закончиться.
Навани почувствовала тошноту. Ее замысел воплотился в жизнь, но собственное предательство, вопреки ожиданиям, причиняло боль. Тем не менее она подошла к столу и взяла блокнот.
«Мне нужно унести это из башни. Возможно, это даже более важно, чем Сородич. Способ убивать Сплавленных навсегда. Способ…»
Покончить с войной. Если и Сияющие спрены, и Сплавленные способны умирать насовсем, все это может прекратиться.
– Буреотец… – прошептала она. – В этом-то все и дело.
Рабониэль хотела положить конец войне, так или иначе. Блокнот в руках Навани был копией, и королева поняла, что оригинал окажется в Холинаре, переданный командирам армии певцов – вероятно, вместе с вакуумной камерой и металлическими пластинами.
Навани подошла к Рабониэли.
– Ты хотела найти способ покончить с этим, – сказала она. – Тебе все равно, кто победит.
– Мне не все равно, – прошептала Рабониэль. – Я хочу… чтобы победили певцы. Но если победит твоя сторона… это лучше, чем… чем…
– Чем война, продолжающаяся вечно.
Рабониэль кивнула, закрыв глаза:
– Иди, беги. Вайр будет…
Навани подняла глаза, мельком заметив в коридоре размытое пятно, отражающее свет. Что-то толкнуло ее в грудь, и она коротко застонала, а потом нахлынула боль. Резкая и тревожащая.
«Нож», – растерянно подумала она, увидев рукоять метательного ножа, торчащую рядом с правой грудью. От вдоха боль резко усилилась.
Она подняла голову и прижала руку к ране, чувствуя, как вытекает теплая кровь. В дальнем конце коридора медленно шел человек в черной униформе. В его руке появился осколочный клинок. Клинок убийцы.
Моаш вернулся.
А значит, великий маршал Каладин был мертв.

Полностью поглощенный своим горем, он все стоял и стоял на коленях. И все смотрели на него, в том числе Венли. Небесные, мрачная стража, люди, не желающие поверить своим глазам. Казалось, никто не хотел ни говорить, ни даже дышать.
Именно так должна была чувствовать себя Венли, потеряв сестру. Почему она не испытала нормальных эмоций? Ей было грустно, и все же она не была настолько охвачена горем, чтобы уподобиться Благословенному Бурей.
Тимбре успокаивающе пульсировала внутри. Все люди разные. Венли на правильном пути.
Только вот… ее возвращение оказалось бессмысленным. Все кончено. Рядом с ней опустилась Лешви; ноги Небесной коснулись пола, затем она склонила голову.
«Покажи ей, – попросила Тимбре. – Покажи, кто ты есть».
– Что? Сейчас?
«Покажи».
Раскрыть перед всеми, кто она такая? Венли сжалась при этой мысли и настроилась на ритм ужасов.
Один за другим другие Небесные коснулись земли, словно в знак уважения. К врагу.
– Какая чушь, – сказал Преследователь, толкая Лирина в руки Лешви. – Не могу поверить, что мы все просто стоим здесь, как столбы.
Лешви прерывала бдение и запела в ритме злости. Затем, как ни странно, вытащила нож и освободила руки Лирина.
– Я не забыл, как ты пыталась настроить Девятерых против меня. – Преследователь потыкал пальцем в сторону Лешви. – Ты хочешь уничтожить мое наследие.
– Твое наследие мертво, Побежденный.
– Мое наследие нетронуто! – взревел Преследователь, заставив Венли испуганно отшатнуться. – И это полное безумие! Я проявлю себя и продолжу свою традицию!
– Нет! – сказала Лешви, передавая человека с кляпом во рту одному из Небесных.
Она схватила Преследователя, но он оставил оболочку в ее руках и светящейся лентой пересек атриум.
– Нет… – прошептала Венли.
Преследователь появился над Благословенным Бурей. Сплавленный сорвал с руки заостренный кусок панциря, затем, держа его как кинжал, схватил коленопреклоненного человека за плечо.
Каладин Благословенный Бурей поднял голову и испустил вой, в котором, казалось, вибрировала сотня диссонирующих ритмов. Венли настроилась на ритм потерь в ответ.
Преследователь нанес удар ножом, но Благословенный Бурей схватил его за руку и повернулся с неимоверной быстротой. Каким-то образом он оказался позади Преследователя, а затем достал нож, который до сих пор был где-то спрятан. Венли едва могла уследить за его движениями. Благословенный Бурей вонзил нож в шею Преследователя, и тот едва успел выскочить из оболочки.
Он сотворил себе новое тело и снова попытался схватить Благословенного Бурей. Но теперь между ними не было состязания. Каладин двигался как ветер, быстро и плавно; он вонзил кинжал в руку Преследователя, заставив его вопить от боли. Последовал удар ножом в лицо, и Преследователь снова выскочил из тела. На этот раз никто не пел и не кричал, но когда Благословенный Бурей обернулся, Венли увидела его лицо – и сразу же настроилась на ритм ужасов.
Его лицо превратилось в маску мучительной боли, глаза светились, как у Сияющего, но… она могла поклясться, что в них появился желтовато-красный оттенок. Как у… совсем как у…
Преследователь появился рядом с солдатами по периметру у стены.
– Вперед! – крикнул он своим людям. – Атакуйте его! Убейте его, а потом убейте остальных Сияющих! Приказываю сеять хаос и смерть!
Лезиан рванулся вперед. Солдаты последовали за ним, но тут же отпрянули. Они не нашли в себе сил встретиться лицом к лицу с Благословенным Бурей и его новыми глазами, так что Преследователю ничего не оставалось, как вступить в бой самому. Было непонятно, осознаёт ли он, что это последнее тело. Возможно, Сплавленный и впрямь понимал, что на этот раз не сможет сбежать, не поплатившись ошметками репутации.
Благословенный Бурей бросился к нему, и они встретились возле огромного окна, за которым сверкали молнии. Преследователь попытался схватить противника, и Каладин двинулся навстречу смертоносным объятиям – а затем мастерски швырнул их обоих к окну. Каладин прижал Преследователя к стеклу; молния снаружи расплескала свет, и раздался такой удар грома, что вся башня содрогнулась и завибрировала.
В этот момент Каладин что-то сделал с окном. Отступив назад, он оставил Преследователя прикованным к стеклу, обездвиженным и лишенным пустотного света, неспособным извергнуть свою душу. Каладин не нападал. Вместо этого он наклонился и зарядил пол атриума – Венли подумала, что при этом его сила светилась не так ярко, как должна была.
Голову Преследователя потянуло вперед, глаза полезли из орбит. Он застонал, и Венли поняла: Благословенный Бурей заставил землю притягивать череп Сплавленного, в то время как его тело оставалось прикованным к оконному стеклу.
Каладин повернулся и зашагал к наблюдающим Небесным.
Голова Преследователя оторвалась от его тела и с хрустом упала на пол.
– Благословенный бурей, – сказала Лешви, выходя навстречу. – Ты сражался и победил. Твоя потеря сильна, я это знаю, поскольку все смертные…
Каладин оттолкнул ее. Он пришел за Венли, несомненно! Она собралась с духом, однако он прошел мимо, оставив ее трястись от ужаса. Каладин направился к Небесной, которая удерживала его отца. Конечно.
Небесная запаниковала, как и любой другой на ее месте, а потом взмыла в воздух, унося пленника. За ней последовали еще двое Небесных.
Благословенный Бурей посмотрел вверх, а затем взлетел, используя странный фабриаль, который имитировал сплетения.
Венли рухнула на землю, чувствуя себя измученной, хотя ничего не сделала. По крайней мере, казалось, что все кончено.
Но не для солдат из личной армии Преследователя, собравшихся вокруг его трупа. Умер во второй раз, от рук того же самого человека. Его репутация, возможно, лежала в руинах, но он все еще был Сплавленным. А Сплавленные всегда возвращаются.
Солдаты повернулись к лазарету, вспоминая его последние приказы. Они не могли убить Благословенного Бурей.
Но могли прикончить Сияющих.

Каладин соображал с трудом. Он лишь смутно помнил, как убил Преследователя. Он знал, что сделал это, но вспоминать было трудно. Думать было трудно.
Он взмыл вверх, преследуя тварей, похитивших его отца. Он услышал крики Лирина, эхом отдававшиеся сверху, – значит, он вытащил кляп. Каждый звук осуждал Каладина.
На самом деле он не верил, что сможет спасти отца. Как будто Лирин уже был мертв и кричал на Каладина из Преисподней. Каладин сам не знал, зачем он последовал за ним, но ему надо было подняться повыше. Может быть… может, с высоты будет лучше видно…
Сил неслась впереди него, то и дело ныряя в шахты, по которым лифты достигали последних ярусов башни. Она приземлилась на самом верхнем уровне Уритиру. Каладин прибыл, активировав второй противовес в середине полета, затем перемахнул через перила и отключил устройство одним щелчком. Он приземлился лицом к лицу с Небесным, который попытался преградить ему путь.
«Каладин…»
Он бросил этого Небесного умирать, прорвался через верхние покои. Где?
Крыша. Они попытаются выбраться на крышу. Действительно, он нашел еще одного Сплавленного блокирующим лестничный колодец, ведущий наверх, и устройством Навани ударил его в грудь, закрепил – после чего отправил певца в полет, вверх по лестнице и в небо.
«Каладин… я забыла…»
Голос Сил. Она металась вокруг него, но он ее едва слышал.
Каладин выскочил на вершину башни. Буря распространилась вокруг них, почти до самой вершины – мрачный океан черных туч, которые издавали сердитый рокот.
Последняя из Небесных была здесь. Она попятилась, держа отца и выкрикивая что-то неразборчивое.
«Каладин… Я забыла… Слова…»
Он двинулся на Небесную, и она в панике отшвырнула отца. Наружу. В темноту. Каладин на мгновение увидел лицо Лирина, прежде чем тот исчез. В пропасти. Там, где господствовал ураган.
Каладин вскарабкался на край башни и посмотрел вниз. Внезапно он понял, почему поднялся так высоко. Он знал, куда идет. Он и раньше стоял вот так. Давным-давно, под дождем.
На этот раз он прыгнул.

107. Объединяя

Они потерянные существа, но полны решимости – и это удивительно. 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

Навани удалось подняться на ноги, но через несколько шагов – бегом к колонне, подальше от Моаша, – у нее закружилась голова. Каждый вдох усиливал агонию, и она теряла слишком много крови. Она споткнулась и, чтобы не упасть, прижалась к стене, размазывая кровь по изображению спрена в форме кометы.
Она оглянулась. Моаш неотвратимо надвигался. Он не спешил. Он держал изящно изогнутый меч сбоку, оставляя в полу небольшую борозду.
– Светлоглазые, – проговорил Моаш. – Лживоглазые. Негодные правители. Твой сын в конце концов оказался трусом, королева. Плача, он умолял меня сохранить ему жизнь. Уместно, что он умер так же, как и жил.
Она сдержала дыхание, не смея ответить, несмотря на всю ярость, и двинулась дальше по коридору, оставляя за собой кровавый след.
– Сегодня я убил друга, – сказал Моаш, и его ужасный голос стал мягче. – Я думал, это будет больно. Удивительное дело, но я ошибся. Я стал собой. Свободным. Больше никакой боли. Я несу тебе тишину, Навани. Это плата за твои поступки. За твою жизнь. За то, как ты…
Навани рискнула оглянуться, когда он внезапно замолчал. Моаш остановился над телом Рабониэли. Сплавленная одной рукой вцепилась ему в ногу. Он склонил голову набок, явно сбитый с толку.
Рабониэль атаковала, впиваясь когтями в его плоть. Ее ноги не слушались, но она схватила Моаша скрюченными пальцами, рыча, и несколько раз ударила его кинжалом, который оставила Навани.
В ноже не осталось антипустосвета, но он все-таки истощал буресвет Моаша. Рабониэль перевернула полосу на клинке. Моаш, ошарашенный атакой, отвлекся и попытался своим осколочным клинком отбиться от обезумевшей Сплавленной.
«Шевелись!» – подумала Навани. Рабониэль пыталась выиграть ей время.
Но даже прилив сил не помог уйти далеко: боль стала нестерпимой. Она ввалилась в комнату с колонной, отбросив мысли о попытке сбежать в туннели под Уритиру.
Вместо этого она заставила себя подойти к колонне и рухнула на нее.
– Сородич? – прошептала она, чувствуя вкус крови на губах. – Сородич?
Она ожидала услышать хныканье или плач – единственный ответ, который получала последние несколько дней. На этот раз она услышала странный тон, одновременно гармоничный и диссонирующий.
Ритм войны.

Далинар летел, сплетенный Лин Ветробегуньей, направляясь на поиски Вестника Ишара.
Он услышал… рокот. Далекую грозу. Здесь, наверху, было светло, сияло солнце, и не верилось, что где-то царит тьма и бушует ураган. Кто-то затерялся во мгле.
Буреотец появился рядом, плывя в воздухе наравне с Далинаром – редкое явление. Облик спрена был, как всегда, неясным. Он представал как смутная фигура того же размера, что и Далинар, но простирающаяся в бесконечность.
Что-то было не так.
– Что? – спросил Далинар.
«Сын Танаваста вошел в бурю в последний раз, – сказал Буреотец. – Я чувствую его».
– Каладин? – нетерпеливо спросил Далинар. – Он сбежал?
«Нет, все гораздо хуже».
– Покажи мне.

Каладин падал.
Ветер швырял его и хлестал. Он был просто тряпкой. Просто… лохмотьями человека.
«Я забыла Слова, Каладин, – сказала Сил, плача. – Я вижу только темноту».
Когда он падал в бурю, она каким-то образом схватила его за руку.
Он не смог спасти Тефта.
Не смог спасти отца.
Не смог спасти себя.
Он надавил слишком сильно, взвалил мельничный жернов на свою душу, и она расплющилась, стала тонкой, как бумага. Он потерпел неудачу.
Это были единственные слова, которые имели значение. Единственные верные Слова.
– Я недостаточно силен, – прошептал он сердитым ветрам.
Закрыл глаза и разжал хватку, отпуская руку Сил.

Далинар был грозой вокруг Каладина. И в то же время он ею не был. Буреотец не давал Далинару столько контроля, как в прошлый раз, вероятно опасаясь, что Далинар снова захочет надавить на него. Он был прав.
Далинар смотрел, как падает Каладин. Все кончено? Никакого буресвета. Глаза закрыты. Он не сражался. Он не оседлал ветер.
Он сдался.
«Что же нам делать?» – спросил Далинар у Буреотца.
«Мы свидетели. Таков наш долг».
«Мы должны помочь».
«Ему не поможешь, Далинар. Он слишком близко к башне, чтобы использовать свои силы, и ты не можешь его направлять».
Далинар с болью наблюдал, и дождь был его слезами. Должен найтись хоть какой-то способ…
«Мгновение вне времени, – сказал Далинар. – Когда ты наполняешь сферы. Ты можешь остановить время!»
«Сильно замедлить, – уточнил Буреотец, – через Инвеституру и Связь с Духовным миром. Но только ненадолго».
«Сделай это, – сказал Далинар. – Дай ему больше времени».

Когда началась резня, Венли запела в ритме агонии.
Но убивали не Сияющих, пока нет. Горожан. Как только солдаты Преследователя двинулись к беспомощным рыцарям, наблюдавшая за ними толпа сошла с ума. Под предводительством нескольких решительных душ – включая потрепанного человека с одной рукой – люди начали сражаться. Это был полномасштабный бунт.
Бунт безоружных людей против опытных боеформ.
Венли отвернулась, когда начали убивать. Однако человеки не сдавались. Они затопили пространство между боеформами и комнатой с Сияющими, преграждая путь собственными телами.
– Можем ли мы предотвратить это? – спросила Венли у Лешви, которая устроилась рядом с ней после того, как ее оттолкнул Благословенный Бурей.
– Мне понадобится авторитет Рабониэли, чтобы отменить приказ, – ответила та в ритме смущения. – Преследователь имеет законную власть в башне. Я уже послала спросить Рабониэль.
Венли вздрогнула от криков.
– Но Рабониэль сказала, что Сияющих надо сберечь!
– Уже нет. Ночью что-то случилось. Рабониэль нуждалась в Сияющих для опытов, которые собиралась провести, но ей принесли одного из них, и после этого она сказала, что не нуждается в дальнейших проверках. Остальные теперь обуза и будут представлять опасность, если проснутся.
Венли посмотрела на умирающих и отпрянула, когда мимо пробежали несколько боеформ с окровавленными топорами.
– Это… прискорбно, – продолжила Лешви. – Я не пою в ритме радости в таких конфликтах. Но мы поступали так раньше и поступим снова, чтобы отвоевать наш мир.
– Разве мы не можем измениться к лучшему? – взмолилась Венли в ритме разочарования. – Разве не существует какого-нибудь способа?
Лешви посмотрела на нее, склонив голову набок. Венли снова использовала один из неправильных ритмов.
Венли оглядела комнату, где было полным-полно спренов гнева и страха. Некоторые из солдат-певцов не участвовали в избиении. Она заметила Ротана и Малала, солдат Лешви. Они колебались и наблюдали. Лешви подбирала хороших бойцов.
«Покажи ей, – затрепетала Тимбре. – Покажи-покажи-покажи!»
Венли собралась с духом. Затем она втянула буресвет из сфер в кармане и позволила себе начать светиться.
Лешви тут же запела в ритме уничтожения и схватила Венли за лицо мощной хваткой.
– Что? – спросила она. – Что ты наделала?!

Каладин очутился вне времени.
Он встретил здесь Буреотца в ту ужасную ночь, когда его вздернули перед началом бури и когда Сил отчаянно старалась его защитить.
На этот раз он дрейфовал в темноте. Ветер больше его не швырял, и вокруг царили невероятное спокойствие и тишина. Он словно плыл один в океане.
– ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ПРОИЗНОСИШЬ СЛОВА? – спросил Буреотец.
– Я их забыл, – прошептал Каладин.
– ВОВСЕ НЕТ.
– Будут ли они что-нибудь значить, если я их не почувствую, Буреотец? Разве можно произнести Идеал – и солгать?
Тишина. Изобличающее молчание.
– Он хочет заполучить меня, как хотел Моаша, – сказал Каладин. – Если продолжит давить, то преуспеет. Значит, мне пора уйти.
– ЭТО ЛОЖЬ, – сказал Буреотец. – ЭТО ЕГО ПОСЛЕДНЯЯ ЛОЖЬ, СЫН ЧЕСТИ. ЛОЖЬ, КОТОРАЯ ВНУШАЕТ, ЧТО У ТЕБЯ НЕТ ВЫБОРА. ЛОЖЬ О ТОМ, ЧТО БОЛЬШЕ НЕТ НИКАКОГО ПУТЕШЕСТВИЯ, КОТОРОЕ СТОИЛО БЫ ПРЕДПРИНЯТЬ.
Он был прав. Где-то в самой глубине души, куда не достигал самообман, Каладин знал, что это правда.
– А если я слишком устал? – прошептал Каладин. – Если больше нечего отдать? Может, именно поэтому я не могу произнести твои Слова. Это слишком для меня…
– ТЫ СНОВА ОБРЕЧЕШЬ МОЮ ДОЧЬ НА СТРАДАНИЯ?
Каладин поморщился, но правда есть правда. Мог ли он так поступить с Сил?
Он стиснул зубы и начал бороться. Начал пробиваться сквозь ничто. Сквозь неспособность думать. Он сражался с болью, мучениями – все еще невыносимыми – от потери друга.
Он закричал, затрепетал, а затем обмяк.
– Чересчур слаб, – прошептал он.
Ему просто нечего было отдать.

«Этого недостаточно», – сказал Далинар. Он ничего не видел в бесконечной тьме, но чувствовал, что внутри кто-то есть. Два разума. Каладин и его спрен.
Шквал. Им было больно.
«Нужно дать им больше времени», – сказал Далинар.
«Мы не можем, – упрекнул Буреотец. – Уважай его слабость и не дави на меня, Далинар! Ты можешь сломать то, чего не понимаешь, и последствия будут катастрофическими».
«Неужели у тебя нет сострадания? – спросил Далинар. – Неужели у тебя нет сердца?»
«Я – буря, – ответил спрен. – Я выбрал этот путь».
«Тогда выбирай лучше!»
Далинар поискал в темноте, в бесконечности. Он был полон буресвета в месте, где это не имело значения.
В месте, где все было Связано. Месте за пределами Шейдсмара. За пределами времени. Месте, где…
«Что это? – спросил Далинар. – Это тепло».
«Я ничего не чувствую».
Далинар притянул тепло ближе и понял.
«Это место, где ты вызываешь видения, не так ли? В них время иногда двигалось странно».
«Да, – сказал Буреотец. – Но для видения должна быть Связь. У тебя должна быть на то причина. Смысл. Оно не может случиться просто так».
«ХОРОШО», – сказал Далинар, выковывая узы.
«Что ты делаешь?»
«СОЕДИНЯЮ ЕГО, – сказал Далинар. – ОБЪЕДИНЯЮ ЕГО».
«С чем?» – прогрохотал Буреотец.

108. Мгновения

Для столь заблудших созданий они поразительно гениальны. 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

Каладин вздрогнул и в замешательстве открыл глаза. Он находился в маленькой палатке. Что за чудеса?
Он моргнул и сел. Рядом оказался мальчик лет одиннадцати-двенадцати, одетый в старомодную униформу. Кожаная юбка и шапочка? Сам Каладин был одет точно так же.
– Как ты думаешь, Дем? – спросил его мальчик. – Может, сбежим?
Каладин озадаченно оглядел палатку. Затем услышал звуки снаружи. Поле битвы? Да, люди кричат и умирают. Он встал и, моргая, вышел на свет. Склон холма, поросший культяпниками. Это не Расколотые равнины.
«Я знаю это место, – подумал Каладин. – Знамена Амарама. Люди в кожаных доспехах».
Шквал, да ведь он на поле боя своей юности. Усталость взяла свое. У него галлюцинации. Лекарь в нем забеспокоился.
Подошел изможденный молодой командир отряда. Буря свидетельница, он не мог быть старше семнадцати или восемнадцати. Теперь этот человек казался совсем юным, сам Каладин был ненамного старше. Командир спорил с невысоким солдатом.
– Мы не выстоим, – сказал командир. – Это невозможно. Шквал, они готовятся к новому наступлению.
– Приказ ясен, – сказал другой юноша, сам почти подросток. – Светлорд Шелер говорит, что мы должны держаться. Отступать некуда.
– Да пошел он в Преисподнюю, – огрызнулся командир, вытирая потные волосы, окруженные струями спренов изнеможения.
Каладин сразу почувствовал родство с бедолагой. Невыполнимые приказы и нехватка ресурсов? Глядя вдоль неровной линии фронта, Каладин догадался, что этот человек по уши увяз: все вышестоящие офицеры мертвы. Людей едва хватало на три взвода, и половина была ранена.
– Это Амарам виноват, – сказал Каладин. – Играет жизнями недоучек в устаревшем снаряжении, и все для того, чтобы создать себе репутацию и добиться перевода на Расколотые равнины.
Молодой командир хмуро взглянул на Каладина.
– Ты не должен так говорить, малыш. – он снова провел рукой по волосам. – Тебя могут вздернуть, если маршал услышит.
Потом тяжело вздохнул.
– Постройте раненых на этом фланге. Скажите всем, чтобы приготовились держаться. А ты, посыльный, хватай своего друга и берите копья. Гор, поставь их в первом ряду.
– В первом? – спросил другой юноша. – Ты уверен, Варт?
– Надо пользоваться тем, что под рукой… – ответил командир и ушел туда, откуда появился.
«Надо пользоваться тем, что под рукой». 
Все закружилось вокруг Каладина, и он вдруг вспомнил это поле битвы. Он понял, где находится. Он узнал лицо командира. Как же он сразу этого не заметил?
Каладин здесь уже бывал. Мчался сквозь ряды, искал… искал…
Он развернулся и увидел молодого человека – по-настоящему юного, – который приближался к Варту. У него было открытое, доброжелательное лицо и слишком бодрая походка.
– Я пойду с ними, сэр, – сказал Тьен.
– Ладно, ступай.
Тьен взял копье. Он вытащил из палатки второго посыльного и направился к тому месту, где ему было велено стоять.
– Нет, Тьен, – сказал Каладин. – Я не могу на это смотреть. Только не снова.
Тьен подошел, взял Каладина за руку и повел вперед.
– Все в порядке, – сказал он. – Я знаю, что ты боишься. Но здесь мы будем вместе. Трое сильнее одного, верно?
Он поднял копье, и другой мальчик – который плакал – сделал то же самое.
– Тьен, – сказал Каладин. – Зачем ты это сделал? Ты должен был остаться в безопасности.
Тьен повернулся к нему и улыбнулся:
– Они были бы одни. Им нужен был кто-то, кто помог бы почувствовать себя храбрыми.
– Их всех убили. И тебя тоже.
– Ну, значит, хорошо, что кто-то был рядом – им было не так одиноко, когда это случилось.
– Но ты испытал ужас. Я видел твои глаза.
– Конечно. – Тьен посмотрел на него; в тот же миг началась атака и враг двинулся вверх по склону. – Кто бы не испугался? Это не меняет того, что мне нужно было оказаться здесь. Ради них.
Каладин вспомнил, как его ударили ножом на этом поле боя… как он убил человека. А потом его заставили смотреть, как умирает Тьен. Он съежился, ожидая этой смерти, но все потемнело. Лес, палатка, фигуры – все исчезло.
Кроме Тьена.
Каладин упал на колени. Тогда Тьен, бедный маленький Тьен, обнял брата и прижал к себе.
– Все в порядке, – прошептал он. – Я здесь. Чтобы помочь тебе почувствовать себя храбрым.
– Я не тот ребенок, которого ты видишь, – прошептал Каладин.
– Кэл, я знаю, кто ты.
Каладин посмотрел на младшего брата, который каким-то непостижимым образом в этот момент стал взрослым. А Каладин был ребенком, прижавшимся к нему. Держащимся за него. Слезы полились из глаз, и он позволил себе оплакать Тефта.
– Неправильно, – проговорил Каладин. – Я должен обнимать тебя. Защищать тебя.
– И ты это сделал. А я помог тебе. – Тьен крепко прижимал к себе Каладина. – Почему мы сражаемся, Кэл? Почему продолжаем путь?
– Не знаю, – прошептал Каладин. – Я забыл.
– Для того, чтобы мы могли быть рядом друг с другом.
– Они все умирают, Тьен. Все умирают.
– Но ведь это неизбежно – ты понимаешь, Кэл?
– Тогда все не имеет значения, – сказал Каладин. – Все бессмысленно.
– Это неправильный взгляд на вещи. – Тьен крепче прижал его к себе. – Поскольку в конце концов мы все попадем в одно и то же место, мгновения, которые мы провели вместе, – единственное, что имеет значение и смысл. Мгновения, когда мы помогали друг другу.
Каладин задрожал.
– Оглянись вокруг, Кэл, – тихо продолжил Тьен. – Посмотри, как прекрасен мир. Если ты думаешь, что допустить смерть Тефта – это неудача, что все те случаи, когда ты поддерживал его, бессмысленны, тогда неудивительно, что тебе все время больно. А если вспомнить о том, как вам обоим повезло, что вы смогли помочь друг другу, когда были вместе, – ну, расклад выглядит намного лучше, верно?
– Я недостаточно силен, – прошептал Каладин.
– Как по мне, достаточно.
– Я недостаточно хорош.
– И опять я не согласен.
– Меня не было рядом.
Тьен улыбнулся:
– Ты рядом сейчас, Кэл. Со мной – и со всеми.
– А… – сказал Каладин со слезами на щеках, – если я снова потерплю неудачу?
– Этого не случится до той поры, пока ты не забудешь главное. – Тьен крепко обнял Каладина. Тот положил голову на грудь брата, вытирая слезы тканью рубашки. – Тефт верит в тебя. Враг думает, что победил. Но я хочу увидеть его лицо, когда он поймет правду. Это же будет восхитительно!
Каладин невольно улыбнулся.
– Если он нас убьет, – сказал Тьен, – то просто высадит там, куда мы все равно собирались. Мы не должны торопить события, и это печально. Но, видишь ли, Каладин, он не в силах отнять наши совместные мгновения – нашу Связь. И это действительно важно.
Каладин закрыл глаза, позволяя себе насладиться этим самым мгновением.
– Это правда? – наконец спросил он. – Ты настоящий? Не сотворенный Буреотцом, Шутом или кем-то еще?
Тьен улыбнулся и вложил что-то в руку Каладина. Маленькую деревянную лошадку.
– Попробуй не потерять его на этот раз, Кэл. Я очень старался.
Затем Каладин внезапно упал, и деревянный конь в его руке исчез.
Вокруг простиралась бескрайняя тьма.
– Сил? – позвал он.
Огонек заметался рядом, но это была не она.
– Сил!!!
Еще один огонек. И еще один.
И снова не она. А вон там – да! Он потянулся в темноту и схватил ее за руку, притягивая к себе. Сил прижалась к нему; в этом месте она была физически плотной и того же роста, что он сам.
Она проговорила, дрожа:
– Я забыла Слова. Я должна помочь тебе, но не могу. Я…
– Ты помогаешь, – сказал Каладин, – тем, что ты рядом.
Он зажмурился и встретил бурю; они прорвались через паузу между мгновениями и вернулись в реальный мир.
– Кроме того, – прошептал он, – я знаю Слова.
«Скажи их», – прошептал Тьен.
– Я всегда знал эти Слова.
«Скажи их, парень! Давай!»
– Я принимаю это, Буреотец! Я признаю, что найдутся те, кого я не смогу защитить!
Буря зарокотала, и Каладин почувствовал, как его омывает теплом и заполняет светом. Он услышал, как ахнула Сил.
– СЛОВА ПРИНЯТЫ, – произнес знакомый голос, но говорил не Буреотец.
– Мы не смогли спасти Тефта, Сил, – прошептал Каладин. – Мы не смогли спасти Тьена. Но мы можем спасти моего отца.
А когда он открыл глаза, небо взорвалось тысячью чистых огней.

109. Эмульгатор

Для тех, чья совесть так запятнана, они необъяснимо блистательны. 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

Лешви упала на колени перед Венли – не взлетела, не повисла над полом. Упала на колени! Венли тоже опустилась на колени, а Лешви все еще держала ее лицо – но хватка смягчилась.
Прохладный, красивый свет хлынул в окно позади. Как застывшая молния, ярче любой сферы. Сияющий, как солнце.
– Что ты наделала, Венли? – спросила Лешви. – Что ты наделала?!
– Я… я поклялась, – произнесла Первый Идеал Сияющих. – Мне очень жаль.
– Жаль… – повторила Лешви. Спрены радости вспыхнули вокруг нее, прекрасные, как синяя буря. – Жаль?! Венли, они вернулись к нам! Они простили нас!
«Что?..»
– Пожалуйста, – попросила Лешви в ритме тоски, – спроси своего спрена, знает ли он о спрене чести по имени Риа? Когда-то она была моей подругой. Драгоценной для меня.
У Лешви… были друзья? Среди спренов?!
Шквал. Лешви родилась до войны, когда человеки и певцы были союзниками. Честь был богом Певцов Зари.
Тимбре затрепетала.
– Она… не знает Риа, – сказала Венли. – Но она мало с кем знакома из спренов чести. Она… сомневается, что кто-то из древних пережил предательство человеков.
Лешви кивнула, тихонько напевая… один из старых ритмов.
– Моя подруга-спрен, – сказала Венли. – У нее… есть друзья, которые, возможно, захотят попробовать еще раз. С нами.
– Моя душа слишком долго принадлежала кому-то другому, – сказала Лешви.
Венли бросила взгляд в сторону сражающихся. Внезапный свет не остановил их. Он даже сделал атаки солдат Преследователя более решительными. Казалось, они наслаждались обществом спренов гнева и боли. Некоторые из людей отняли у врагов оружие, но большинство сражались голыми руками, отчаянно пытаясь защитить Сияющих.
– Я не знаю, что делать, – прошептала Венли. – Я продолжаю колебаться между двумя мирами. Я слишком слаба, госпожа.
Лешви поднялась в воздух и обнажила меч:
– Все в порядке, Голос. Я знаю ответ.
Она влетела прямо в бой и начала оттаскивать солдат, приказывая им остановиться. Когда они не послушались, Лешви начала наносить удары. И через несколько секунд ее войско присоединилось к ней: певцы начали сражаться с певцами.

– Сородич, – прошептала Навани, цепляясь за колонну. – Что происходит? Почему ты звучишь в этом ритме?
«Навани? – раздался голос, очень тихий и нежный, как дыхание младенца. – Я слышу этот ритм. Я слышу его во тьме. Почему?»
– Откуда он идет?
«Вот отсюда».
Навани получила образ, видение, которое наложилось на ее чувства. Место в башне… атриум, темный от… бури снаружи? Здесь, в подвале, она не понимала, что происходит.
Битва. Люди сражались, боролись, умирали. Навани прищурилась, рассматривая это видение. Ее боль стихала, хотя внутренний голос подсказывал, что это плохой знак. Но она видела… Сплавленную, летящую в футе от земли, в бою рядом с кем-то, наполненным пустосветом. Царственная? И с ними были люди, сражались на той же стороне. Бок о бок.
– Что они делают? – спросила Навани.
«Сражаются с другими певцами. Кажется. Здесь так темно. Почему они воюют?»
– Что находится в той комнате, которую они защищают? – прошептала Навани.
«Именно туда поместили павших Сияющих».
– Эмульгатор, – прошептала Навани.
«Что?»
– Общая цель. Люди и певцы. Честь и Ненависть. Они сражаются, чтобы защитить беспомощных.
Видение исчезло, но Навани успела заметить Рлайна – певца, работавшего с Четвертым мостом.
– Он там, – сказала Навани и тут же закашлялась. Каждая судорога заставляла боль вспыхивать снова. – Сородич, он там!
«Слишком далеко, – прошептал спрен. – Слишком поздно…»
Снаружи, в коридоре, Моаш рубанул Рабониэль по левой руке, и та упала, безвольная. Она вцепилась в него здоровой рукой, шипя, но кинжал выпал из обмякших пальцев.
– Возьми меня, – прошептала Навани. – Свяжись со мной.
«Нет», – ответил Сородич слабым голосом.
– Почему?
«Ты недостойна этого, Навани».

Рлайн услышал крики задолго до того, как они достигли атриума. Охранники настроились на ритм волнения и поторопили их с Даббидом, хотя Рлайн сохранял оптимизм. Причиной шума должна быть схватка Каладина с Преследователем.
Поэтому Рлайн испытал сильное потрясение, когда они вошли в атриум и обнаружили там полномасштабную гражданскую войну. Певцы сражались против певцов, и группа людей поддерживала одну из сторон.
Стражники убежали – возможно, искать вышестоящего офицера и разбираться в этой неразберихе, – бросив Рлайна и Даббида. Но схватка быстро закончилась, и победила та сторона, где сражались люди. Немногие из певцов хотели биться со Сплавленными, и поэтому отряды бежали, оставляя мертвых позади.
– Что?.. – тихо спросил Даббид, пока они вдвоем задержались в одном из боковых коридоров, где толпились горожане – достаточно храбрые, чтобы наблюдать, но недостаточно опытные, чтобы присоединиться.
Рлайн быстро оценил ситуацию, затем настроился на ритм надежды. Пятеро Небесных – и около двадцати Царственных под их командованием – обратились против солдат Преследователя. Другие Небесные, похоже, отказались вмешиваться и отступили выше в атриум.
Лешви парила над победившей стороной, держа меч, покрытый оранжевой кровью. Казалось, она командовала.
Множество людей – человеков и певцов – лежали и истекали кровью. Это было настоящее побоище.
– Им нужны полевые лекари, – сказал Рлайн. – Ну, пошли.
Они с Даббидом вбежали в атриум и начали быструю сортировку раненых – как их учил Каладин. Люди принялись помогать, и через несколько минут Рлайн добился, чтобы они перевязывали раны и певцам, и человекам, независимо от того, на чьей стороне те сражались.
К счастью, у Лирина в лазарете имелись припасы; сходив за ними, Даббид привел Хесину, которая, казалось, была потрясена сражением. Лишь через несколько минут Рлайн получил объяснение. Лирина похитили? Каладин бросился в погоню?
Рлайн настроился на ритм потерь. Неудивительно, что Хесина выглядела так, словно пережила бурю. Тем не менее она, похоже, жаждала чем-то заняться и взяла на себя руководство сортировкой раненых.
Это позволило Рлайну отойти на минутку и вытереть руки. Некоторые люди, видевшие все события, давали ему разрозненные объяснения. Преследователь приказал убить беспомощных Сияющих, и человеки с певцами оказали сопротивление его армии. Но не успел Рлайн потребовать ответа от Венли, к нему подошли несколько потрепанных человеков. Он узнал: те самые, с которыми Каладин проводил беседы, помогая им справиться с травмой. Бедные кремлецы были вынуждены снова взяться за оружие.
– Да? – спросил Рлайн.
Они подвели его к телу с выгоревшими глазами, бережно уложенному у стены.
Тефт.
Рлайн упал на колени, за ним последовал Даббид, испустив тихий всхлип. Вокруг толпились спрены боли. Оба склонили головы. Рлайн запел Песню Павших, песню погибшего героя. Похоже, их план тоже не удался.
– Крадунья? – спросил он.
– Она в лазарете, – прошептал Даббид. – Без сознания. Ноги мертвы от клинка. Похоже, кто-то сильно ударил ее по голове. Она… истекает кровью. Я попытался дать ей буресвет. Ничего не произошло.
Рлайн настроился на скорбь. Крадунья могла исцелять других, но, как в случае с Каладином и Тефтом, ее внутреннее исцеление не работало. Вот тебе и пробуждение Сияющих. Он склонил голову перед Тефтом и оставил его на прежнем месте. Пусть мертвые спокойно спят. Таков их путь, и он хотел бы устроить этому человеку достойные небесные похороны. Тефт был хорошим. Одним из лучших.
Внимание Рлайна привлекло что-то за спиной. Человеки и певцы уже ссорились.
– Вы должны покориться, – говорила Лешви, нависая над ними в обычной властной манере. – Я объясню Рабониэли, что эти солдаты были неуправляемы и не подчинялись моим приказам.
– И ты думаешь, она позволит нам выйти сухими из воды? – крикнула одна из человеческих женщин. – Нам нужно убираться отсюда прямо сейчас.
– Если я отпущу вас, то покажется, что я бунтую. Мы можем все исправить, если вы покоритесь.
– А ты не бунтуешь? – спросил один из мужчин. – Что же это было?
– Мы больше никому из вас не покоримся! – рявкнул другой. – Никогда!
Крики с обеих сторон поднялись, когда певцы приказали людям не спорить со Сплавленной. Рлайн перевел взгляд с одной группы на другую, затем настроился на решительность и стер грим со своей татуировки и устремился к спорящим. Полевая медицина – не единственное, чему он научился, пока был членом Четвертого моста.
– Слушайте! – крикнул он в ритме доверия. – Слушайте все!
Удивительно, но они замолчали. Рлайн как мог подражал Тефту, когда повернулся к человекам.
– Вы все меня знаете. Я из Четвертого моста. Я знаю, что я вам не нравлюсь, но готовы ли вы мне доверять?
Люди заворчали, но большинство кивнули, побуждаемые Норилом. Рлайн повернулся к певцам.
– А вы, – рявкнул он в ритме уверенности, – точно совершили измену. Вы действовали вопреки желаниям Вражды, и он вам отомстит. Вы все равно что мертвы – и поскольку вы Сплавленные, вас ждет целая вечность пыток. К счастью, у вас есть двое, способные указать путь, – два слушателя из народа, который вырвался из-под его власти. Так что если хотите выжить, слушайте меня.
Лешви сложила руки на груди. Но потом пробормотала:
– Ладно.
Другие Небесные, казалось, были готовы последовать ее примеру.
Подбежала Венли, окутанная темно-фиолетовым сиянием пустосвета. Куда сильнее, чем это полагалось обычной Царственной. На самом деле она светилась сильнее, чем Сплавленная.
– А ты? – рявкнул Рлайн.
– Я Сияющая, – ответила она в ритме утешения. – Ну, что-то вроде. Я могу питать свои способности пустосветом, поэтому в башне они действуют.
– Ясное дело… – проворчал Рлайн. – Дыхание Келека! Я жду столько лет, и первой из всех спрена хватаешь именно ты.
Хм, наверное, слишком по-тефтовски прозвучало.
– Теперь понятно, как ты вытащила Крадунью. Нам надо продолжать. Вражда не потерпит восстания среди своих. Так что вы, певцы, пойдете с нами. Мы захватим Сияющих и вынесем их на плато, откуда через Врата выберемся на Расколотые равнины.
– Мы окажемся во власти людей, – сказала Лешви.
– Я вас отпущу, – пообещал Рлайн. – Но только после того, как мы все будем в безопасности. Понятно? Собирайте раненых, хватайте Сияющих, и пошли. Прежде чем Рабониэль узнает о мятеже, все вовлеченные стороны – человеки и певцы – должны покинуть башню. Вперед!
Они начали действовать, веря, что он знает, что говорит. Но это… было не совсем так. Рлайн понимал, что переноска группы людей без сознания – дело непростое, а снаружи продолжалась Великая буря.
– Рлайн, – в ритме благоговения сказала Венли. – Ты отдавал приказы Сплавленной!
Он пожал плечами:
– Весь фокус в том, чтобы вести себя по-командирски.
– Нет, это еще не все. Как тебе удалось?
– У меня были хорошие учителя, – сказал Рлайн, хотя сам был немного удивлен.
Он был шпионом, привыкшим оставаться в стороне, позволяя другим руководить, в то время как сам наблюдал. Но сегодня больше никого не было. И будучи отвергнутым обеими сторонами, он считал себя чужаком – следовательно, настолько близким к нейтральной стороне, насколько это возможно в этом конфликте.
Все работали сообща, чтобы переместить бессознательных Сияющих и раненых. Даже Лешви и пятеро других Небесных несли по раненому солдату. Рлайн все это время проверял балконы наверху. Десятки Небесных, которые не присоединились к битве, исчезли. Несомненно, понесли весть Рабониэли. Или собирали свои личные войска, чтобы остановить мятеж.
Как только все собрались, Рлайн махнул им, чтобы они следовали за ним, и начал свой поход. Венли поспешила к нему.
– Как мы будем работать с Вратами? – прошептала она.
– Я знаю механизм. Полагаю, мы можем использовать твой клинок, чтобы выяснить детали.
Венли поспешила за ним, когда они вошли в коридор.
– Мой клинок?!
– Ты сказала мне, что вскрыла стену ее камеры осколочным клинком. Я удивлялся, почему они разрешили тебе взять его вместо того, чтобы отдать Сплавленному, но теперь все понятно. Твой клинок – живой Сияющий меч, который может открыть Врата. Полагаю, пустосвет позволяет тебе призывать его?
Венли запела в ритме тревоги:
– У меня нет клинка, Рлайн.
– Но…
– Я солгала! Я вытащила ее при помощи своих собственных сил. Тимбре говорит, что до получения клинка мне еще очень далеко!
Преисподняя.
– Мы что-нибудь придумаем, – сказал он. – Прямо сейчас нам нужно поспешить.

110. Возрождение

Они сияют. 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

Черная буря.
Черный ветер.
Черный дождь.
Черноту пронзает свет, словно копье.
Каладин Благословенный Бурей.
Возрожденный.
Сопровождаемый ураганом из тысячи веселых спренов ветра, он разорвал тьму в клочья.
– Вперед! Найдите его!
Казалось, Каладин падал несколько часов, но на самом деле он провел бо́льшую часть этого времени между мгновениями. Прошло лишь несколько секунд, и отец все еще был где-то внизу.
Все еще живой.
Каладин указал рукой вниз, приготовился, и сотни спренов ветра столкнулись с бурей, заставили ее раздвинуться, сотворив открытый путь. Туннель из света, ведущий к одинокой фигуре, кувыркающейся вдалеке.
«Все еще живой!»
Сплетения Каладина соединились друг с другом, и Сил со смехом заметалась вокруг него. Буря свидетельница, он скучал по ее смеху. Вытянув руку, Каладин увидел, как в нее врезался спрен ветра и вспыхнул, очертив его кисть светящейся прозрачной перчаткой.
Дюжина других врезалась в него, радостная, ликующая. Линии света вспыхнули одна за другой, когда спрены трансформировались – перешли в Физическую реальность и выбрали Связь.
Каладин смотрел, как крошечная кувыркающаяся фигурка все приближается. До земли осталось немного. Рассекая бурю, они пролетели мимо башни и еще сотни футов ниже ее основания.
Земля поднялась навстречу.
Почти. Почти! Каладин протянул руку и…

Ты недостойна этого, Навани. 
Эти слова эхом отозвались в душе Навани, и на мгновение она забыла о Моаше. Она забыла про башню. Она оказалась где-то в другом месте.
Недостаточно хороша.
Не ученый.
Не творец.
«У тебя нет собственной славы, достижений или способностей. Все, что отличает тебя от остальных, пришло от кого-то другого». 
– Это ложь, – прошептала она.
И это на самом деле была ложь.
На самом деле!
Навани прижала руку к колонне.
– Возьми меня своим узокователем. Я достойна этого, Сородич. Я говорю Слова. Жизнь прежде смерти…
«Нет, – очень тихо ответил спрен. – Мы… слишком разные… Из-за тебя спрены утратили свободу».
– Разве бывают напарники лучше, чем те, у которых разные устремления? Сила прежде слабости. Мы можем пойти на компромисс. Разве не в этом суть создания уз? Объединения?!
Моаш пнул тело Рабониэли, и оно отлетело к стене, безвольное, как кукла.
– Мы можем найти решения! – сказала Навани, кровь капала с ее губ. – Вместе.
«Ты… просто хочешь… выжить».
– А ты разве нет?
Голос Сородича стал слишком тихим, чтобы его можно было расслышать. Моаш из коридора обратил взгляд в сторону Навани.
Она закрыла глаза и попыталась спеть. Она попыталась найти тон буресвета, чистый и живой. Но она запнулась. Навани не могла слышать этот тон, не сейчас. Все рушилось, жизнь покидала ее тело…
Вместо этого она поймала себя на том, что напевает совсем другой тон. Тот самый, который всегда напевала Рабониэль, с его хаотичным ритмом. Да, так близко к смерти, Навани могла слышать только это. Его тон. Вражда хотел ее заполучить.
Сородич захныкал.
И Навани вывернула тон наизнанку.
Все, что потребовалось, – это Намерение. Вражда дал ей песню, но она ее преобразила и ответила ему. Она запела песню антипустосвета, прижимая руку к колонне.
«Навани! – сказал Сородич, и голос его окреп. – Темнота отступает. Что ты делаешь?»
– Я… создала это для тебя… Я пыталась…
«Навани? – сказал Сородич. – Навани, этого недостаточно. Песня звучит недостаточно громко. Хотя, похоже, этому человеку больно. Он застыл на месте. Навани?»
Ее голос дрогнул. Окровавленная рука соскользнула, оставляя след на колонне.
«Я слышу голос матери, – сказал Сородич. – Но не мой тон. Я думаю, это потому, что мой отец умер».
– Честь… – прошептала Навани. – Честь не… умер. Он живет в сердцах… своих детей…
«Так ли это? Правда?»
Это была мольба, а не вызов.
Так ли это? Навани обратилась вглубь себя. Было ли то, что она делала, честным? Создание фабриалей? Заточение спренов? Неужели она действительно могла такое утверждать? Тон Вражды звенел у нее в ушах, хотя она перестала напевать его противоположную версию.
А потом внезапно зазвучала чистая песня. Поднялась изнутри. Упорядоченная, мощная. Неужели Навани причинила вред, сама того не сознавая? Возможно. Неужели она ошибалась? Конечно. Но она пыталась помочь. Таков был ее путь. Путь открытий, познания и преображения мира к лучшему.
Песня Чести прорвалась наружу, и Навани запела. Колонна начала вибрировать, когда Сородич запел песню Культивации. Чистый звук жизнесвета. Звук начал смещаться, и Навани модулировала свой тон, постепенно приближая его к…
Два звука сошлись, рождая гармонию. Безграничная энергия Культивации, постоянно растущая и изменяющаяся, и спокойная твердость Чести – организованная, структурированная. Они звенели сообща. Структура и природа. Способность познавать и способность удивляться. Они соединились.
Это была песнь самой науки.
«Вот она, – прошептал Сородич в такт Ритму Башни. – Моя песня».
– Наш эмульгатор, – прошептала Навани в унисон.
«Взаимопонимание, – сказал Сородич. – Между людьми и спренами. Вот… вот для чего меня сотворили так давно…»
Грубая рука схватила Навани, развернула и прижала к колонне. Моаш поднял клинок.
«Навани, – сказал Сородич. – Я принимаю твои Слова».
Сила затопила Навани. Влилась в нее – и боль сгинула, как вода на плите. Вместе она и Сородич создали свет. Энергия хлынула через нее таким мощным потоком, что она почувствовала, как тот вырывается из ее глаз и рта, когда посмотрела на Моаша и произнесла:
– Путь прежде цели, ублюдок.

Лирин повис, зажмурившись и дрожа. Он помнил падение и ужасную бурю. Тьму.
Все исчезло. Что-то потянуло его за руку – достаточно осторожно, чтобы не выдернуть ее из сустава, но достаточно резко, чтобы стало больно.
Он неподвижен. Во время бури. Неужели это и есть смерть?
Он открыл глаза, посмотрел вверх – и увидел столб сияющего света, тянущийся на сотни футов, сдерживающий бурю. Спрены ветра? Их тысячи…
Лирин свисал, схваченный затянутым в перчатку кулаком осколочника в сверкающей броне. Доспех, который казался живым, светился ярко-синим вдоль швов, а на груди красовались глифы Четвертого моста.
Летающий осколочник. Шквал. Это же он!
Каладин подтвердил догадку, развернув их правым боком кверху и подняв Лирина, чтобы крепко сжать его в объятиях. Странное дело, но, прикоснувшись к броне, лекарь ее не почувствовал. Доспех стал совершенно прозрачным и едва видимым – всего лишь слабым контуром вокруг Каладина.
– Прости, отец.
– Простить? За… за что?
– Я раньше думал, что путь может оказаться правильным, – сказал Каладин. – А я не прав. Но теперь выходит, что все не так просто. Кажется, мы оба правы. Просто каждый на свой лад.
– Я, возможно, смогу это принять, – ответил Лирин.
Каладин выпрямился, продолжая прижимать отца к себе; они болтались всего-то в двадцати футах над скалами. Шквал. Так приблизились…
– Едва успел, сынок?
– Лекарь должен действовать своевременно и точно.
– И это, по-твоему, своевременно?
– Ну, ты же ненавидишь, когда люди тратят время впустую, – усмехнулся Каладин.
Затем он сделал паузу, отпустив Лирина одной рукой – что несколько сбивало с толку, потому что лекарь продолжил парить сам по себе. Каладин коснулся отцовского лба пальцами, и он ясно ощутил их живое прикосновение сквозь перчатку.
– Что это?
Лирин с некоторым смущением вспомнил, что в конце концов позволил этому однорукому дураку Норилу нарисовать на своем лбу глиф «шаш».
– Я подумал, – проговорил Лирин, – что если целая башня собирается продемонстрировать веру в моего сына, я мог бы попытаться сделать то же самое. Прости меня, сынок. За все, что я натворил.
Он протянул руку и откинул волосы Каладина, чтобы увидеть клеймо.
Но едва он это сделал, оказалось, что струпья отслаиваются и сыплются на камни внизу, как раковина, отслужившая свое. Под ними осталась чистая, гладкая кожа.
Каладин потрясенно поднял руку. Потыкал пальцем кожу на лбу, не доверяя ощущениям. Потом расхохотался и еще крепче обнял Лирина.
– Осторожнее, сынок, – предупредил лекарь. – Я не Сияющий. Мы, смертные, ломаемся.
– Сияющие тоже ломаются, – прошептал Каладин. – Но потом, к счастью, мы заполняем трещины чем-то более крепким. Вперед. Мы должны защитить людей в башне. Каждый на свой лад.

111. Не скованный обетами

И поэтому недавние события никоим образом меня не рассердили. 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

Далинар вернулся из видения Буреотца и обнаружил, что все еще летит с ветробегунами – в маске, укутанный в несколько слоев защитной одежды.
Считаные минуты назад он был ветром, а теперь чувствовал себя неуклюжим и медлительным. Но все равно упивался тем, что слышал и чувствовал. Тем, что сказал.
«Слова приняты». 
Что бы ни происходило в Уритиру, Каладин встретит это во всеоружии. Если будет на то воля высших сил, этого окажется достаточно, и ветробегун сумеет добраться до Навани. Сейчас Далинар должен сосредоточиться на текущей задаче.
Он жаждал ускориться, но, конечно, от его желаний ничего не зависело. Он не мог контролировать это подобие полета; в нем Черный Шип был всего лишь стрелой, которая двигалась благодаря чужой силе – и ее обдували ревнивые ветра, возмущенные вторжением.
В глубине души он признавал, что это ребяческое недовольство. Он же летит! Преодолевает сотню миль меньше чем за полчаса. Его нынешнее путешествие было чудом, невероятным достижением. Но на краткий миг ему удалось испытать кое-что получше.
По крайней мере, полет почти завершился. Они преодолели относительно короткий отрезок от поля битвы в Эмуле до границы Тукара, где был замечен лагерь Ишара. Основная масса армий бога-жреца переместилась во время кампании коалиции, укрепляя позиции на случай, если певцы или армия Далинара попытаются продвинуться в Тукар.
Когда отряд Далинара достиг побережья, они обнаружили несколько обезлюдевших лагерей, выделяющихся благодаря крупным оспинам от костров на каменной земле. Местность облысела – деревья вырубили на дрова, в холмах подчистили все съедобное. Здесь, на Западе, растительность была гораздо богаче, и армия могла самостоятельно добывать себе пропитание и охотиться, чтобы выжить. В Ничейных холмах такое было невозможно.
По команде Сигзила их отряд из пяти ветробегунов, Далинара и Сзета замедлил полет и завис над землей. Под ними виднелся большой шатер Ишара, у входа в который выстроилось около сотни солдат. Одежда у бойцов была почти одинаковая: доспехи из свиной кожи и закаленные кирасы, выкрашенные в темно-синий цвет – не холинский оттенок, а ближе к черному. Не настоящая униформа, но хоть что-то похожее. Учитывая отсутствие у них духозаклинателей и преобладание в этом районе пастухов, снаряжение выглядело логично. Они были вооружены в основном копьями, хотя попадались и стальные мечи.
– Они готовы к встрече с нами, – сказал ветробегун-азирец, который удерживал Далинара в воздухе, чтобы его не унесло ветром. – Светлорд, мне это не нравится.
– Мы все Сияющие, – сказал Далинар, – с большим количеством самосветов и узокователем, способным обновить сферы. Мы готовы, как никто другой, к тому, что может случиться внизу.
Командир роты взглянул на Сзета, который на самом деле летел благодаря собственным способностям и буресвету. Далинар, естественно, посвятил Сигзила в тайну – он не оставил бы офицера в неведении о возможностях отряда.
– Позвольте мне, по крайней мере, сначала послать кого-нибудь другого, – сказал Сигзил. – Поговорить, узнать, чего они хотят.
Далинар перевел дух и кивнул. Он был нетерпелив, но нельзя воспитать хороших офицеров, игнорируя их обоснованные предложения.
– Это было бы мудро.
Сигзил посовещался со своими ветробегунами, затем устремился к земле. Очевидно, под «кем-то другим» он имел в виду себя. Сигзил приземлился, и его встретил сам Ишар, вышедший из шатра. Далинар сразу же узнал Вестника. Между ними существовала Связь.
Солдаты вокруг шатра не атаковали Сигзила. Беседуя с Шалаш последние несколько дней, Далинар многое узнал о старом Вестнике. До сих пор он представлял себе Иши мудрым, осторожным и вдумчивым. По правде говоря, Далинар втайне считал его похожим на Нохадона, автора «Пути королей».
Шалаш развеяла заблуждения. По ее словам, Ишар был уверенным в себе, энергичным. Деятельным, похожим скорее на боевого командира, чем на старого мудреца. Это ведь он открыл способ путешествовать между мирами и привел человечество на Рошар.
Шалаш не упоминала, чтобы он был хитрым. Ишар, смелый мыслитель, мог увлечь людей своими как будто безумными идеями, которые в итоге оправдывались. Но уловки ему были несвойственны. По крайней мере, так считала Шалаш. Она предупредила, что все могло измениться за тысячелетия, раз уж причуды других Вестников становились все более заметными.
Далинара не удивило, что Сигзил смог поговорить с этим человеком, а затем благополучно взлететь обратно. Ишар, похоже, не из тех, кто планирует засаду.
– Сэр, – сказал Сигзил, подплывая к Далинару. – Я… не думаю, что он в здравом уме, что бы там ни говорила Шалаш.
– Этого и следовало ожидать. Что он сказал?
– Назвался Всемогущим. Богом, рожденным заново после того, как был расщеплен. Он говорит, что ждет, когда придет защитник Вражды и сразится с ним в преддверии конца света. Я думаю, он имеет в виду вас, сэр.
Леденящие душу слова…
– Но он согласен поговорить?
– Да, сэр. Хотя должен предупредить, что мне не нравится вся эта ситуация.
– Понятно. Веди нас вниз.
Сигзил отдал приказ, они спустились на землю и приземлились в центре кольца солдат. Несколько ветробегунов призвали осколочные клинки; остальные, еще не принадлежащие к Третьему Идеалу, несли копья. Они окружили Далинара кольцом, но он похлопал Сигзила по плечу и заставил их расступиться.
Он направился к Ишару, Сзет следовал за ним с одной стороны, Сигзил – с другой. Далинар не ожидал, что старый Вестник окажется с виду таким сильным. Далинар привык к немощи старцев вроде Таравангиана, но человек перед ним был воином. Хотя Вестник был одет в мантию и носил бороду ревнителя, его предплечья и поза ясно указывали на то, что он привык держать оружие.
– Защитник Вражды, – произнес Ишар по-азирски громким, звучным голосом. – Я долго ждал тебя.
– Я не защитник Вражды, – сказал Далинар. – Я хочу быть твоим союзником в противостоянии с ним.
– На ложь я не поддамся. Я – Тезим, первый из людей, аспект Всемогущего. Я готовлюсь к концу миров. Я не должен был игнорировать твои предыдущие послания; теперь я вижу, кто ты. Кем ты должен быть. Только прихвостень моего врага мог захватить Уритиру, мой святой престол.
– Ишар, – тихо произнес Далинар. – Я знаю, кто ты.
– Я стал другим. Я теперь Вестник Вестников, единственный носитель Клятвенного договора. Я превзошел себя прежнего и превзойду себя нынешнего. Я впитаю твою силу, Вражда, и стану богом среди богов, возрожденным Адональсиумом.
Далинар осторожно шагнул вперед, жестом приказав спутникам оставаться на месте.
– Я говорил с Эш, – спокойно сказал он. – Она просила передать тебе, что Тальн вернулся. Он ранен – и для его исцеления ей необходима твоя помощь.
– Тальн… – отрешенно повторил Ишар. – Наш грех. Носитель наших мук…
– Йезриен мертв, Ишар, – продолжил Далинар. – По-настоящему мертв. Ты это почувствовал. Эш почувствовала. Он был заточен в камень, но после этого его душа исчезла. Это ее отец, Ишар. Она потеряла отца. Ей нужен твой совет. Безумие Тальна пугает ее. Ты ей нужен.
– Я приготовился к твоей лжи, защитник Вражды, – заявил Ишар. – Я и не предполагал, что она окажется такой… похожей на правду. И все-таки ты уже сделал слишком много, чтобы доказать, кто ты такой. Захватил мой священный город. Призвал злую бурю. Послал своих приспешников мучить мой народ. Ты извратил спренов и переманил на свою сторону, так что у тебя появились фальшивые Сияющие, но я раскрыл твои секреты. – Он поднял руки, словно призывая клинок. – Пришло время конца. Давай начнем битву.
Из тумана в его руках появилось оружие. Извилистый осколочный клинок, покрытый глифами, которые Далинар не узнал, хотя сам клинок был смутно знаком. Видел ли он его раньше?
Сзет громко зашипел.
– Этот клинок, – сказал он. – Клинок Чести узокователя. Меч моего отца! Где ты его взял? Что ты сделал с моим отцом?
Ишар шагнул вперед и замахнулся на Далинара.

Некоторые люди покинули отряд мятежников Рлайна и вернулись в свои комнаты, надеясь, что их не узнали, но большинство остались. Их число даже возрастало по мере того, как многие участники сопротивления забирали свои семьи. Рлайну пришлось отпустить их сходить за близкими. Как же он мог поступить иначе? Бросить их на поживу Преследователю, который, как известно, метил в родственников тех, на кого охотился?
На это тратилось драгоценное время. Их также задерживала необходимость нести как раненых, так и бесчувственных Сияющих. Рлайн делал все, что мог, чтобы удержать основную группу в движении; он вел их через Отломок, избегая центрального коридора, где они были бы слишком беззащитны перед Небесными.
Однако он обнаружил, что настраивается на ритм отчаяния. За ними следили – кремлец со спреном пустоты внутри полз по стене. Отряд Рлайна не прошел и половины рынка – до выхода из башни оставалось приличное расстояние, – когда раздался громкий треск, заставив малодушных разбежаться. Это был молниевый удар буреформы, сигнал покинуть улицы.
Рлайн подвел свою изможденную группу к стене большой пещеры и выставил вперед солдат. Небесные летали над ними. Глубинные начали подниматься из пола, приблизились десятки буреформ.
– Ты был прав, слушатель, – сказала Лешви, опускаясь рядом с ним. – Слова бы мне не помогли. Он знает, что мы натворили. Они напевают ритм казней.
– Может быть, нам следовало добраться до комнаты с колонной, – сказал Рлайн. – И сбежать через подземные туннели, как и предлагала Венли.
– Нет. Эти туннели заблокированы. Нашей единственной надеждой было сбежать через главный вход и, возможно, пересечь горы. К сожалению, судя по ритмам, их прислала не Рабониэль. Вражда хочет, чтобы я об этом знала. Меня будут пытать, как Вестников, когда я вернусь на Брейз. – Она отсалютовала Рлайну. – Итак, сперва мы будем драться.
Рлайн кивнул и сжал копье.
– Мы будем драться, – повторил он, затем повернулся к Венли, которая как раз приблизилась. – Есть ли еще спрены, подобные тому, что связался с тобой? Может быть, кому-то нужны другие певцы? Вроде меня?
– Да, – сказала Венли в ритме скорби, – но я отослала их. Сплавленные стали бы за ними охотиться. – Она сделала паузу, затем ее ритм сменился замешательством. – И Тимбре говорит… она говорит, что тобой интересуются другие.
– Что? – изумился он. – Ты про того спрена чести? Я ему отказал. Я…
В комнате стало темно.
Затем все засияло, и от его ступней проросли кристаллы, как будто… как будто пол превратился в огромный витраж. На нем были изображены взлетающая фигура в светящемся синим осколочном доспехе и сверкающая башня.
«Продолжай бороться, – произнес голос в его голове. – Спасение придет, Рлайн, слушатель. Соединяющий Разумы. Меня послала к тебе моя мать по просьбе Ренарина, Сына Шипов. Я наблюдал и видел, что ты достоин.
Произноси Слова и не отчаивайся».

Сигзил блокировал атаку Ишара своим осколочным клинком. Остальные ветробегуны бросились вперед, чтобы защитить Далинара. Сзет, однако, отшатнулся. Вид этого Клинка Чести явно расстроил его.
Наблюдающие солдаты-тукари начали смыкать круг, но Ишар приказал им отступить. Затем он отскочил от Сигзила, крича на Далинара:
– Сразись со мной, защитник! Один на один!
– Я не взял с собой оружия, Ишар, – сказал Далинар. – Время для состязания защитников еще не пришло.
Ишар сражался блестяще: когда другие ветробегуны пытались объединиться против него, он превращался в размытое пятно со сверкающим клинком, парировал, уклонялся, маневрировал мечом – тот, исчезая на миг, проходил сквозь оружие, отбивающее удар. Ветробегуны только недавно начали отрабатывать такую технику, а Ишар выполнял сложный финт с изяществом опытного бойца.
«Он дуэлянт, причем отменный, – подумал Далинар. – Шквал».
«А чего ты ожидал? – прогрохотал Буреотец у него в голове. – Он защищал человечество на протяжении тысячелетий. Вестники не все были воинами, когда начинали, но стали ими к концу. Три тысячи лет почти постоянной войны меняют человека. Среди Вестников Ишар считался середнячком».
Вестник столкнулся лицом к лицу со всеми пятью ветробегунами сразу и… справился без труда. Он отбил один удар, затем другой, одновременно увернувшись от копья, которым его пытались пронзить сверху, и наконец взмахнул клинком, отсекая наконечники двух неосколочных копий.
Осколочный клинок Сигзила превратился в длинный дуэльный меч, предназначенный для выпадов. Он ударил Ишара в спину, однако Вестник небрежно повернулся, поймал клинок одним пальцем – коснувшись незаточенной кромки – и направил в сторону. Сигзил споткнулся, чересчур приблизился, и Ишар той же самой рукой ударил его в грудь, вынудив растянуться на камнях.
Затем Ишар снова повернулся и клинком отразил удар Лин. Лейтен атаковал, пытаясь обойти с фланга, но по сравнению со старым Вестником он выглядел неуклюжим. К счастью для пятерых, Ишар просто защищался.
Несмотря на все старания, никто не смог его достать. Как будто… как будто он избегал ударов, предугадывая будущее.
«Он середнячок? – переспросил Далинар. – Но… кто был лучшим?»
«Тальн».
«Тот, что сидит в моем лагере? И может только бормотать?»
«Да, – сказал Буреотец. – Это неоспоримый факт. Но будь осторожен; мастерство Ишара как дуэлянта представляет меньшую опасность. Он вернул себе Клинок Чести. Он – узокователь, который не скован никакими обетами».
Ишар внезапно рванулся вперед, навстречу атаке Сигзила. Старик уклонился от удара, затем подскочил и коснулся груди ветробегуна. Когда Ишар убрал руку, за ней потянулась линия буресвета. Он коснулся земли, и Сигзил споткнулся, задыхаясь, – его сияние начало угасать. Ишар, по-видимому, привязал Сигзила к камням чем-то вроде светящейся веревки, которая отводила буресвет в землю.
Не успел Далинар и глазом моргнуть, как остальных постигла та же участь. Один за другим они оказались привязаны к камню. Не оцепенели, не застыли, но их свет уходил, и все они начали спотыкаться, замедляться, как будто вместе с ним их покидала сама жизнь.
Далинар взглянул на Сзета: шинец упал на колени, широко раскрыв глаза. Шквал. Далинару стоило дважды подумать, прежде чем полагаться на убийцу в качестве телохранителя. Навани предупреждала: Сзет был почти так же неуравновешен, как и Вестники.
Далинар не хотел видеть, что произойдет, когда его солдаты утратят весь буресвет. Он собрался с духом и просунул руки между мирами, затем резко соединил сжатые кулаки. В этот миг он объединил три реальности, породив вспышку силы, которая смыла все цвета и наполнила Сияющих светом.
Сам Далинар, стоя в колодце света, почти ослеп – силуэты людей сжались до черточек, все тени исчезли. Ишар, однако, не изменился. Вестник побледнел, вытаращил глаза, его выбеленная одежда колыхалась. Он выронил клинок, и тот превратился в туман. Ошеломленный Ишар шагнул к Далинару.
– Как? – Слово прозвучало отчетливо и на фоне беззвучного потока силы, который их окружал, показалось странно неуместным. – Ты… ты смог открыть путь Чести…
– Мы с Буреотцом связаны, – сказал Далинар. – Ты мне нужен, Ишар. Мне не нужна легенда про Вестника Тайн. Мне нужен человек, которым, по словам Эш, ты когда-то был. Человек, готовый рисковать своей жизнью, результатами своего труда и самой своей душой, чтобы спасти всех людей.
Ишар подошел ближе. Держать портал открытым было трудно, но Далинар по-прежнему сжимал руки. Прямо сейчас в этом месте, выкрашенном в белый цвет, существовали только он и Ишар. Вестник остановился в двух шагах от Далинара. Да, встреча с другим узокователем потрясла его.
«Я могу дотянуться до него», – подумал Далинар.
– Мне нужен учитель, – сказал он вслух. – Я не знаю своих истинных способностей. Вражда контролирует Уритиру, но я думаю, что с твоей помощью мы сможем восстановить там Сияющих. Пожалуйста, помоги.
– Понятно, – тихо произнес Ишар, глядя Далинару в глаза. – Итак, враг добрался и до Буреотца. А я так надеялся…
Он покачал головой, затем протянул руку и прижал ладонь к груди Далинара. С трудом удерживая перпендикулярность открытой, Далинар не смог вовремя отодвинуться. Он попытался отбросить перпендикулярность, однако она осталась открытой, когда он развел руки, – сила по-прежнему ревела сквозь нее.
Ишар коснулся собственной груди, создавая линию света между собой и Далинаром.
– Я заберу эту связь с Буреотцом. Понесу ее сам. Я чувствую… что-то странное в тебе. Связь с Враждой. Он видит в тебе… того, кто будет сражаться против него. Этого не может быть. Я возьму и эту Связь.
От Далинара что-то оторвали – как будто саму душу, – и он упал на колени, задыхаясь. Крик Буреотца был ужасен, мучителен и походил на кривую молнию, угасшую раньше положенного срока.
«Нет, – подумал Далинар, – Нет, пожалуйста…»
На белом поле возникла тень. Тень… черного меча. И этот одинокий темный штрих рассек линию, соединяющую Далинара с Ишаром.
Белый шнур лопнул, оборванные концы расплелись на волокна, за которыми волочились клочья тьмы. Ишара отшвырнуло прочь, он ударился о камень. Перпендикулярность оставалась открытой, но ее свет потускнел, и стал виден Сзет – он стоял между Далинаром и Ишаром со странным черным осколочным клинком в руке. Иллюзорная личина растаяла, как краска под дождем, превратившись в свет, который меч засосал в себя, поглотил.
– Где, – тихо спросил Сзет у Ишара, – ты раздобыл меч, который носишь?
Вестник, казалось, не слышал его. Он смотрел на меч Сзета, с которого капал черный жидкий дым. Вокруг него белый свет перпендикулярности искривлялся и поглощался, как вода в канализации.
Сзет развернулся и вонзил меч в самое сердце перпендикулярности. Буреотец закричал в гневе, и перпендикулярность рухнула, сворачиваясь внутрь себя.
В мгновение ока мир снова наполнился красками. Все пятеро ветробегунов лежали на земле, но шевелились. Ишар вскочил на ноги перед Сзетом; рука, которой бывший Убийца в Белом сжимал меч, была обвита черными щупальцами; его оружие источало кошмары и кровоточило разрушением.
– Отвечай! – закричал Сзет. – Ты убил человека, который владел этим мечом до тебя?
– Конечно нет, глупец, – сказал Ишар, призывая свой Клинок. – Шинцы служат Вестникам. Они берегли мой меч для меня. Они вернули его, когда я открылся.
Далинар вытер лоб и поднялся на ноги. Он чувствовал онемение, но в то же время… тепло. Облегчение. Что бы ни начал Вестник, он не смог довести задуманное до конца.
«С тобой все в порядке?» – спросил он у Буреотца.
«Да. Он пытался украсть нашу связь. Предполагается, что это невозможно, однако Чести больше нет и некому следить за исполнением его законов…»
«А перпендикулярность… Сзет уничтожил ее?»
«Не глупи, – сказал Буреотец. – Никакое творение рук смертных не может уничтожить силу Осколка Адональсиума. Он просто свернул ее. Ты можешь вызвать ее снова».
Далинар не был уверен, что вещь, которую носил Сзет, была простым «творением смертных». Но он ничего не сказал и бросился проверять ветробегунов, чьи Связи с землей исчезли. Лейтен первым поднялся на ноги и помог Сигзилу, который сидел на земле, держась рукой за голову.
– Твои опасения по поводу этой встречи были правильными, – сказал Далинар, опускаясь на колени рядом с азирцем. – Сможешь поднять нас в воздух?
– Проклятие, – прошептал Сигзил. – У меня такое чувство, будто я всю прошлую ночь пил рогоедский самогон. – Он вспыхнул буресветом, черпая его из мешочка на поясе. – Шквал… Свет не успокаивает боль.
– Да, – сказала Лин. Остальные три ветробегуна уже сидели. – Моя голова стучит, как барабан паршенди, сэр, но мы должны быть в силах создавать сплетения.
Далинар взглянул на Сзета, который светился буресветом, хотя тот с бешеной скоростью втягивался в его оружие.
– Мой народ, – рявкнул Сзет, – не собирался возвращать тебе оружие! Мы хранили твои секреты – и ты лжешь, когда говоришь, что мой отец отдал этот клинок!
– В твоем отце осталось мало человеческого, когда я его обнаружил, – сказал Ишар. – Шинцы приняли Несотворенных. Попытались сделать из них богов. Я их спас. И твой отец действительно отдал мне клинок. Он поблагодарил меня за то, что я позволил ему умереть.
Сзет закричал и бросился на Ишара, который поднял меч, чтобы небрежно отбить атаку, как это уже случилось с ветробегунами. Но соприкосновение двух мечей вызвало взрыв силы, отчего ударной волной обоих противников отбросило назад.
Ишар сильно ушибся, выронил клинок – и тот, отлетев в сторону Далинара, ударился о камень, отскочил и наконец замер, наполовину воткнувшись в землю. В его неземной стали – в том месте, где он соприкоснулся с черным мечом Сзета, – появился скол.
Далинар за всю свою жизнь ни разу не видел осколочного клинка, испорченного таким образом, не говоря уже об одном из Клинков Чести.
Ошеломленный Ишар посмотрел на Сзета, затем схватил свой клинок и выкрикнул приказ. Его солдаты, до сих пор молча наблюдавшие за происходящим, разорвали круг и построились. Сигзил положил руку на плечо Далинара, наполняя его, готовясь к сплетению.
– Подожди, – сказал Далинар, когда Ишар встал и соединил кулаки.
Перпендикулярность открылась, как и раньше, выпустив мощный взрыв света.
«Невозможно, – мысленно сказал Буреотец Далинару. – Я не почувствовал, как это произошло. Как он это делает?»
«Ты сам предупредил меня, что он опасен, – подумал Далинар. – Кто знает, на что он способен?»
На другой стороне каменного поля Сзет вложил меч в ножны, пока тот не начал питаться его душой. Далинар указал Лейтену в ту сторону:
– Хватай его. Взлетай. Мы уходим. Сигзил, сплетай меня.
– Слушаюсь, сэр.
– Далинар. Далинар Холин.
Это… это был голос Ишара.
– Мой взор прояснился, – сказал голос из-за перпендикулярности. – Не знаю, в чем причина. Был ли приведен к присяге узокователь? У всех нас есть Связь… Тем не менее я чувствую, что мое здравомыслие ускользает. Мой разум сломлен, и я не знаю, можно ли его исцелить. Вероятно, меня можно восстановить на короткое время после того, как рядом со мной будет произнесен Идеал. Когда Сияющий касается Духовной реальности, у всех проясняется в голове. А сейчас слушай внимательно. У меня есть ответ, есть способ решить проблемы, с которыми мы столкнулись. Приходи ко мне в Шиновар. Я могу возобновить Клятвенный договор, хотя для этого я должен быть в здравом уме. Мне нужна… помощь…
Голос прервался, словно исказился.
– …чтобы одолеть тебя, защитник Вражды! Мы снова столкнемся, и на этот раз я готов к твоим уловкам! Ты не победишь меня, когда мы встретимся в следующий раз, хотя у тебя есть испорченный Клинок Чести, который истекает черным дымом! Я – Всемогущий!!!
Сплетение возымело действие, и Далинар резко взлетел. Ветробегуны бросились за ним, Лейтена схватил Сзета. Когда они покинули столб света, Далинар увидел, как солдаты Ишара шагнули в перпендикулярность.
Через некоторое время она исчезла. Вестник, его люди и Клинок Чести пропали. Перенеслись в Шейдсмар.

Вместе Навани и Сородич могли создавать Свет.
Свет, который гнал монстра Моаша назад по коридору, заставляя прикрывать глаза рукой. Свет, который вытолкнул нож из раны в боку Навани и исцелил ее. Свет, который оживлял фабриали. Свет, который пел тонами Чести и Культивации в тандеме.
Но ее спрен… Сородич был так слаб.
Навани ухватилась за колонну, вливая в нее свою силу, однако внутри царил жуткий хаос, как будто крем попал в цистерну с чистой водой. Это был пустосвет, который ввела Рабониэль.
Навани не могла уничтожить его, но, возможно, могла как-то изгнать. Теперь она видела башню как единое целое, с гранатовыми линиями, очень похожими на вены и артерии. И она обитала в этом существе. Оно стало ее телом. Она увидела тысячи закрытых дверей, которые разведчики пропустили, составляя карту. Она увидела удивительные механизмы для управления давлением, теплом…
Нет, надо сосредоточиться.
«Я думаю, нам нужно изгнать пустосвет», – сказала Навани Сородичу.
«Но… как?»
«Я умею петь правильный тон. Мы вольем в систему столько башнесвета, сколько поместится, потом заставим эти системы – здесь, здесь и здесь – вибрировать антипустосветным тоном».
«Возможно, – сказал Сородич. – Но как мы можем создать вибрацию?»
«На столе Рабониэли есть пластина. Я попрошу своих ученых сыграть на ней. Использую ее звучание как образец, а потом передам вибрацию через систему. Вражеский пустосвет выйдет через разбитые камни в насосном механизме. Как ты думаешь, получится?»
«Я… – тихо и неуверенно проговорил Сородич. – Я думаю… да, может сработать».
«Когда это будет сделано, нам придется перезапустить защиту башни. Это сложные фабриали… сделанные из сущности спренов. Твоей сущности?»
«Да, – сказал Сородич, и его голос окреп. – Но они непростые, и ушло много лет на…»
«Фабриаль, регулирующий давление, здесь, – проговорила Навани, мысленно осматривая его. – А, понятно. Сеть аттракторов притягивает воздух и создает пузырь давления. Весьма изобретательно».
«Да!»
«И нагревательные фабриали… сейчас это не важно… но ты сотворил для них корпуса из металлов – ты проявился физически как металл и кристалл, как меньшие спрены становятся осколочными клинками».
«Да!»
Приступив к работе, Навани заметила одну странность. Что это двигалось по башне? Великий маршал Каладин? Летел быстро, его силы восстановились, и еще он был облачен в спренов, как в броню. Он достиг Четвертого Идеала.
И направлялся не туда.
Его ошибка была простительна. Он решил, что лучший способ защитить башню – это прийти к колонне и спасти Навани. Но нет, он был нужен в другом месте.
Она привлекла его внимание мигающими огоньками на стене.
«Сородич?» Голос Каладина прозвучал в системе, едва он коснулся кристаллической жилы.
«И да и нет, маршал, – сказала Навани. – Колонне ничего не угрожает. Доберись до Отломка. Скажи врагам, которых там найдешь, что им лучше быстро отступить».
Немедленно повиновавшись, он изменил направление полета.
Навани, полная невероятных знаний, принялась за дело.

Далинар убедил ветробегунов не лететь сразу обратно в военный лагерь в Эмуле, а задержаться в небе над лагерем Ишара.
Они вызывали у него беспокойство. Сияющие поникли, как солдаты после дневного марша с удвоенной скоростью. Обычно буресвет придавал им сил, но теперь они жаловались на головную боль, которая никак не унималась.
«Последствия не будут неисцелимыми, – сказал Буреотец. – Хотя я не могу сказать наверняка. Ишар соединил их с землей. По сути, их силы опознали камни как часть тела – и поэтому пытались наполнить землю буресветом».
«Я едва понимаю смысл сказанного тобой, – ответил Далинар, повиснув в небе высоко над лагерем Ишара. – Как такое возможно?»
«Силы узокователя – это силы творения. Силы божественной природы, включающие способность соединять души. Когда Честь был жив, он поддерживал определенные границы, которые нельзя было пересекать. Но теперь Ишар, похоже, научился пользоваться своей свободой в полной мере».
Спрен помолчал, потом его рокочущий голос сделался тише.
«Он мне никогда не нравился. Хотя в те времена я был всего лишь ветром – и не совсем разумным, – я помню его. Ишар был честолюбив еще до того, как его охватило безумие. Он не единственный, кто виноват в разрушении Ашина, первого дома человечества, но именно его Вражда первым соблазнил экспериментировать с потоками».
«Тебе никто особенно не нравится», – заметил Далинар.
«Это неправда. Был человек, который однажды, давным-давно, заставил меня смеяться. Он мне немного нравился».
Это было похоже на редкую попытку проявить легкомыслие. Смел ли Далинар надеяться, что древний спрен меняется к лучшему?
Внизу большой шатер Ишара полоскался на ветру, покинутый. Далинар не видел никаких признаков слуг или солдат, которые могли бы быть внутри.
– Сэр! – сказал Сигзил, подплывая к Далинару. – Отряду нужен отдых.
– Еще несколько минут, – сказал Далинар, прищурившись.
– Чего мы ждем, сэр?
– Посмотрим, вернется ли Ишар. Он бежал в Шейдсмар. Он может вернуться в любой момент. Если он это сделает, мы умчимся прочь. Но если он не появится…
Ишар не ожидал, что ему придется бежать. Сзет и этот странный Клинок прогнали его.
– Это может оказаться редкой возможностью, командующий. Он был ученым среди Вестников; он мог оставить записи, которые подскажут что-нибудь важное о применении сил узокователя.
– Понял, сэр.
Далинар взглянул на Сзета, который плыл сам по себе, в стороне от остальных, Привязанный к небу собственной силой. Далинар кивнул в его сторону, и Сигзил, уловив намек, сплетением направил узокователя к шинцу.
Сзет что-то бормотал себе под нос.
– Откуда он узнал? Откуда этот старый дурак узнал?
– Что узнал? – спросил Далинар, подлетая. – Ишар? Как он узнал о твоем народе?
Сзет моргнул, затем сосредоточился на Далинаре. Странно было видеть его похожим на самого себя, бледнокожим и большеглазым. Далинар уже привык к иллюзии алети.
– Я должен приготовиться, – сказал Сзет. – Мой следующий Идеал – это поиск, паломничество. Я должен вернуться к своему народу, Черный Шип. Я должен встретиться с ними лицом к лицу.
– Как пожелаешь.
Далинар не был уверен, что хочет натравить этого человека на кого бы то ни было, и уж тем более на нейтральное государство. Но Ясна дала понять, что это случится, и, кроме того, он сомневался, что сможет помешать Сзету сделать то, что тот действительно хотел.
– Твой народ. У них есть все Клинки Чести?
– Кроме трех. Клинок ветробегунов был моим в течение многих лет. Клинок неболомов был возвращен Нину давным-давно. И конечно, клинок камнестражей никогда не был у нас на хранении. Итак, их было семь, но если у Ишара есть его клинок…
«Вам не нужны другие мечи, – произнес в голове Далинара веселый голос. – Я стою десяти! Ты видел, какой я был грандиозный?»
– Видел, – сказал Далинар мечу. – Ты… повредил осколочный клинок. Клинок Чести!
«Правда? Ого. Я великий меч. Мы уничтожили много зла, верно?»
– Ты обещал не говорить в умах других, меч-ними, – тихо сказал Сзет. – Разве ты не помнишь?
«Помню. Я просто забыл».
– Я пошлю с тобой отряд в Шиновар, – сказал Далинар. – Как только вернемся в лагерь.
– Нет, – ответил Сзет. – Нет. Я пойду один, но не сейчас. Я должен подготовиться. Мне нужно… сделать кое-что важное. Он знал. Он не должен был знать…
Шквал. Далинар не понимал, кто безумнее: Сзет или меч. В сочетании друг с другом они его особенно нервировали.
«Без них ты был бы мертв, – сказал Буреотец, – а я – связан против воли. Этот шинец опасен, но Ишара я боюсь больше».
– Сигзил! – позвал Далинар. – Не думаю, что он вернется в ближайшее время. Веди нас вниз. Посмотрим, не оставил ли он в палатке чего-нибудь ценного.

Адин поднял копье, которое нашел в атриуме. Осажденные люди вместе с певцами встали кругом, защищая раненых; кто-то плакал, и повсюду виднелись спрены страха. Стариков и детей оттеснили в центр, но Адин туда не пошел. Пусть спрены-наблюдатели увидят, что он не из тех, кто прячется. Даже женщины взялись за оружие, включая жену лекаря, которая отдала своего малыша одной из девушек в центре. Война – мужское искусство, но тот, кто нападает на женщин, перестает быть воином. Он заслуживает всего, что с ним потом может случиться.
Среди раненых был и отец Адина. Жив, слава Вестникам, но сильно истекает кровью. Он сражался за Сияющих, когда Адин… прятался в коридоре.
Забери его буря, он больше не будет трусом. Он… не будет, и все тут. Адин встал в строй рядом со страшным паршуном в невероятных панцирных доспехах, затем попытался с копьем принять ту же позу.
Буреформы двинулись вперед, распевая ужасную песню. Адин обнаружил, что дрожит, древко копья в его руках стало скользким.
О, шквал.
В тот момент он не хотел добиваться внимания спрена. Он не хотел драться. Ему хотелось быть дома, мастерить тарелки и слушать, как напевает отец. Он не хотел стоять здесь, зная, что они все… они все…
Чья-то рука схватила Адина за плечо и потянула назад. Не до самого центра, а самую малость, чтобы его заслонить собой. Это оказался тихий мостовик, Даббид. Адин не стал возражать, особенно после того как увидел буреформы. Было приятно, что кто-то стоит перед ним, хоть копье мостовика и дрожало. Он… притворялся, что боится? Вводил противника в заблуждение?
Буреформы не выпускали молний, вот и хорошо. Наверное, это потому, что все случилось на рынке. Силы этих Сплавленных были слишком непредсказуемыми. И все-таки их собралось… несколько сотен. Откуда-то сзади донесся приказ, и враги бросились в атаку; по их телам бегали красные молнии, от соприкосновения с чем-нибудь происходили вспышки.
В считаные секунды вокруг воцарился хаос. Адин зажмурился и дрожащей рукой, с воплем, ткнул копьем куда-то вперед.
Нет, он должен сражаться. Он должен…
Что-то ударило его в спину, швырнуло вперед. Удар оглушил мальчика, он потерял копье. Когда Адин перевернулся, над ним стоял красноглазый Приносящий пустоту. Существо небрежно нацелило копье, чтобы добить упавшего.
Адин даже не успел закричать, прежде чем…
Дзынь!
Дзынь?
Буреформа склонила голову набок, напевая странную песню. Тварь ударила Адина в грудь, но копье снова резко остановилось. Адин, распростертый на полу, посмотрел на свое тело.
Его торс был окружен сверкающей синей броней. Он поднял руки и обнаружил, что они в латных перчатках.
Он в осколочном доспехе.
Он… в осколочном доспехе!
– Ха! – крикнул мальчик и пнул буреформу.
Существо подбросило на двадцать футов, и оно врезалось в стену. Адин почти не почувствовал сопротивления. Все было так, как он всегда себе представлял. Он…
Осколочный доспех сорвался с него и превратился в группу спренов ветра, взмывших к Даббиду, который должен был вот-вот получить топором по голове.
Дзынь!
Оба бойца – человек, теперь закованный в осколочный доспех, и враг, ударивший его, – застыли на месте, ошеломленные. Враг попятился, и доспех снова отлетел, на этот раз окружив ведущую Небесную. Она с копьем атаковала буреформу и получила в ответ разряд молнии, окутавший все тело.
Когда в глазах у Адина прояснилось, он увидел, что Небесная парит в броне, уставившись на свои руки с явным удивлением. Сбитые с толку, буреформы начали кричать и изменили строй.
Броня разлетелась на куски – рассыпалась на странных спренов ветра, которые взмыли над рынком и прицепились к парящей в вышине фигуре.
Доспех всем подходил, но на нем сидел безупречно. Блистающий рыцарь в сияющих латах держал в руке замысловатое осколочное копье. Он снял шлем, чтобы все могли увидеть его лицо. Каладин Благословенный Бурей сиял, как солнце.
– Я принес весточку от Сородича! – крикнул он. – Он не помнит, чтобы приглашал вас в гости. И, учитывая, что он не просто хозяин этого дома, а в буквальном смысле дом, ваши действия его не на шутку оскорбили.
Внезапно по стенам побежали яркие огни, и проступило сияние, как будто в недрах камня обнаружилось расплавленное ядро. То же самое случилось с потолком.
Пол задрожал, вся гора сотряслась. В коридорах послышались лязгающие звуки, словно где-то заработали машины, и в огромном зале – где теперь стало светло, как днем, – задул ветер. Но больше всего удивляло, что молнии на буреформах погасли.
Глубинные, которые во время битвы выныривали из пола и хватали солдат за ноги, начали кричать и обмякали, застревая. Небесные, которые помогали буреформам, внезапно рухнули без сознания.
Позади послышались стоны. Сияющие на полу в центре круга осажденных зашевелились. Они просыпались!
– Можете сдать свое оружие, – сказал Благословенный Бурей врагам. – Возвращайтесь к соплеменникам невредимыми, только пообещайте мне кое-что. – Он улыбнулся. – Скажите ему, что мне особенно приятно будет услышать, как он выглядел, когда узнал, что здесь сегодня произошло.

Войдя в шатер Ишара, Далинар ощутил причудливое зловоние.
Запах был химический, резкий, и он заморгал, чувствуя слабое жжение в глазах. Перед ним было тускло освещенное, большое помещение, заполненное каменными столами, на которых что-то лежало, укрытое простынями. Трупы? Ветробегуны, конечно, вошли первыми, но они осматривали дальние углы, проверяя, нет ли засады.
Далинар подошел к одному столу и сдернул покров. Под ним действительно оказался труп с хирургически точным разрезом на животе. Мужчина; срезанная одежда лежала рядом с телом. Очень бледная кожа и совершенно белые волосы – в смерти они казались почти одного цвета. Кожа слабо отливала синевой; наверное, это был натанец.
Итак, Ишар оказался мясником, безумным хирургом и чокнутым теократом. По какой-то причине это открытие успокоило Далинара. Отвратительно, разумеется, и все-таки это было банальное зло. Он ожидал чего-то худшего.
– Сэр? – крикнула Мела Ветробегунья с другого конца комнаты. – Вы должны это увидеть.
Далинар подошел к Меле, стоявшей возле другого стола. Сзет сторожил у входа в шатер, сидя на земле с мечом в ножнах поперек колен. Похоже, расследование его не интересовало.
Еще один труп – наполовину скрытый откинутой простыней – лежал на плите перед Мелой; этот оказался куда более странным. Чрезмерно длинное тело целиком, от шеи до ног, покрывал черный панцирь, который вскрыли, чтобы добраться до грудной клетки. Что это за оболочка? С виду похоже на одежду, но по твердости совсем как панцирь певцов. И по-видимому, материя была прикреплена к коже.
Вместо головы у существа была влажная масса черной плоти – мягкой, как кишки, без намека на глаза или другие черты лица.
– Это что еще за… – проговорил Далинар. – Руки выглядят человеческими, но остальное…
– Понятия не имею, – ответила Мела. Она отвела взгляд и вздрогнула. – Это не человек, сэр. Я не знаю, что это такое.
Где-то в глубине сознания Далинара зарокотал Буреотец.
«Это… – сказал спрен. – Это невозможно».
«Что?» – спросил Далинар.
«Это криптик. Спрен светоплетов. Но в этой реальности у них нет тел».
– Сэр… – произнесла Лин у ближайшего стола.
Еще один труп представлял собой груду лоз, очертаниями смутно напоминающую человека.
«Спрен культивации… – сказал Буреотец. – Вернись к первому телу, которое ты увидел. Немедленно!»
Далинар не стал возражать и направился к передней части шатра. То, что он сначала принял за обычный труп, теперь совсем не казалось таковым. Бело-голубые волосы, куски одежды, которые были – теперь он это понял – того же цвета, что и кожа. Гром Буреотца прозвучал отрешенно.
«Я знал его. Сначала я этого не заметил. Не хотел замечать. Это Веспан. Спрен чести».
– Значит, это не… попытка превратить людей в подобие спренов, – сказал Далинар. – Это настоящие трупы спренов?
«У спренов нет трупов, – сказал Буреотец. – Спрены не умирают, как люди. Они – сила, которую нельзя уничтожить. Они… Это невозможно!»
Далинар обыскал комнату: под простынями обнаруживалось все больше странных трупов. Были и просто скелеты, и груды камней.
«Это место злее самого зла, – сказал Буреотец. – Здесь сотворили мерзость».
Подбежал Сигзил, держа в руках несколько дневников, которые нашел в задней части шатра. Далинар не понял написанное, но это оказались азирские глифы, и Сигзил их прочитал.
– Кажется, это перечень опытов. Первая колонка – имя спрена, вторая – дата. Третья – время… может быть, сколько они прожили? Большинство продержались не дольше нескольких минут.
– Кровь предков. – У Далинара дрожали руки. – А последняя колонка?
– Заметки, сэр, – сказал Сигзил. – Вот последняя запись. «Наш первый спрен чести прожил почти пятнадцать минут. Новый рекорд, причем на порядки длиннее всех предыдущих попыток. Похоже, природа спренов чести ближе всего к человеческой. При переносе их органы и мышцы формируются наиболее естественным образом. Надо заполучить новых подопытных.
Криптиков и спренов пепла невозможно перенести, опираясь на наши нынешние знания. Тела, которые возникают в их случае, немедленно разрушаются. Похоже, их физиология несовместима с фундаментальными законами Физической реальности».
– Шквал… – пробормотал Лейтен, ведя рукой по коротким волосам. – Что это значит?
«Немедленно покиньте это место, – сказал Буреотец. – Надо предупредить моих детей».
– Согласен, – сказал Далинар. – Забирайте все полезное, встретимся снаружи. Уходим.

Моаш бежал через башню, используя сплетения одно за другим, чувствуя, как грохочет конструкция. Она оживала. Его окружало светом.
Ее светом. Светом королевы.
А до того был ужасный звук. Он нарушил Связь с Враждой, заставив Моаша чувствовать боль за то, что он сделал, – боль, которой он не хотел. Боль, которую он отдал.
Эта боль бурлила и распространялась внутри его. Он убил Тефта.
Он… убил…
Тефта!
«Прочь, прочь, прочь!» – думал он, пробираясь по коридору, не заботясь о том, заденет ли людей своим осколочным клинком, пролетая над их головами. Он держал его наготове. На случай, если Каладин его найдет. На случай, если он не сломался.
Стены светились, и свет казался Моашу ярче положенного. Он не должен бояться! Он все отдал! Он не мог быть тем, кем должен, если боится, или…
Или.
Боль, стыд, злость на самого себя были хуже страха.
«Прочь. Быстрее. Быстрее!»
Удушающий свет окружил, обжег, и Моаш выскочил из ворот башни. Он скорее почувствовал, чем увидел, что произошло позади. Уровни Уритиру оживали один за другим. Воздух исказился от внезапного тепла и давления. Так много света.
«Так много света!»
Моаш взмыл в небо и бросился прочь от башни. Однако вскоре он врезался в твердую поверхность. Он упал во что-то мягкое, но холодное; буресвет едва поддерживал в нем жизнь, заставляя страдать. Запас кончился, не дав ему исцелиться полностью, поэтому Моаш лежал на холоде и ждал пустоту.
Он не должен больше ничего чувствовать. Именно это ему обещали!
Он не мог моргнуть. Казалось, у него больше нет век. Он ничего не видел – его зрение было выжжено. Лежа на холоде на склоне горы, он прислушивался к далеким радостным возгласам, к звукам ликования и радости. Снег холодил кожу.
Но не душу. Только не его несчастную душу.
– Тефт, я…
Он не смог больше вымолвить ни слова. Слова не складывались. Он не жалел о том, что сделал. Он сожалел только о том, что его действия заставили его чувствовать.
Он не хотел этой боли. Он заслужил, да, – но не хотел.
Он должен был умереть, однако его нашли. Несколько Небесных были в воздухе, когда башня восстановилась. Похоже, они проснулись после того, как упали с неба и покинули зону действия защиты. Они дали ему буресвет, потом подняли и унесли.
Дар Вражды вернулся, и Моаш вздохнул с облегчением. Блаженно, без чувства вины. Его сломанный хребет зажил. К тому времени как они доставили его в лагерь тех немногих, кому удалось бежать из Уритиру, он уже мог ходить.
Но ничего не видел. Сколько бы буресвета ему ни давали, глаза не восстанавливались.
Он ослеп.

112. Условия

Рошару суждено объединиться ради более грандиозной войны. 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

Измученные и сбитые с толку, Далинар и ветробегуны в конце концов приземлились в своем военном лагере всего за несколько минут до начала Великой бури. Неудача навалилась на плечи тяжким грузом, словно гравитация. Отпустив ветробегунов отдыхать, Далинар ссутулился.
Путешествие оказалось напрасным. Он не приблизился к пониманию своих сил. Ничего не сделал для возвращения Уритиру. По-прежнему не имел понятия, как спасти Навани.
Наверное, следовало пойти к Ясне и объяснить, что они нашли, но он так устал. Он брел через лагерь, таща за собой неудачу, как телегу, набитую беспокойными спренами изнеможения.
И вот тогда-то к нему подбежали письмоводительницы с известием, что связанные с Уритиру даль-перья снова заработали. Посланницы, окруженные спренами славы, принесли удивительные вести. Навани на связи, башня и Врата функционируют. Далинар слушал в оцепенении.
Хорошие новости. Наконец-то хорошие новости.
Ему захотелось немедленно вылететь в Азимир, чтобы повидаться с Навани, но он понял, что это глупо. Надо хоть немного отдохнуть перед очередным долгим перелетом, и к тому же предстоит неминуемая буря. Далинар приказал отправить жене послание, пообещав прибыть до конца дня. Затем попросил узнать у Ясны и Верховного, может ли он встретиться с ними после бури.
Когда письмоводительницы убежали, оставив Далинара одного, он наконец подошел к маленькому зданию, которое сделал своей базой. Как будто вернулся домой. Конечно, он достаточно много времени провел в походах, чтобы слово «дом» приобрело расплывчатый смысл. Обычно таковым считалось любое место с мягкой постелью.
«Теперь Уритиру действительно в безопасности, Далинар, – мысленно сказал Буреотец. – Я так отвлекся на мертвых спренов, что сначала не заметил. Сородич полностью проснулся. Появился еще один узокователь? У этого будут последствия…»
Далинар пока что осознал их не до конца. Навани связалась узами со спреном? Это было чудесно, но сейчас он был так эмоционально измотан, что просто хотел посидеть и подумать. Он толкнул дверь своего дома, спотыкаясь, вошел – и оказался посреди бескрайнего золотого поля.
Земля мерцала, словно наполненная буресветом. Далинар остановился и обернулся. Дверной проем исчез, дверная ручка пропала из его руки. Небо было закатным – темным и красновато-оранжевым.
У него видение. Но ведь Великая буря еще не началась?
И… нет. Это видение пришло не с бурей. Это было нечто иное. Он с трепетом повернулся, глядя через мерцающее поле туда, где на вершине ближайшего холма стояла фигура в золотых одеждах, отвернувшись от Далинара и глядя на горизонт.
Вражда.
«Забери меня буря, – подумал Далинар, слабея. – Не сейчас. Я не могу встретиться с ним прямо сейчас».
Что ж, солдат не всегда может выбрать себе поле боя. Впервые за целый год Вражда явился ему. Далинару нужно было воспользоваться этим.
Он глубоко вздохнул и постарался побороть усталость. Поднялся по склону холма и в конце концов остановился рядом с фигурой в золотом. Вражда опирался на скипетр, как на трость, его рука покоилась на шаре наверху.
Он выглядел совсем не так, когда Далинар видел его в последний раз. Он все еще напоминал мудрого старика с седой бородой, подстриженной до средней длины. Отеческий вид. Проницательный, знающий, понимающий. Только теперь его кожа местами светилась, словно истончилась, и свет внутри пытался вырваться наружу. Глаза бога стали совершенно золотыми, как куски металла, вставленные в лицо статуи.
Когда Вражда заговорил, в его тоне прозвучала резкость, слова были отрывисты. Он едва сдерживал гнев.
– Наша Связь растет, Далинар, – сказал Вражда. – Она сильнее с каждым днем. Теперь я могу дотянуться до тебя как до одного из своих приближенных. И ты должен им стать.
– Я всегда буду принадлежать только себе, – сказал Далинар.
– Я знаю, что ты ходил к Ишару. Что он тебе сказал?
Далинар сцепил руки за спиной и использовал старый трюк командира. Задумчивое молчание. Прямая спина. Поза, выражающая силу. Внешне все под контролем, даже если на самом деле ты в шаге от краха.
– Ты должен был стать моим защитником, Далинар, – продолжил Вражда. – Теперь я вижу, как тебе удалось этому воспротивиться. Ты ведь все это время работал с Ишаром, не так ли? Вот как ты научился связывать реальности?
– Неудобно, да? – спросил Далинар. – Не видеть моего будущего. Каково это – быть человеком, Вражда?
– Думаешь, я боюсь людей? Человечество принадлежит мне, Далинар. Все ваши эмоции – моя вотчина. Эта земля, эта реальность, этот народ. Они живут для меня. Так было всегда. Так будет всегда.
«И все же ты пришел ко мне, – подумал Далинар. – Чтобы изругать меня? Все эти месяцы тебя не было видно. Почему именно сейчас?»
Ответ поразил его, как первый луч рассвета. Вражда потерял башню – Уритиру был в безопасности, и там появился еще один узокователь. Бог ненависти снова потерпел неудачу. И теперь он думал, что Далинар все это время сотрудничал с Ишаром.
Дар Культивации, хотя и обескровил Далинара, дал ему силу бросить вызов Вражде. Он постоянно спрашивал себя, чего может бояться бог, но ответ был очевиден. Вражда боялся людей, которые не подчинялись ему.
Он боялся Далинара.
– В этот последний визит Ишар рассказал мне кое-что любопытное, – сказал Далинар. – Он дал мне книгу с секретами. Он не так безумен, как я опасался, Вражда. Он показал мне мою Связь с тобой и объяснил, насколько ты ограничен. Потом он доказал мне, что не скованный обетами узокователь способен на невероятные подвиги. – Он посмотрел на древнее существо. – Ты бог. Ты обладаешь огромной силой, но она связывает тебя так же сильно, как и освобождает. Скажи мне, что ты думаешь о человеке, несущем на себе тяжесть божественных сил, но без божественных ограничений?
– Сила в конце концов свяжет тебя, как и меня, – сказал Вражда. – Ты не понимаешь и доли того, на что претендуешь, Далинар.
«И все же ты боишься меня, – подумал Далинар. – Тебя страшит мысль, что я могу обрести всю полноту власти. И тогда все выйдет из-под контроля».
Возможно, путешествие в Тукар не было напрасным. Он не обрел мудрости Ишара, но пока Вражда думал иначе…
«Славься, Ренарин. За то, что сделал мою жизнь непредсказуемой для этого существа. За то, что позволил мне блефовать».
– Мы заключили соглашение, – сказал Вражда. – Состязание защитников. Мы так и не договорились об условиях.
– У меня есть условия, – возразил Далинар. – На моем столе лежит единственный лист бумаги.
Вражда взмахнул рукой, и в небе перед ними начали появляться слова, написанные как бы светящимися золотыми чернилами. Огромные, пугающие.
– Это не ты писал, – сказал Вражда, прищурившись. – И не инозвательница.
Свет под кожей Вражды разгорался, и Далинар чувствовал его обжигающий жар, словно от палящего солнца.
Гнев. Сильнейший гнев, раскаленный добела. Он поглощал Вражду. Бог терял контроль.
– Цефандриус! – рявкнул Вражда. – Опять эта крыса. Куда бы я ни пошел, он все равно скребется за стеной. Пробирается в любую твердыню. Он мог бы быть богом, но настаивает на том, чтобы жить в грязи.
– Ты принимаешь эти условия? – спросил Далинар.
– Из этого следует, что если мой защитник победит, – сказал Вражда, – то я забираю Рошар? Целиком и полностью. А если победит твой, то я удалюсь на тысячелетие?
– Да. А вдруг ты нарушишь слово? Ты тянул дольше, чем следовало. Вдруг ты откажешься послать защитника?
– Я не могу нарушить свое слово, – сказал Вражда, и нарастающий жар сделался ощутимее. – В сущности, я на это не способен.
– В сущности? – настаивал Далинар. – Что будет, Вражда, если ты нарушишь обещание?
– Тогда договор недействителен, и я в твоей власти. То же самое, но в обратном порядке, если условия нарушишь ты. Ты будешь в моей власти, и ограничения, наложенные на меня Честью, – запрет покидать систему Рошара и использовать мои способности на большинстве людей – будут аннулированы. Но этого не случится, и я не собираюсь нарушать свое слово. Если бы я это сделал, то в моей душе образовалась бы дыра, которая позволила бы Культивации убить меня. Я не дурак, а ты человек чести. Мы оба отнесемся к этому состязанию добросовестно, Далинар. Это не какая-то сделка с Приносящим пустоту из ваших мифов, где один обманывает другого благодаря дурацкой оговорке. Добровольный защитник от каждого из нас – и борьба не на жизнь, а на смерть. Они встретятся на вершине Уритиру. Никаких фокусов, никакого обмана.
– Очень хорошо, – сказал Далинар. – Но согласно условиям, если твой защитник потерпит поражение, не только ты должен будешь отступить на тысячу лет. Сплавленные уйдут с тобой и снова будут заперты, как и спрены, благодаря которым возникают Царственные. Больше никаких форм власти. Больше никаких спренов пустоты.
Свет запульсировал внутри Вражды, и он снова перевел взгляд на горизонт:
– Я… не могу согласиться на это.
– Условия просты, – сказал Далинар. – Если ты…
– Я сказал, что не могу согласиться, – произнес Вражда. – Буря бурь изменила все, и Цефандриус должен был это понять. Певцы способны принимать Царственные формы, питаемые Бурей бурь. Сплавленные теперь свободны; они могут возродиться без моего вмешательства. Клятвенный договор мог бы заточить их в тюрьму, но он не действует. Я буквально не в состоянии сделать то, о чем ты просишь, не разрушив себя в процессе.
– Тогда мы не договоримся, потому что на меньшее я точно не соглашусь.
– А если я соглашусь на меньшее?
Далинар неуверенно нахмурился. Мысли путались от усталости. Существо попытается обмануть его. Никаких сомнений. Поэтому он сделал то, что считал лучшим: промолчал.
Вражда тихонько усмехнулся, вращая скипетр и постукивая древком о золото у ног.
– Ты знаешь, почему я заставляю людей сражаться, Далинар? Почему я создал Азарта? Почему я поощряю войны?
– Чтобы уничтожить нас.
– Зачем мне вас уничтожать? Я ваш бог, Далинар. – Вражда покачал головой, глядя в бесконечную золотую даль. – Мне нужны солдаты. Для настоящей битвы, которая грядет, – не ради одного народа или одного жалкого продуваемого всеми ветрами континента. Это будет битва богов. Битва… за все сущее. Рошар – тренировочный полигон. Придет время, и я брошу вас против тех, кто не так хорошо обучен. Кто и сравниться с вами не может по закаленности, которую я обеспечу.
– Любопытно, – заметил Далинар. – Не знаю, заметил ли ты, но тактика «закаливания» привела к тому, что Сплавленные от нагрузки сходят с ума.
Свет внутри Вражды сделался ярче, – казалось, кожа божества вот-вот лопнет.
– Если твой защитник победит, я уйду на тысячу лет, – сказал он. – Отступлю на Брейз и больше не буду разговаривать, давать о себе знать или влиять на Сплавленных или спренов пустоты. Но я не могу их сдерживать. И тебе придется молиться, чтобы твоим потомкам повезло так же, как тебе, потому что я буду менее… снисходителен, когда вернусь.
Далинар начал было говорить, но Вражда перебил его:
– Дай мне закончить. В обмен на то, что ты откажешься от одной вещи, которую хотел, я откажусь от другой. Если я выиграю, то откажусь от своих грандиозных планов в отношении Рошара. Я покину эту планету на тысячу лет и брошу все, ради чего работал здесь. Я даю вам и певцам свободу самим заключать мир. Свобода для вас – и свобода для меня. Это все, что я прошу на случай своей победы: поскольку ты представляешь Честь, ты можешь ослабить его запреты, наложенные на меня. Что бы ни случилось на состязании, тебе больше никогда не придется беспокоиться обо мне. Все, чего я хочу, – убраться подальше от этой жалкой системы!
Все складывалось совсем не так просто, как обещал Шут. Далинара терзали сомнения. Впрочем, Шут мог сам о себе позаботиться. Договор подкреплял эту идею. Вражда предлагал другую, заманчивую перспективу. Избавиться от него, превратить эту войну в обычную…
Две силы тянули Далинара в разные стороны. Кому он доверяет? Он сомневался, что кто-либо из смертных – включая Ясну – сумеет составить договор, годный для сдерживания бога. Но просто взять и предоставить Шуту желаемое?
«Кому ты доверяешь больше? Шуту или богу гнева?»
На самом деле об этом и думать не стоило. Он не слишком доверял Шуту, а Вражде не доверял вовсе. Кроме того, раз уж Честь погиб, стремясь заточить это божество в ловушку здесь, на Рошаре, Далинару стоило верить, что Всемогущий так поступил неспроста.
Поэтому он повернулся спиной к Вражде:
– Отошли меня назад. Сегодня никакого соглашения не будет.
Вспышка неимоверного жара окатила его сзади. Далинар обернулся и увидел, что Вражда излучает яркий красно-золотой свет, его глаза широко раскрыты, зубы стиснуты.
«Стой на своем, – подумал Далинар. – Шут твердил, что он не может причинить тебе вред. Не нарушив своего слова… не навлекая на себя смерть…»
О последнем Шут не упоминал. Но Далинар стоял на своем, обливаясь потом, с бешено колотящимся сердцем. Пока наконец сила не ослабла, жар и свет не отступили.
– Я бы предпочел, – сказал Вражда, – заключить соглашение.
«Откуда такая спешка? Все дело в силе, верно? Она разрывает тебя на части за то, что ты медлишь. Она хочет выйти».
– Я предложил тебе условия, – сказал Далинар.
– А я объяснил, что не смогу их выполнить. Я могу наложить ограничения на себя, но не на своих последователей. Я могу потребовать, чтобы Сплавленные и Несотворенные отступили, – однако не все в настоящее время подчиняются моей воле. И я ничего не могу поделать с Царственными.
Далинар тяжело вздохнул.
– Ладно, – сказал он, – но я не могу согласиться на договор, который освободит тебя от этого мира. Поэтому мы должны сосредоточиться на нашем противостоянии, ты и я. Если я выиграю, ты будешь изгнан в Преисподнюю и полностью откажешься от всех притязаний. Если ты победишь, я сам отправлюсь в изгнание, и моим людям придется сражаться без моей помощи.
– Предлагаешь смертную жизнь за жизнь бога? – возмутился Вражда. – Нет, Далинар. Если я выиграю, я хочу Сияющих рыцарей. Силы Алеткара и Уритиру сдадутся моим Сплавленным, и твои Сияющие положат конец этой войне. Другие дурацкие королевства людей могут продолжать драться, если захотят, но твой и мой народы начнут готовиться к настоящей войне: той, которая начнется, когда боги других миров обнаружат силу связывания потоков. Твои наследники станут частью этого дела, как и ты.
– Я не могу вести переговоры за людей, которые еще не родились. И не могу обещать, что мои Сияющие последуют за тобой, как ты не можешь обещать, что Сплавленные будут повиноваться тебе. Как я уже сказал, это должно остаться между нами. Но… если ты победишь, я прикажу своим войскам отступить и прекратить боевые действия. Я откажусь от войны, и тем, кто захочет присоединиться к тебе, будет позволено это сделать.
– Мало, Далинар. Слишком мало…
Вражда тяжело, страдальчески вздохнул. Свет пульсировал внутри его, и Далинар почувствовал какое-то родство с древним богом. Ощутил его изнеможение, которое каким-то образом отражало собственную усталость Далинара.
– Я хочу гораздо большего, чем Рошар, гораздо большего, чем одна планета, один народ. Но мои люди… устали. Я измотал их этой вечной битвой. Они жаждут конца, пусть и ужасного. Ход войны изменился из-за того, что сделала твоя жена. Ты понимаешь.
– Да, – ответил Далинар.
– Настало время для истинного примирения. Настоящего финала. Разве ты не согласен?
– Я… да. Я понимаю. Что ты предлагаешь?
Вражда пренебрежительно отмахнулся от договора, составленного Шутом:
– Больше никаких попыток тянуть время и отослать меня прочь. Никаких полумер. Десятого числа следующего месяца у нас состоится состязание защитников. В десятом часу.
– Так скоро? Месяц заканчивается завтра.
– Зачем медлить? Я знаю своего защитника. А ты знаешь своего?
– Да, – ответил Далинар.
– Тогда давай прекратим ходить вокруг да около и займемся делом. Десятого числа встречаются наши защитники. Если ты победишь, я отступлю в те королевства, которыми сейчас владею, и добьюсь прекращения войны. Я даже отдам тебе Алеткар, верну твою родину.
– Мне нужен и Гердаз.
– Что? – изумился Вражда. – Этот бессмысленный клочок земли? Что он для тебя?
– Это вопрос клятвы, Вражда. Ты вернешь мне Гердаз и Алеткар. Оставь себе все остальные земли, которые захватил; в любом случае они в основном подчинились тебе добровольно. Я могу принять это, если ты останешься в ловушке на Рошаре, как и хотел Честь.
– Останусь, – сказал бог. – Хотя смогу отправлять агентов в другие части космера, используя Рошар как плацдарм. Но если я одержу победу в состязании защитников, то сохраню все завоеванное, включая Гердаз и Алеткар. И я хочу еще кое-что. Тебя, Далинар.
– Тебе нужна моя жизнь? Вражда, я намерен сам выступить в качестве защитника. Я умру, если ты победишь.
– Да, – сказал бог, его глаза сияли золотом. – Так и будет. И ты отдашь мне свою душу. Ты, Далинар, присоединишься к Сплавленным. Ты станешь бессмертным и будешь лично служить мне. Связанный клятвами. Ты будешь тем, кого я пошлю к звездам, чтобы служить моим интересам в космере.
Ледяной холод пробежал по телу Далинара. То же самое он чувствовал в первый раз, когда его ударили ножом. Удивление, недоверие, ужас.
«Ты присоединишься к Сплавленным». 
– Мы договорились? – сказал Вражда, его кожа теперь светилась так ярко, что черты лица было трудно разобрать. – Ты получил от меня больше, чем я когда-либо собирался предложить. В любом случае война закончится и ты обеспечишь безопасность своих союзников. Ценой собственной души. Как далеко простирается твоя честь, Черный Шип?
Далинар колебался. Остановиться сейчас, когда Азир и Тайлена в безопасности, большая часть Рошара под защитой, а в случае победы у Алеткара и Гердаза есть шанс по-настоящему покончить с войной… Он и впрямь не думал, что такое возможно.
Ясна говорила о группах лидеров, о консенсусе. Она считала, что отдавать слишком много власти в одни руки опасно. Стоя посреди золотого поля, Далинар наконец-то ее понял. Новая сделка пойдет на пользу его союзникам – они, скорее всего, обрадуются. Но он не мог знать наверняка. И ему надо было принять решение.
Посмеет ли он? Рискнет ли собственной душой?
«Я должен сдержать его», – подумал Далинар. Его народ праздновал победу в Эмуле, но в глубине души он знал, что враг просто уступил. Предпочел сохранить свою власть в другом месте. Норка сам сказал: если бы Вражда хотел сокрушить Азир, он бы это сделал. Вместо этого он закрепил власть, которую имел. Вражда знал, что, контролируя Йа-Кевед, Алеткар и Ири, он владел самой сильной частью Рошара.
Без этой сделки Далинару предстояли годы борьбы. Десятилетия. Против врага, чьи Сплавленные постоянно возрождались. Годы обороны Алеткара подсказывали, что вернуть его будет очень трудно. Далинар вообразил, как его люди гибнут тысячами, безуспешно пытаясь захватить земли, которые он сам укрепил.
В конечном счете Далинар проиграет эту войну. Честь, можно сказать, подтвердил это. Ренарин говорил, что победа в традиционном смысле почти невозможна, пока Вражда ведет свои войска. И Таравангиан, которому Далинар не доверял, но верил, предвидел то же самое. Враг победит, изматывая их на протяжении веков, если понадобится.
Их лучший шанс – если защитник Далинара победит защитника Вражды. Если он потерпит неудачу, то единственным разумным вариантом для Далинара будет сдача в любом случае. Он знал это в глубине души. Но самое главное – это был его единственный реальный шанс освободить Алеткар.
Далинар должен пойти на риск. Черный Шип бы ничего не добился, действуя нерешительно. Он либо доверится своему чутью и обещаниям бога, либо не сможет положиться вообще ни на что.
Он глубоко вздохнул.
– Окончательные условия таковы: состязание защитников насмерть. В десятый день месяца палах, в десятый час. Каждый из нас посылает добровольного защитника на вершину Уритиру; войска обеих сторон не будут вмешиваться никак. Если я выиграю это состязание, ты останешься привязанным к системе Рошара, но вернешь мне Алеткар и Гердаз со всеми их обитателями. Ты поклянешься прекратить военные действия и поддерживать мир, не действуя ни против моих союзников, ни против наших королевств.
– Согласен, – сказал Вражда. – Но если я выиграю, то сохраню все, что обрел, включая твою родину. Я останусь привязанным к этой системе и займусь прекращением военных действий, как ты уже сказал. Но заберу твою душу. Ты будешь служить мне вечно. Согласен? Если да, я принимаю условия.
– И я, – прошептал Далинар. – Я тоже принимаю.
– Договорились.

113. Чувство

И я буду гордо маршировать во главе человеческого легиона. 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

Отключившись от сил Сородича, Навани почувствовала себя маленькой. Неужели и раньше жизнь была такой? До того как она смешала свою сущность с сущностью спрена – и получила представление о сложном движении тысяч фабриалей, которые составляли физическую форму Сородича?
Теперь она чувствовала себя удручающе нормальной. Почти. В глубине разума остался намек на восприятие чего-то большего. Теперь она ощущала кристаллические жилы, пронизывающие башню, и могла почувствовать, как та работает, просто приложив ладонь к стене.
Жара. Давление. Свет. Жизнь!
«Я поклялось, что больше никогда так не поступлю, – мысленно сказал Сородич. – Я поклялось, что покончило с людьми».
– Тогда хорошо, что спрены, как и люди, могут изменить свое мнение, – сказала Навани.
Она была немного удивлена, обнаружив свое тело таким, каким его помнила. С дыркой в хаве и пятном крови в том месте, куда Моаш всадил нож.
«Наша связь необычна, – сказал Сородич. – Я до сих пор не знаю, как понимать то, что мы сделали».
– Если мы говорили искренне и намерены сдержать слово, разве прочее имеет значение?
«А как же фабриали? Ты не обещала прекратить захват спренов».
– Мы найдем компромисс, – сказала Навани, выбираясь из комнаты с колонной. – Будем работать вместе, чтобы отыскать приемлемый выход.
«Будет ли это похоже на компромисс с Рабониэлью, где ты обманула ее?»
– Это был лучший компромисс, к которому мы могли прийти, и мы обе это знали, – сказала Навани. – Мы с тобой способны на большее.
«Я хочу верить тебе, – сказал Сородич. – Но пока не получается. Прости».
– Всего лишь еще одна проблема, которую нужно решить, – сказала Навани, – применяя в равной мере логику и надежду.
Она подошла к лежащему в коридоре телу Рабониэли и склонилась над ним.
– Спасибо.
Глаза открылись.
Навани ахнула:
– Рабониэль?
– Ты… выжила. Хорошо. – Одна ее рука дернулась; Моаш ударил ее своим клинком достаточно низко, чтобы не выжечь глаза, хотя одна рука и обе ноги были явно мертвы.
Навани прижала руку к губам.
– Не… плачь, – прошептала Рабониэль. – Я… убила бы… тебя… чтобы достичь… своей цели.
– Вместо этого ты спасла меня.
Рабониэль неглубоко вздохнула и промолчала.
– Мы еще встретимся, – сказала Навани. – Ты возродишься.
– Нет. Если я… умру… то вернусь… безумной. Моя душа… сгорела… почти полностью… Не надо… Пожалуйста… Пожалуйста…
– Но как же быть? – спросила Навани.
– Этот новый Свет… работает. Моя дочь… действительно умерла. Поэтому я сделала… еще… анти… анти…
– Антипустосвет. Где?
Рабониэль качнула головой в сторону своего стола в коридоре, возле входа в комнату с колонной. В ящике Навани обнаружила черный мешочек с бриллиантом, наполненным драгоценным, ужасным светом.
Она вернулась и прикрепила бриллиант к кинжалу, который был еще влажным от крови Моаша. Очистив его и перевернув металлическую полосу, она опустилась на колени рядом с Рабониэлью.
– Уверена?
Сплавленная кивнула. Ее пальцы судорожно дернулись, и Навани сжала их, что заставило Повелительницу желаний расслабиться.
– Я… сделала… что хотела. Вражда… встревожен. Он может… допустить… конец войны…
– Спасибо, – тихо сказала Навани.
– Я никогда… не думала… что умру… в здравом уме…
Навани подняла кинжал.
И впервые задалась вопросом, достаточно ли она сильна для такого.
– Мне бы очень хотелось… – сказала Рабониэль. – Снова… услышать… ритмы…
– Тогда пой со мной, – сказала Навани и начала петь тон Чести.
Сплавленная улыбнулась, затем сумела слабо загудеть тон Вражды. Навани модулировала свой тон, понижая голос, пока они не соединились в гармонии в последний раз.
Навани приложила кинжал к ране в груди Рабониэли.
– Покончи с этим… Навани… – прошептала Рабониэль, позволяя песне оборваться. – Убедись, что все… прекратится.
– Так и сделаю, – прошептала Навани в ответ.
А потом, напевая изо всех сил, продолжая сжимать кисть бывшей бессмертной, глубоко вонзила кинжал. Нервы Рабониэли были в основном рассечены, поэтому она не дернулась, как ее дочь. Ее глаза стали стеклянными и мраморно-белыми, а дыхание сорвалось с губ черным дымом от сгоревших внутренностей. Навани продолжала петь, пока дым не рассеялся.
«Это был добрый поступок», – сказал Сородич.
– Я чувствую себя ужасно.
«Такова цена доброты».
– Мне очень жаль, – сказала Навани, – что я обнаружила этот свет. Он позволит убивать спренов.
«Это должно было случиться, – сказал Сородич. – Раньше последствия настигали только людей. После Отступничества – и нас тоже. Ты просто увековечила эту истину».
Навани прижалась лбом ко лбу Рабониэли, как это сделала Сплавленная с дочерью. Затем она поднялась, окруженная спренами изнеможения. Шквал… Без башнесвета в жилах к ней вернулась усталость. Сколько времени прошло с тех пор, как она в последний раз спала?
Чересчур много. Но сегодня нужно опять сделаться королевой. Она спрятала кинжал – он был слишком ценен, чтобы просто оставить его валяться, – и сунула свой экземпляр «Ритма войны» под мышку.
На всякий случай она оставила записку на трупе Рабониэли: «Не избавляйтесь от тела этой храброй фемалены, не посоветовавшись предварительно с королевой».
Затем она отправилась наводить порядок в хаосе внезапно освобожденной башни.

Таравангиан проснулся поздно. Он едва помнил, как заснул. Он едва… мог…
Соображать.
Он был глуп. Глупее, чем когда-либо прежде.
Это заставило его заплакать. Глупые слезы. Он плакал и плакал, переполненный эмоциями и стыдом. Чувством неудачи. Злостью на самого себя. Он лежал и рыдал, пока голод не заставил его встать.
Мысли были как глина. Густая. Вязкая. Спотыкаясь, он подошел к окну, где оставили корзину с едой. Дрожа и плача от голода, схватил ее. Так хотелось есть. И буря свидетельница, он привлекал слишком много спренов, будучи глупым.
Бывший король Харбранта сидел у своего фальшивого очага и жалел, что нет рядом Далинара. Как это было великолепно! Иметь друга. Настоящего друга, который все понимает. Он задрожал от этой мысли, затем начал копаться в корзине.
И замер, обнаружив записку. Написано Ренарином Холином, скреплено его печатью. Таравангиан произнес вслух каждый символ. Потребовалась целая вечность – и воздух вокруг него начал рябить от целой армии спренов сосредоточенности, – чтобы понять смысл написанного.
Два слова. «Мне жаль». К записке прилагались два ярко светящихся самосвета. Что это было?
«Мне жаль». Зачем так говорить? Что увидел мальчик? Он знал, что будущему нельзя доверять. Другие спрены сбежали, и только спрены страха остались с Таравангианом, когда он перечитал эти слова. Нужно спрятаться! Он слез со стула и пополз в угол.
Он дрожал там, пока не почувствовал себя слишком голодным. Он подполз к корзине и принялся грызть лепешку. Потом зачерпнул пальцами какое-то фиолетовое азирское овощное пюре. Так вкусно. Случалось ли ему пробовать нечто столь восхитительное? Он даже расплакался.
Самосветы светились. Большие. В них что-то шевелилось. Разве… разве ему не велели следить за чем-то подобным?
В небе загрохотало, и Таравангиан поднял голову. Это Буря бурь? Нет-нет, это Великая буря. Он не предполагал, что она состоится сегодня. Гром сотряс ставни, и бывший король уронил хлеб. Он снова спрятался в углу, рядом с дрожащими спренами страха.
Гром звучал сердито.
«Он знает, – подумал Таравангиан. – Враг знает, что я сделал». Нет. Нет, не та буря!
Ему нужен способ призвать Вражду. Эти камни. Вот для чего они!
Это произойдет сегодня.
Сегодня он умрет.
Сегодня все закончится.
Дверь в его скромное жилище распахнулась и сорвалась с петель. Снаружи стражники отпрянули от фигуры, вырисовывавшейся на фоне темнеющего неба. Буря почти нагрянула.
И вместе с ней пришел Сзет.
Таравангиан задохнулся от ужаса, потому что это была не та смерть, которую он предвидел. Он так долго ждал исключительного дня, когда снова станет в высшей степени разумным. Он никогда не задумывался об обратном. О дне, когда он будет полон эмоций. Дне, когда мысли в его мозгу будут едва копошиться, а вокруг будут кишеть спрены, жадно поглощая его стремления.
Сзет стоял спокойно, иллюзия исчезла, его свежевыбритая голова поблескивала в свете сфер, выпавших из корзины.
– Откуда ты знаешь? – наконец спросил шинец. – И как давно ты это знаешь?
– З-знаю? – выдавил Таравангиан, отползая в сторону, мимо спренов страха.
– Про моего отца.
Таравангиан моргнул. Он едва понимал смысл сказанного, настолько был глуп. Эмоции боролись внутри его. Ужас. Облегчение оттого, что все скоро закончится.
– Как ты узнал, что мой отец мертв? – спросил Сзет, решительным шагом входя в комнату. – Как ты узнал, что Ишар забрал свой меч? Как?!
Сзет больше не носил белого – он переоделся в униформу алети. Почему? А, маскировка. Точно.
На боку у него висел ужасный меч. Он был слишком велик. Кончик ножен волочился по деревянному полу.
Таравангиан прижался к стене, пытаясь подобрать нужные слова.
– Сзет. Меч. Ты должен…
– Я ничего не должен, – прошипел Сзет, неуклонно приближаясь. – Я игнорирую тебя, как игнорирую голоса в тени. Ты знаешь про голоса, Таравангиан? Я обрел их по твоей милости.
Таравангиан съежился, зажмурился. Он ждал, слишком переполненный эмоциями и ни на что другое не способный.
– Что это такое? – рявкнул Сзет.
Таравангиан открыл глаза. Самосветы. Сзет поднял их, нахмурившись. Он не вытащил этот ужасный меч.
«Скажи что-нибудь».
А что он должен сказать? Сзет не мог причинить им вреда. Они были нужны Таравангиану!
– Пожалуйста, – закричал он, – не ломай их!
Сзет нахмурился и швырнул камни – один за другим – в каменную стену, отчего они разбились вдребезги. Странные спрены сбежали – прозрачные спрены ветра со шлейфами из красного света. Они засмеялись, кружась вокруг Сзета.
– Пожалуйста, – сказал Таравангиан сквозь слезы. – Твой меч. Вражда. Ты…
– Ты всегда манипулируешь мной, – прервал его Сзет, наблюдая за спренами ветра. – Вечно пытаешься запятнать мои руки кровью тех, кого хочешь убить. Ты навлек на нас все это, Таравангиан. Мир был бы в состоянии противостоять врагу, если бы ты не заставил меня убить половину монархов.
– Нет! – Таравангиан с усилием встал, разбрасывая спренов вокруг себя, его сердце грохотало в груди.
Перед глазами все тут же поплыло. Он слишком быстро встал.
– Мы убивали, чтобы спасти мир.
– Убийства ради спасения жизней… – тихо произнес Сзет, следя за Таравангианом, и в сумеречной комнате его глаза были похожи на две темные ямы. – Идиотизм. Но я никогда не возражал. Я был Неправедником. Я просто выполнял приказ. По-твоему, это освобождает от вины?
– Нет, – сказал Таравангиан, дрожа от угрызений совести, и вокруг него закружились спрены стыда, похожие на лепестки цветущих камнепочек.
– Хороший ответ. Ты мудр для такого глупца.
Таравангиан попытался проскочить мимо Сзета. Но конечно, ноги у него подкосились. Он споткнулся и упал. Он застонал, его сердце бешено колотилось, перед глазами все плыло.
Мгновение спустя сильные руки подняли его и швырнули обратно к стене среди роящихся спренов изнеможения. Что-то хрустнуло в плече Таравангиана, и боль пронзила его тело.
Он повис в объятиях Сзета, тяжело дыша.
Комната начала одеваться золотым светом.
– Все это время, – сказал Сзет, – я хотел сохранить свою честь. Я так старался. Ты этим воспользовался. Ты сломал меня, Таравангиан.
Свет. Этот золотой свет.
– Сзет, – сказал Таравангиан, чувствуя кровь на губах. Шквал. – Сзет… Он здесь…
– Теперь я принимаю решения, – сказал Сзет, потянувшись к поясу – не за ужасным мечом, а за маленьким ножом, который он носил рядом. – Я наконец-то сам принимаю решения. Никто больше не принуждает меня. Таравангиан, знай: убивая тебя, я делаю свой собственный выбор.
Оглушительный гром. Ужасный золотой свет. Появился Вражда. Его лицо было искажено, глаза сияли от гневной мощи. Все вокруг с грохотом развалилось на куски, и Сзет начал исчезать.
«Не искушай меня сегодня, Таравангиан! – прогремел Вражда. – Я СНОВА потерял своего защитника, и теперь связан соглашением, которого не хочу. Откуда они знают, как действовать против меня? ТЫ ПРЕДАЛ МЕНЯ, ТАРАВАНГИАН? Ты говорил с Сья-анат? ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?!»
Благоговение перед этой силой – этой превосходящей мощью – заставило Таравангиана задрожать, и спрены множества разновидностей закружились вокруг него, сражаясь за его внимание. Так много эмоций! Он едва заметил, как Сзет вытащил нож, потому что был ошеломлен – благоговейный трепет, страх и возбуждение нахлынули одновременно.
Страх победил.
Таравангиан закричал, в плече вспыхнула боль, в его теле что-то сломалось. Какие глупые планы. Как ему пришло в голову перехитрить бога, когда он так глуп? Он не сумел этого добиться, когда был умен. Неудивительно, что он потерпел неудачу.
«А разве ты потерпел неудачу?»
Меч здесь.
Вражда здесь.
Холодная сталь впилась в плоть Таравангиана; Сзет ударил его прямо в грудь. В тот же миг Таравангиан почувствовал, как что-то прорывается сквозь страх и боль. Чувство, которое он никогда не думал испытать. Отвага.
Отвага захлестнула его с такой силой, что он не мог не прийти в движение. Это было предсмертное мужество человека на передовой, атакующего вражескую армию. Великолепие женщины, сражающейся за своего ребенка. То чувство, с которым старик в последний день жизни делает шаг во тьму.
Отвага!
Физическая реальность исчезла, Вражда втянул Таравангиана в пространство между мирами. Тело бывшего короля здесь было не таким слабым. Эта форма была проявлением его ума и души. А они были сильны.
Меч на поясе Сзета – странный, ужасный меч – проявился здесь, в этой реальности, куда Вражда привел Таравангиана. Бог посмотрел вниз, увидел клубящуюся черную тьму и как будто удивился.
Таравангиан схватил меч и вытащил его из ножен, слыша, как оружие вопит от удовольствия. Бывший король повернулся и поднял клинок – черный дым заклубился вокруг его рук.
– Уничтожить! – взревел меч. – Уничтожить!!!
Таравангиан вонзил его в грудь Вражды.
Меч жадно пил божественную сущность, и в этот момент Таравангиан почувствовал, как что-то хрустнуло. Его тело умирало. Сзет довершил начатое. Таравангиан сразу это понял. Он мертв. В нем проснулся невиданный прежде гнев.
Сзет убил его!
Вражда закричал, и золотое пространство раскололось, вокруг воцарилась тьма. Меч колыхался в руке Таравангиана, вытягивая силу из пронзенного бога.
Образ, который был вместилищем божественной силы, – человек, который ее контролировал, – исчез, поглощенный клинком. В этом человеке было так много Инвеституры, что Таравангиан почувствовал, как меч в его руке становится вялым. Сытым, сонным. Ему вспомнилось, что происходит, когда раскаленное клеймо опускают в бочку с водой: сперва громкое шипение, а потом… Силы было слишком много, чтобы черный клинок мог выпить ее без остатка.
Однако он прикончил человека, владевшего этой силой, и оставил… дыру. Потребность. Вакуум, как в камне, который внезапно утратил буресвет. Эта дыра делалась все шире, и Таравангиан ощутил отчетливую Связь с ней.
Стремление. Ненависть. Сегодня Таравангиан состоял из одних эмоций. Ярость, страх, гнев, стыд, благоговение. Отвага. Силе нравились подобные стремления, и теперь она клубилась вокруг Таравангиана, окутывая его.
Его душа затрепетала.
«Возьми меня, – умоляла сила не словами, а эмоциями. – Ты совершенен. Я твоя».
Таравангиан немного поколебался, затем сунул руки в источник силы.
И Вознесся к божественности, став Враждой.

114. Сломленные боги

Мы должны не отвернуться от них, а помочь раскрыть потенциал. Главные Стремления. 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

Рлайн шел с Венли и новыми друзьями – Дулом, Мазиш и другими, которых Венли завербовала, – к Вратам, где Каладин ждал их, чтобы перенести на Расколотые равнины.
Рлайн пребывал в оцепенении, хотя с момента его откровения прошел уже целый день. С тех пор, как он произнес свои первые Слова в качестве правдогляда.
Спрен наблюдал за ним, спрятавшись внутри кремлеца. Рлайн и Венли приняли Туми за спрена пустоты, но это было не совсем верно. Когда-то обыкновенный спрен тумана, Туми позволил Сья-анат прикоснуться к нему и тем самым превратить во что-то новое. Он был спреном Чести и Вражды одновременно.
Туми запульсировал в новом ритме. Ритме войны. Он узнал его совсем недавно и хотел донести эту важную новость до братьев и сестер.
«Ренарин знает?» – подумал Рлайн.
«Он предложил тебя, – сказал Туми. – И рассказал о тебе нашей матери. Он был прав. Наша связь будет крепкой, и ты станешь грандиозным. Мы благоговеем перед тобой, Рлайн. Соединяющий Разумы. Для нас это большая честь».
Честь. Это было приятно. Принять решение – и узнать, что ты избранный.
Каладин ждал их внутри контрольного здания. Он осуществил перенос с помощью Сил-клинка. Воздух Расколотых равнин был влажнее и показался… знакомым, когда они ступили на платформу за пределами Нарака.
Там они встретились с Лешви и остальными четырьмя Сплавленными, которые, будучи перенесены сюда ранее, пришли в сознание. Зависнув над землей, Лешви почтительно склонила голову в сторону Каладина.
– Ты могла бы остаться в Нараке, – сказал ей Каладин. – Мы будем рады помощи.
– Мы сражались против своих, чтобы сохранить чьи-то жизни, – ответила Лешви. – Мы не хотим, чтобы это повторилось. Мы найдем третий вариант, вне этой войны. Путь слушателей.
– Мы их разыщем, – уверенно пообещала Венли. – Пока не знаю как.
– Ну, тогда идите, и да пребудет с вами Честь, – сказал Каладин. – Помните про обещание королевы. Если вы передумаете или вам и вашим близким понадобится убежище, мы примем вас.
Небесные поднялись в воздух, напевая в ритме восхваления. Они начали спускать новых слушателей – и их припасы – в ущелье для похода на восток. Теперь, когда буря миновала, а Сплавленные наблюдали за ущельными демонами сверху, им предстояло добраться до восточных равнин, куда ушли другие слушатели.
Рлайн обнял Венли и запел в ритме восхваления.
– Я такого не заслуживаю, – прошептала она. – Я была слаба, Рлайн.
– Тогда стань лучше, – сказал он ей, отстраняясь. – Это путь Сияния, Венли. Мы оба ступили на него. Напиши мне через даль-перо, как только найдешь остальных, и передай мои наилучшие пожелания Тьюду и Харво, если они живы.
– Ты скоро придешь к нам?
– Скоро, – пообещал он и посмотрел ей вслед.
Каладин подошел к Рлайну и положил руку ему на плечо. Рлайн не чувствовал броню, хотя она, по-видимому, всегда была на Каладине – невидимая, но готовая на всякий случай. Похожая на осколочный клинок, но состоящая из множества спренов.
Каладин не стал спрашивать, хочет ли Рлайн уйти вместе с остальными. Рлайн решил, что ему нужно остаться, по крайней мере, до возвращения Ренарина. Помимо этого… ну, было что-то, чего Рлайн теперь опасался. Смутная мысль, однажды придя ему на ум, никак не желала уходить. Если у людей появится возможность одержать победу в этой войне, принеся в жертву разумы всех певцов, как они это сделали в прошлом, – они бы ею воспользовались? Неужели они снова поработят целый народ, если представится шанс?
Рлайн тревожился. Он доверял Каладину и друзьям. Но человечеству в целом? Это уж чересчур. Кто-то должен оставаться в гуще событий, чтобы наблюдать и проверять.
Он когда-нибудь навестит слушателей. Но он был Сияющим, и он был из Четвертого моста. Уритиру – его дом.
– Пошли, – сказал Каладин. – Пора как следует проводить Тефта. Среди друзей.

Поле зрения Таравангиана расширилось, его разум расширился, его сущность расширилась. Время утратило смысл. Как долго он был в таком состоянии?
Он и сила стали единым целым. С ее помощью он начал понимать космер на фундаментальном уровне. Он видел, что его предшественник скатывался к забвению в течение долгого-долгого времени. Ослабленное сражениями в прошлом, а затем глубоко раненное Честью, это существо было порабощено силой. Не сумев предъявить права на Далинара и потеряв башню и Благословенного Бурей, оно сделалось хрупким. Уязвимым.
Но сила сама по себе была какой угодно, только не хрупкой. Это была сила жизни и смерти, созидания и разрушения. Сила богов. В его конкретном случае – сила эмоций, страстей и дикой, неукротимой ярости. Ненависти, не знающей оков.
В этой новой роли у Таравангиана было две стороны. Одна включала его знания: идеи, понимание, истину, ложь… Перед ним открывались тысячи и тысячи возможных вариантов будущего. Миллионы вероятностей. Их было так много, что даже его расширенный божественный ум был поражен их разнообразием.
На другой стороне была его ярость. Страшная ярость, как необузданная буря, бурлила и горела в нем. Она была настолько ошеломляющей, что он едва мог ее контролировать.
Он знал, что оставил после себя в мире смертных. Сзет уже давно поднялся на ноги и вложил в ножны Ночного Хищника. Рядом убийца обнаружил обгоревший труп, в основном съеденный атакой меча. Это были останки Рейза, предшественника Таравангиана, но Сзет не мог этого знать. Меч поглотил одежду и бо́льшую часть плоти, оставив куски костей, серых, как камень.
«Они решат, что это я, – подумал Таравангиан, читая возможные варианты будущего. – Сзет не видел, что произошло со мной в духовном смысле. Он не знает, что Вражда был здесь».
Почти все возможные варианты будущего совпадали. Сзет сознается, что пришел убить Таравангиана, но каким-то образом старик вытащил Ночного Хищника – и оружие поглотило его.
Они считали его мертвым. Он свободен…
Свободен разрушать! Сжигать! Сеять хаос и ужас среди тех, кто сомневался в нем!
Нет. Нет, свободен планировать. Придумать способ спасти мир от самого себя. Он так прозорлив! Он столько всего видит! Надо поразмыслить.
Сжечь!
Нет, строить планы!
И еще… еще…
Таравангиан вздрогнул, когда осознал кое-что еще. Растущую силу рядом, видимую только такому, как он. Божественную силу, бесконечную и зеленеющую.
Он был не один.

Они устроили Тефту королевские похороны, превратив его в камень. Скульптору поручили создать изображение Фендораны, чтобы потом водрузить рядом. Сородич сказал, что в башне есть запертая комната, где древние Сияющие, как каменные часовые, несут вечный дозор. Приятно было бы увидеть среди них Тефта, одетого в униформу и с хмурым видом, несмотря на все усилия бальзамировщика.
Это было правильно.
Пришли все из Четвертого моста, кроме Камня. Скар и Дрехи передали новость после возвращения на Равнины: похоже, Каладин с ним больше не встретится.
Мужчины и женщины Четвертого моста вместе восхваляли Тефта, пили за него и по очереди молились. После этого они отправились в таверну, чтобы продолжить празднование, которое Тефту понравилось бы, пусть он и не смог бы принять в нем участие.
Каладин ждал, пока они разойдутся. Они, конечно, продолжали наблюдать за ним, беспокоясь о его здоровье. Беспокоясь о тьме. Он ценил каждого из них за это, но сегодня ему не нужна была такая помощь.
С ним вроде все было в порядке. Хороший ночной сон и восстановление мира в башне помогли. Так он и сидел, глядя на статую, созданную из тела Тефта. Остальные наконец почувствовали, что ему нужно побыть одному. И они оставили его.
Сил приземлилась рядом с ним – во весь рост, в форме Четвертого моста. Он едва ощутил ее, когда она положила голову ему на плечо.
– Мы не перестанем скучать по нему, правда? – тихо спросила она.
– Нет. Но все в порядке. Пока мы дорожим теми моментами, которые у нас были.
– Не могу поверить, что ты справляешься лучше, чем я.
– Ты же говорила, что почти пришла в себя.
– Да, – ответила она. – Но все равно больно.
Как только башня восстановилась, Сил стала почти прежней. Кое-что из ее ощущений родилось из-за тьмы, которую призвала Рабониэль.
Но не всё.
– Мы могли бы спросить Далинара, – сказал Каладин. – Вдруг с тобой что-то не так. Проблема с узами или какая-нибудь противоестественная беда.
– Он ничего не обнаружит. Я просто… живая. И это часть жизни. Так что я благодарна, даже если жизнь временами смердит.
Он кивнул.
– Действительно смердит, – добавила она. Затем для пущей верности: – Смердит, как человек после… сколько времени прошло с тех пор, как ты принимал ванну?
Он улыбнулся, и они остались вдвоем, глядя на Тефта. Каладин не знал, верит ли он во Всемогущего, или в Чертоги Спокойствия, или в то, что люди живут после смерти. Да, он что-то встретил в своем видении. Но Далинар видел много мертвых людей, и это не означало, что они все еще где-то живут. Он не знал, почему Тьен отдал деревянного коня ему, как будто хотел доказать, что видение было реальным, – ведь игрушка немедленно исчезла.
Это как будто намекало, что разум Каладина выдумал встречу, но не мешало чувствовать, что он совершил нечто важное. Свалил с плеч тяжелую ношу. Боль не исчезла, но бо́льшая часть стыда… он сумел оставить ее позади.
Наконец он встал и обнял статую Тефта. Вытер глаза и кивнул Сил.
Надо двигаться дальше. А для этого придется решить, что предпринять теперь, когда кризис миновал.

С каждым мгновением Таравангиан все лучше осваивал новые способности.
Сила формировала его, пока он ее обуздывал. Он шагнул к краю бесконечности, изучая беспредельные возможности, как будто они были миллионом восходящих солнц, а он стоял на берегу вечного океана. Это было прекрасно.
Рядом с ним появилась женщина. Он узнал ее густые черные волосы, тугие кудряшки, а также живое круглое лицо и темную кожу. У нее была и другая форма. Их много, но одна оставалась глубже и правдивее других.
– Теперь ты понимаешь? – спросила эта женщина.
– Тебе нужен был кто-то, способный сделаться для силы искушением, – сказал Таравангиан; его свет сиял, как золото. – И вместе с тем кто-то, способный ее контролировать. Я просил о шансе спасти мир. Я думал, что ключом был интеллект, но позже задался вопросом, не была ли это способность ощущать эмоции. В конце концов оказалось, это было и то и другое. Ты готовила меня к тому, что случилось.
– Сила Вражды – самая опасная из шестнадцати, – сказала женщина. – Она управляла Рейзом, побуждая к разрушению. Она будет править и тобой, если ты позволишь.
– Полагаю, тебе показали такую возможность, – проговорил Таравангиан, глядя в бесконечность. – Однако все далеко не так… точно как я себе представлял. Мы видим вещи, которые могут произойти, но не сердца тех, кто совершает поступки. Как ты посмела сделать что-то подобное? Откуда ты знала, что я справлюсь?
– Я не знала. Не могла знать. Ты двигался в этом направлении – я могла лишь надеяться, что, если ты преуспеешь, мой дар сработает. Что я превратила тебя в того, кто способен с честью нести эту силу.
Такая мощь. Такая невероятная сила. Таравангиан вглядывался в бесконечность. Он хотел спасти свой город, и ему это удалось. После этого он хотел спасти Рошар. Теперь он мог добиться желаемого. Он мог положить конец войне. Шквал, договора Далинара и Вражды, который так же крепко связывал Таравангиана, для этого было достаточно.
Но… как насчет всего космера? Его всевидение не простиралось так далеко. Возможно, в конце концов ему и это удастся. И все же… Таравангиан знал планы своего предшественника и имел доступ к некоторым его знаниям. Итак, в космере царит хаос. Им правят дураки. Под предводительством сломленных богов.
Столько всего нужно сделать. Он перебрал предыдущие планы Вражды и увидел все их недостатки. Как он позволил втянуть себя в эту сделку с Далинаром? Как он позволил себе полагаться на состязание защитников? Как можно было так сглупить? Ключом к победе была возможность обеспечить свою выгоду независимо от результата. Вражде не следовало заключать сделку, которую он не мог полностью контролировать.
«Шанс еще не потерян, – понял Таравангиан, видя упущенные предшественником изысканные возможности. – Да… Далинар подготовил собственный провал. Я сумею победить его».
– Таравангиан. – Культивация протянула ему руку. – Пойдем. Позволь мне научить тебя тому, что тебе дано. Я понимаю, что сила грандиозна, но ты можешь ее контролировать. Ты справишься лучше, чем это когда-либо получалось у Рейза.
Он улыбнулся и взял ее за руку. Его переполняло ликование.
«Ах, чудесное создание! Ты понятия не имеешь, что натворила».
Он наконец освободился от слабостей тела и положения, которые всегда контролировали и определяли его. Наконец-то у него появилась свобода поступать сообразно желаниям.
И теперь Таравангиан собирался всех спасти.

115. Кредо

Да, я с нетерпением жду возможности править человеками. 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

Шаллан сидела при свете свечи и что-то тихо писала в блокноте. Адолин придвинул свой стул к ней.
– Она выглядит лучше, чем при нашей встрече на рынке. Но… я не знаю, Шаллан.
Шаллан отложила перо, затем взяла его за руки, взглянув в ту сторону, где – в их маленькой комнате в Стойкой Прямоте – ее первый спрен сидела на стуле, а Узор стоял рядом и напевал. Распрямились ли вялые волокна ее головного рисунка?
В разговоре с Узором они выбрали для предыдущего криптика Шаллан алетийское имя. То, которое соответствовало, насколько они могли судить, смыслу ее индивидуального рисунка.
– Кредо действительно выглядит лучше, Адолин, – сказала Шаллан. – Спасибо, что поговорил с ней.
Майя сидела на полу, скрестив ноги, в позе воина. Она не совсем оправилась, но ей точно стало лучше. И хотя она по-прежнему молчала, Шаллан сомневалась, что многие существа – люди или спрены – когда-либо произносили такие ценные слова, как Майя на суде. По любым прикидкам выходило, что Майя была одним из лучших ораторов в истории. Если не собираешься говорить много, то каждое слово должно иметь вес.
Это давало им надежду на исправление последствий того, что Шаллан сотворила с Кредо.
– Я постараюсь объяснить, что мы с Майей сделали, – сказал Адолин, когда где-то рядом зазвонили колокола спренов чести. – Но, по правде говоря, не думаю, что кто-то из нас понимает, что произошло. И я не знаток этих дел.
– Учитывая недавние события? Я думаю, ты единственный знаток. – Шаллан потянулась к Адолину и обхватила его лицо ладонями. – Спасибо.
– За что?
– За то, что ты такой. Прости меня, что многое скрывала от тебя.
– Ну, ты же мне все рассказала. В конце концов.
Он кивнул в сторону ножа с самосветом, все еще неиспользованного, который лежал рядом с ее открытой тетрадью на краю стола. Куб, присланный Мрейзом, лежал с противоположной стороны.
– Колокола звонят. Пора?
Она убрала руку и села за стол. Адолин замолчал, ожидая и наблюдая, как Шаллан поднимает крышку куба Мрейза. С помощью Келека они открыли его, не причинив вреда тому, что находилось внутри: спрену в форме светящегося шара, со странным символом в центре. Никто здесь не знал такой разновидности спренов, но Шут называл их сеонами.
– С тобой все в порядке, Ала? – спросила Шаллан.
Имя звучало как А-лей.
– Да, – прошептал спрен.
– Можешь выйти из куба. Тебе больше не нужно там жить.
– Я… должна остаться. Я не должна говорить. Ни с кем.
Шаллан взглянула на Адолина. Странный спрен сопротивлялся попыткам освободить ее. Ала вела себя… как обиженный ребенок.
«Еще одно в списке преступлений Мрейза», – подумала Сияющая.
«Согласна», – ответила Шаллан.
Сияющая осталась. Они договорились, что, как только найдут правильный путь, она в конце концов будет поглощена, как и Вуаль. Сейчас раны Шаллан были еще свежи. Практически она истекала кровью. Но то, что она сделала, наконец-то позволит ей начать исцеляться. И она знала, почему Узор всегда был так уверен, что она убьет его. И почему он вел себя как недавно связанный спрен, когда она начала замечать его на корабле с Ясной. Простой ответ был истинным. Их узы действительно возникли недавно.
А у Шаллан был не один осколочный клинок, а два.
У нее все еще оставались вопросы. Многое в ее прошлом по-прежнему не складывалось, хотя целостность памяти восстановилась. Они многого не понимали. Например, она была уверена, что в течение многих лет между убийством Кредо и обретением Узора ее силы частично функционировали.
Кое-что из этого, сказал Келек, было связано с природой мертвоглазых. До Отступничества они не существовали. Келек считал, что именно поэтому Мрейз охотится за ним. Его интересовало нечто, связанное с падением певцов и Сияющих рыцарей – и заключением в тюрьму определенного спрена.
– Пожалуйста, свяжись с Мрейзом, спрен, – прошептала она светящемуся шару. – Время пришло.
Шар взмыл в воздух и миг спустя превратился в лицо Мрейза, которое обратилось в ней его голосом.
– Здравствуй, маленький нож. Надеюсь, дело сделано?
– Я сделала это, – сказала Шаллан. – Мне было так больно. Но она ушла.
– Отлично. Тот… Она? Ты о ком, маленький нож?
– Мы с Вуалью теперь одно целое, Мрейз. – Шаллан положила руку на блокнот, в котором содержались удивительные вещи – Келек поведал ей много о других мирах, других планетах. Местах, которые он отчаянно хотел увидеть.
Как и другие Вестники, Келек был не совсем стабилен. Он был не в состоянии посвятить себя каким-то идеям или планам. Однако одно он твердо решил: покинуть Рошар. Он не сомневался, что Вражда скоро полностью захватит мир и снова начнет пытать всех Вестников. Келек сделал бы практически что угодно, лишь бы избежать этой участи.
Последовала долгая пауза.
– Шаллан, – наконец сказал Мрейз, – мы не выступаем против собратьев.
– Я не одна из вас, – возразила Шаллан. – Никто из Троицы никогда не был одним из вас, во всяком случае, полностью. А теперь мы уходим.
– Не делай этого. Подумай о цене.
– Мои братья? На них намекаешь? Тебе, должно быть, уже известно, что их больше нет в башне, Мрейз. Узор и Шут вывели их еще до того, как началось вторжение. Кстати, спасибо тебе за этого сеона. Шут говорит, что свободных трудно найти, но они обеспечивают чрезвычайно удобную связь между мирами.
– Ты никогда не узнаешь того, что хочешь знать, Шаллан.
– У меня есть то, что мне нужно, большое спасибо, – сказала она, когда Адолин успокаивающе накрыл ее руку своей. – Я говорила с Келеком, Вестником. Он, кажется, думает, что причина, по которой ты охотишься на него, заключается в Несотворенной. Бо-Адо-Мишрам. Той, которая давным-давно Связалась с певцами, дав им формы власти. Той, которая попала в ловушку, – и это лишило певцов разума, превратило их в паршунов. Зачем тебе самосвет, который содержит Бо-Адо-Мишрам, Мрейз? Что ты собираешься с ним делать? Какую силу ищут Духокровники, если им понадобилось нечто, способное поработить умы целого народа?
Мрейз не ответил. Сеон, подражая его лицу, завис на месте. Без всякого выражения.
– Я скоро вернусь в башню, – сказала Шаллан. – Вместе с теми спренами чести, которые решили – в свете недавних откровений – сблизиться с людьми. Когда я это сделаю, рассчитываю увидеть, что ты и твои друзья исчезли. Возможно, если ты хорошо спрячешься, я не смогу тебя выследить. В любом случае я найду этот самосвет раньше тебя. А если ты встанешь на моем пути… Что ж, это будет веселая охота. Разве нет?
– Это плохо кончится для тебя, Шаллан, – сказал Мрейз. – Ты нажила себе врага в самой могущественной организации во всем космере.
– Думаю, мы с тобой справимся.
– Ты справишься с моей хозяйкой? А как насчет ее хозяина?
– Ты про Тайдакара? – догадалась Шаллан.
– А, так ты о нем слышала.
– Шут называет его Повелителем Шрамов. Когда в следующий раз встретишься с этим Повелителем Шрамов, передай ему мое послание.
– Здесь он появляется только в виде аватара. Мы для него слишком низменны, чтобы быть достойными большего.
– Тогда скажи его аватару кое-что от моего имени. Скажи ему… мы покончили с его вмешательством. Его влиянию на мой народ пришел конец. – Она поколебалась, потом вздохнула – Шут просил быть вежливой. – А еще Шут сказал следующее: «Разберись со своей дурацкой планетой, идиот. Иначе мне придется снова туда заглянуть и надавать тебе по физиономии».
– Так тому и быть, – сказал Мрейз. – Знай, что тем самым ты повела себя в отношении Духокровников самым оскорбительным образом. Мы теперь в состоянии войны, Шаллан.
– Ты всегда был на войне. А я наконец-то выбрала сторону. До свидания, Мрейз. Конец связи.
Парящий спрен превратился в шар, лицо Мрейза исчезло. Шаллан откинулась назад, стараясь не чувствовать себя подавленной.
– Кем бы они ни были, – сказал Адолин, – мы с ними справимся.
Оптимистичен, как всегда. Что ж, у него были на то веские причины. Предводители спренов чести опозорились, Стойкая Прямота снова открыла ворота для гостей – значит, Адолин выполнил поставленную задачу. Он был прав с самого начала, как в отношении спренов чести, так и в отношении самой Шаллан.
Шаллан протянула руку и открыла следующую страницу в своем блокноте, где рисовала, используя описания Келека. Это был узор из звезд в небе, с перечислением множества миров среди них.
Шаллан слишком долго не поднимала головы. Пришло время воспарить.

Слушатели нацелили на Венли стрелы. Она подошла к их лагерю одна, после того как настояла, чтобы остальные удалились на несколько сотен футов.
Она не винила слушателей за то, что они обратили оружие против нее. Они решили, что она пришла закончить начатое. Поэтому она подняла руки и запела в ритме мира. Стала ждать.
И ждать.
Ждать…
Наконец из-за укрепления из нагроможденных камней появился Тьюд. Буря свидетельница, как приятно было его видеть. Судя по подсчетам, сделанным с воздуха, почти все преодолели узкие ущелья и вышли с этой стороны. Тысяча взрослых слушателей и много детей.
Тьюд – в боеформе – приблизился, но остановился на расстоянии удара. Венли продолжала стоять и петь, чувствуя, что на нее нацелены сотни луков. Эта восточная равнина за холмами была странным местом – таким открытым и заросшим травой.
– Шквал. Венли?! – Тьюд повернулся и бросился обратно за укрепления.
Она поняла, что он, должно быть, только сейчас рассмотрел ее узоры. Она была одета в форму, которую он никогда не видел, поэтому, конечно, он не узнал ее на расстоянии.
– Тьюд! – крикнула она, вбирая в себя достаточно буресвета, чтобы светиться днем. – Тьюд, пожалуйста!
Он остановился, увидев ее свет.
– Моя мама здесь? – спросила она в ритме тоски. – Она жива?
– Жива! – крикнул он. – Но разум ее покинул.
– Думаю, у меня есть способ исцелить ее.
– Предательница! Думаешь, я тебе верю? Ты хотела нас убить!
– Я понимаю, – мягко сказала она в ритме утешения. – Я заслуживаю всего, что ты можешь мне сказать, и даже больше. Но я стараюсь, как никогда раньше. Пожалуйста, выслушай меня.
Он поколебался, затем снова приблизился к ней.
– А остальные знают, где мы? Знает ли об этом враг?
– Я не уверена, – призналась Венли. – Вас обнаружили человеки. Одна Сплавленная знала, но теперь она мертва. Мне неведомо, кому она рассказала.
– Что такое «Сплавленная»?
– Ты многого не знаешь. Наши боги вернулись, и они ужасны, как нас и предупреждали. Я в значительной степени ответственна за это, даже если Рлайн говорит, что они все равно нашли бы дорогу сюда.
Услышав имя Рлайна, Тьюд оживился.
– Мы должны что-то предпринять, чтобы защитить себя, – продолжила Венли. – Что-нибудь, что заставит всех оставить нас в покое.
Она вытянула руку, и маленький спрен в форме кометы взлетел из травы и начал виться вокруг нее.
– Она новичок в этом мире и немного растеряна. Но она ищет кого-то, чтобы связать и превратить в Сияющего. Как я и мои друзья.
– В прошлый раз ты пришла к нам со спренами и узами, – с упреком произнес Тьюд. – И что из этого вышло?
– Теперь будет иначе, – сказала Венли, сияя от буресвета. – Я изменилась. Можешь проверить мои слова, не спеша. Принять решение без нажима. А сейчас, пожалуйста, позволь мне увидеть маму.
Наконец он запел в ритме ветров, дал ей знак следовать за ним и пошел обратно в лагерь. Венли настроилась на ритм радости.
– Есть еще такие спрены, которые превратят слушателей в Сияющих? – спросил он.
– Да.
– Сколько их?
– Сотни.
Ритм радости стал громче внутри Венли, когда она вошла в лагерь – хотя многие, кто видел ее, напевали в ритме тревоги. Ее интересовало только одно. Старая певица сидела у тростникового шалаша.
Сердце Венли подпрыгнуло, и ритмы зазвучали чище. Живее. Джакслим действительно не погибла. Венли бросилась вперед и рухнула на колени перед мамой, чувствуя себя снова ребенком. В хорошем смысле.
– Мама! – позвала она.
Джакслим посмотрела на нее. В глазах старой слушательницы не было узнавания.
– Без нее, – сказал Тьюд, подходя к Венли, – мы теряем песни. Никто из тех, кто их знал, не спасся…
– Все в порядке, – сказала Венли, вытирая слезы. – Все будет хорошо.
Тимбре внутри ее испустила славную трель.
Венли протянула руку, и маленький огонек медленно поднялся в воздух, а затем начал вращаться вокруг ее матери. Странники искали людей, которые олицетворяли бы их Идеал – свободу. И слушатели были ее безупречным воплощением.
Однако узы требовали волеизъявления, а ее мать не умела говорить на языке Идеалов – хотя странники твердили, что для начала соединения это не нужно. Они также думали, что превращение в Сияющую исцелит ее мать, хотя и не могли сказать наверняка. Они объясняли, что душевные раны очень тяжелы, и исцеление в значительной степени зависит от человека.
Джакслим могла хотеть исцелиться, не так ли? Она еще могла выбирать?
– Послушай, мама, – взмолилась Венли в ритме мира. – Слушай меня. Пожалуйста.
И она запела Песню Рассветов. Первую песню, которую выучила. Любимую песню матери. Пока она пела, слушатели собрались вокруг, опуская оружие. Они начали напевать ритмы, ей в такт.
Когда она закончила, Тьюд опустился рядом с ней на колени. Маленький спрен проскользнул в тело Джакслим, чтобы найти ее светсердце, но пока никаких изменений не произошло. Венли достала сферу буресвета, но мать не стала его пить.
– Это было прекрасно, – сказал Тьюд. – Я так давно не слышал песен.
– Я верну их вам, – прошептала Венли, – если вы меня примете. Я пойму, если не захотите, но я привела с собой других Сияющих, моих друзей. Вместе с некоторыми из врагов, которые решили дезертировать и стать слушателями.
Тьюд загудел в ритме скепсиса.
– Опять же, если вы меня отвергнете, это понятно, – продолжила Венли. – Но послушай хотя бы моих друзей. Вам понадобятся союзники, чтобы выжить в этом новом мире, мире связывателей потоков. Мы не можем продолжать жить одни, как раньше.
– Мы не одни. Думаю, ты скоро поймешь, что для нас многое изменилось, как и для тебя.
Венли запела в ритме задумчивости. Потом она услышала скрежет, словно камень о камень. Или… когти о камень?
Тень упала на Венли, она посмотрела вверх – и вздрогнула, увидев мощную длинную шею и жуткую башку, по форме напоминающую наконечник стрелы. Ущельный демон. Здесь. И никто не паниковал.
Шквал.
– Так вот… – прошептала она. – Вот как вы выбрались из ущелий той ночью, во время бури?
Тьюд запел в ритме уверенности.
Прежде чем Венли успела потребовать объяснений, ее прервали.
– Венли? Венли, это ты?
Венли посмотрела вниз и встретила взгляд матери, сосредоточенный на ней.
Джакслим ее… увидела!
«Твои слова, Венли, – произнес далекий фемаленский голос в ее голове, – теперь приняты».

116. Милосердие

С еще большим нетерпением я жажду служить тебе, новый Вражда. Тот, кто совсем недавно был одним из них. Ты понимаешь. Я ждал возможности поклониться тебе. 
Размышления Эла в первый из Последних Десяти Дней 

Часа через четыре после похорон Тефта Каладин отправился на поиски Далинара. Черный Шип вернулся прошлой ночью, но тем вечером Каладин был слишком измучен и смог лишь поприветствовать его, а затем отправился в кровать.
Поэтому он извинился перед гостями в винном доме Джора и взмыл на вершину башни. Было приятно летать без помощи фабриаля. Здесь, как и сообщил гонец, принесший известие, Каладин и Сил нашли узокователя… точнее, узокователя Буреотца… который выслушивал отчет Навани. Другого узокователя. К этому нужно было привыкнуть.
Каладин и Сил намеревались задержаться за пределами маленькой комнаты для совещаний, пока Далинар не закончит встречу, но, едва увидев их, он все приостановил и подошел быстрым шагом.
– Каладин! Я хотел с тобой поговорить.
– Вы были заняты, сэр, – ответил Каладин и взглянул на свою униформу. – Наверное, не стоило это надевать.
Далинар… покраснел. Какое замечательное зрелище.
– Насчет униформы, да. Мне стоило знать, что я не смогу – и даже не надо пытаться – освободить кого-то вроде тебя от…
– Сэр, – перебил Каладин. Он взглянул на Сил, которая кивнула. Он снова повернулся к Далинару. – Сэр, вы были правы. Мне необходимо исцелиться полностью, прежде чем я снова стану командиром.
– До сих пор ты не исцелен? – спросил Далинар, взглянув на лоб Каладина, где больше не было клейм. – После того, чего ты добился? После Четвертого Идеала?
– Идеалы не исправляют нас, сэр. Вы же знаете. Мы должны сами себя исправить. Возможно, с небольшой помощью. – Он отдал честь. – Мы с вами были на правильном пути, сэр. Мне нужно отвлечься от битвы. Может быть, так надолго, что я никогда не вернусь к командованию. У меня есть работа – помогать таким людям, как я и Даббид. Я хотел бы получить ваше разрешение продолжить.
– Согласен, – сказал Далинар. – Ты вырос, солдат. Мало у кого хватает мудрости понять, когда им нужна помощь. И совсем горстка в силах о ней попросить. Отлично сработано. Ты молодец.
– Спасибо, сэр.
Далинар колебался – что-то, казалось, беспокоило его. Он заложил руки за спину, наблюдая за Каладином. Все остальные праздновали. Только не Далинар.
– В чем дело, сэр? – спросил Каладин.
– Я еще не сделал это достоянием общественности, но мы с Враждой назначили время для состязания защитников.
– Отлично. Когда оно состоится?
– Через десять дней.
– Десять… дней?!
Далинар кивнул.
Сил ахнула, и Каладин почувствовал всплеск тревоги. Он всегда думал… Весь этот год он полагал, что…
– Сэр, – сказал Каладин. – Я не могу…
– Я знаю, сынок, – тихо сказал Далинар. – Ты все равно не подходил на роль защитника. За такое дело можно взяться только мне самому.
Каладину стало холодно. Десять дней.
– Война… Значит ли это… что все закончится?
– Так или иначе, закончится, – подтвердил Далинар. – Условия договора вступят в силу через десять дней. Состязание решит судьбу Алеткара… помимо всего прочего. Несмотря на это, военные действия будут продолжаться до того дня, и поэтому мы должны сохранять бдительность. Я ожидаю, что враг попытается захватить как можно больше, прежде чем договор окончательно установит границы. Возможно, я допустил просчет. Как бы то ни было, конец близок. Но мне понадобится чья-то помощь до того, как начнется состязание. Это будет не просто бой на мечах – я не могу объяснить детали. Сам не уверен, что правильно понимаю суть, но все больше убеждаюсь, что мне нужно как можно лучше овладеть своими силами.
– Не знаю, смогу ли я вам помочь, сэр. Хотя один поток у нас общий, наши способности кажутся очень разными.
– Да, но кое-кто может помочь. К сожалению, он сумасшедший. И поэтому, Каладин, ты мне сейчас не нужен как солдат. Ты нужен мне как лекарь. Ты один из немногих, кто по собственному опыту знает, что значит, когда твой собственный разум предает тебя. Не согласишься ли ты отправиться на задание, чтобы вернуть этого человека и найти способ помочь ему – чтобы он потом смог помочь мне?
– Конечно, сэр. Кто это?
– Вестник Иши. Создатель Клятвенного договора, Вестник Истины и тот, кто связал Сплавленных.
Сил тихонько присвистнула.
– Сэр, – сказал Каладин, чувствуя себя неуютно. – Десяти дней недостаточно, чтобы помочь человеку с обычным боевым шоком. На это уйдут годы, если мы вообще сможем найти подходящие методы. Чтобы помочь Вестнику… Ну, сэр, их проблемы, похоже, куда серьезнее моих.
– Знаю, солдат. Но я думаю, что болезнь Ишара сверхъестественна по своей природе, и он дал мне подсказки, чтобы помочь ему выздороветь. Все, что мне сейчас нужно от тебя, – это согласие. И готовность отправиться в Шиновар в несколько… странной компании.
– Сэр?
– Объясню позже. Мне нужно время, чтобы все обдумать и решить, чего я действительно хочу.
Каладин кивнул, но взглянул на Сил, а та снова присвистнула:
– Десять дней? Сдается мне, это…
Далинар повернулся было к входу в комнату собраний, но внезапно остановился и взял что-то с ближайшего столика. Флейту.
Флейту Шута!
– Это было у Крадуньи. – Далинар протянул инструмент Каладину. – По ее словам, Даббид опознал вещь как принадлежащую тебе.
– Так и есть, – с благоговением произнес Каладин. – Кстати, как там Крадунья?
– Мой обед исчез. Так что я бы сказал, что у нее все в порядке. Мы нашли ее спрена, как только башня восстановилась, и они оба по какой-то неведомой причине теперь везде таскают с собой ярко-красную курицу.
Он вздохнул.
– Во всяком случае, она сказала, что нашла эту флейту в мусорном ведре торговца в Отломке. Того, кто продает барахло с Равнин. Там могут быть и другие вещи, которые твои люди были вынуждены бросить.
Хм…
– А она не сказала, что это за торговец? – спросил Каладин.

Проснувшись, Преследователь глубоко и сердито вздохнул.
Потом закричал от ярости.
Приятно было снова иметь легкие. Приятно было кричать о своем разочаровании. Он будет продолжать кричать. Убит. Во второй раз. Тем же самым ветробегуном. Этим наглым смертным, который вообразил, будто его победа основана на мастерстве, а не на примитивной удаче!
Преследователь снова закричал, радуясь, что этот звук дает выход его ярости. В ответ раздалось эхо; он был в каком-то темном, замкнутом месте. Это вынудило его замереть. Разве он не должен… оказаться под открытым небом, во время бури?
– Ты закончил, Побежденный? – голос говорил на языке певцов, но без ритма.
Преследователь сел, повернувшись, чтобы оглядеться.
– Кто смеет называть меня…
Он осекся, увидев, кто стоит на другой стороне комнаты, освещенной лишь сферой пустосвета в руке: гладкий силуэт, глядящий в темное окно, спиной к Преследователю. У силуэта были изогнутые рога и панцирь, неправильно отражающий свет. Этот Сплавленный срывал свои естественные панцирные образования при каждом перерождении, а потом заменял их металлическими включениями. Они вросли в его тело благодаря пустосветному исцелению и его собственным особым талантам.
Эл. Лишенный титулов.
Преследователь заставил себя замолчать. Он не боялся этого Сплавленного. Он никого не боялся. Но… в присутствии Эла он не мог жаловаться на судьбу.
– Где я? – вместо ответа спросил Преследователь. – Почему я так быстро переродился? Я был на Брейзе едва ли день, прежде чем почувствовал тягу.
– Мы не хотели ждать, – тихо сказал Эл, все еще отвернувшись от Преследователя.
Никаких ритмов. У Эла их отняли.
– И сделали все по-старому. Как было до бурь.
– Я думал, Вражда больше так не делает.
– Наш новый бог сделал исключение, Побежденный.
Преследователь хмыкнул, поднимаясь с пола:
– Знаешь, Эл, твой титул отдали другому. Человеку.
– Я слышал.
– Какое неуважение, – продолжил Преследователь в ритме насмешки. – Он должен был остаться ничьим. Дай мне пустосвет. Мне нужно подзарядиться, чтобы вернуть свое наследие.
– Вернуть?
Преследователь заставил себя говорить почтительно, не кричать. С лишенным титула иной раз было… трудно.
– Я буду охотиться на смертного, который убил меня. Я убью его, а потом и всех, кого он когда-либо любил. Я буду убивать их одного за другим, пока моя месть не будет признана, мое искупление совершено. Полагаю, ты все это знаешь, если не мог дождаться моего возрождения. Так что дай мне этот проклятый пустосвет.
Эл обернулся, улыбаясь в тени:
– Он для тебя, Лезиан.
– Отлично. – Преследователь шагнул вперед.
– Но ты меня неправильно понял, – продолжил Эл. – Когда мы сказали, что не хотим ждать твоего возрождения, нас беспокоило не твое удобство, а мое. Видишь ли, мне очень любопытно – и ты был единственным подходящим объектом.
– Объектом для чего? – спросил Преследователь, подходя к окну и глядя в ночь на Холинар.
– О, надо же как-то проверить, действительно ли это работает.
Эл поднял сферу пустосвета… и Преследователь увидел, что она прикреплена к ножу. Свет выглядел как-то неправильно? Воздух вокруг самосвета искривлялся.
– Полагаю, будет больно. – Эл схватил Преследователя за бороду. – Наслаждайся последним Стремлением, Побежденный.
Он вонзил нож, невзирая на попытки Преследователя освободиться.
И душа Лезиана разорвалась на части.

Каладин шел по ярко освещенным улицам Отломка, купаясь в холодном ровном свете, который лился сверху. Преображение, которому подверглась башня, было поразительным. Воздух стал таким же теплым, как и в Азире, и зона умеренного климата простиралась до самых полей.
Теперь людям легче дышалось. Вся башня не только хорошо проветривалась, но и по скрытым трубам во многие комнаты текла вода, как в богатых городах вроде Харбранта. И это было только начало. В то время как в некоторых комнатах башни когда-то стояли обычные деревянные двери, во многих других были каменные, открывающиеся прикосновением. Они не понимали, сколько комнат пропустили во время исследования, потому что двери были закрыты, когда башня заснула. Это место было поистине чудом.
Наконец он нашел лавку, о которой говорила Далинару Крадунья. Несмотря на поздний час, рынок был полон празднующих, так что многие магазины остались открытыми, в том числе и этот. Каладина направили к ящику со всякой ерундой, и он принялся рыться в нем с Сил на плече. Он нашел бритву Камня. И несколько кистей Сигзила. И…
Миниатюрную деревянную лошадку, вырезанную в мельчайших деталях.
Сил благоговейно ахнула.
– Я потерял ее еще до того, как попал на Равнины, – сказал Каладин. – Я потерял это в Алеткаре! Тьен дал мне ее в тот день, когда нас завербовали в армию, и он пропал вместе с другими моими вещами, когда я стал рабом. Как…
Он крепко прижал лошадку к груди. Он был так поражен, что ушел, и пришлось бежать обратно, чтобы заплатить за покупку. После этого он побежал обратно к таверне. Еще раньше он пообещал, что встретится с Даббидом, Норилом и остальными, которых спас из монастырского приюта, чтобы снять напряжение после вчерашних событий.
Каладин выполнит просьбу Далинара и отправится спасать Вестника Иши. Впрочем, это был план на завтра. Сегодня Каладину предстояло сдержать еще одно обещание.
Он же сказал Тефту, что будет принимать участие в этих встречах и начнет заботиться о себе.

Вдохнув свежий прохладный воздух гор, Далинар почувствовал прилив энергии. Он наслаждался им, стоя на самом верху башни, обнимая Навани и ощущая ее тепло. Солнце уже зашло, и на сегодня с него было достаточно отчетов. Ему хотелось побыть с женой и посмотреть на звезды.
– Я должен был знать, что ты сама найдешь выход, – прошептал он Навани, когда луна Номон окутала их светом. – Я должен был увидеть твои истинные возможности.
Она сжала его руки:
– Я тоже этого не понимала. Я долго отказывалась сделать шаг.
Далинар услышал рокот в своем сознании. Но не сердитый. Скорее… задумчивый.
– Буреотец не знает, что с этим делать, – сказал Далинар. – Мне кажется, он находит случившееся странным. По-видимому, у его узокователя и узокователя Ночехранительницы иногда бывали отношения, но узокователь Сородича всегда держался обособленно.
– Сородич… любопытное создание. Я вас познакомлю, как только он будет готов. Но не обещаю, что скоро…
– У меня есть десять дней. Насчет дальнейшего никаких гарантий не даю.
– Сделка, которую ты заключил…
– Мне очень жаль. Я должен был разобраться с соглашением, пока он был рядом. Это не все, что мы хотели, но…
– Это хорошая сделка, Далинар. Даже вдохновенная. У нас будет мир, даже если придется отказаться от Алеткара. Я думаю, мы все уже начинали понимать, что это вполне вероятно. Наоборот, это дает нам шанс. Я просто хочу… Последнее, на что ты согласился. Это меня беспокоит.
Он кивнул:
– Да. Я понимаю.
Но таков его долг. Пожертвовать собой, если понадобится, ради всех остальных.
В этом… в этом Таравангиан был прав.
Все еще казалось ошибкой, что старик умер. У Далинара не будет шанса доказать Таравангиану, что избранный путь верен. Он ушел. Не попрощался. Сгорел в очередном дурацком заговоре, пытаясь манипулировать Сзетом.
– По крайней мере, мы можем остановить кровопролитие, – сказала Навани. – Прикажи нашим войскам занять позиции и ждать состязания.
– Да, – сказал Далинар.
Разве что… Может, Далинару надо было настоять, чтобы поединок случился раньше? Он не готов. Но можно ли к подобному подготовиться?..
«Что-то не так, – подумал он. – Что-то изменилось. В эти десять дней мы должны быть бдительны». От этого осознания у него все внутри сжалось.
– Ты напряжен, – сказала Навани.
– Я сомневаюсь в том, что поступил верно.
– Сведения, которыми мы располагаем, указывают на то, что это состязание – наша самая реальная надежда на успех. И я сомневаюсь, что кто-то из тех, кого может выставить враг, способен одолеть Благословенного Бурей.
– Я… не намерен выставить Каладина, светсердце мое.
– Почему? – удивилась Навани. – Он наш лучший воин.
– Нет. Он наш лучший солдат. Но даже если бы он был в отличной боевой форме, я не думаю, что он был бы нашим лучшим воином. Или лучшим убийцей. Шут говорит, что враг не может нарушить наше соглашение и вряд ли попытается его превратно истолковать – по крайней мере, не умышленно. На самом деле Шут, кажется, думает, что победа уже за нами, но он-то получил желаемое. Вражда останется в ловушке в любом случае. Однако я беспокоюсь. Уверен, я что-то упускаю. По крайней мере, я думаю, что оставил Вражде слишком много возможностей продолжать сражаться в ближайшие десять дней.
– Мы во всем разберемся. Теперь у нас есть цель. Если ты сможешь выиграть поединок, этого будет достаточно. Мы найдем способ жить в новом мире, где человечество и певцы поделят земли между собой.
Навани снова сжала его руку, и он глубоко вздохнул, намереваясь насладиться этим моментом. Шквал, как хорошо было обнимать ее. Под ними в ночи ярко горели огни башни, а внизу, в коридорах, было так тепло. Стоило подняться в такую высь, чтобы вдохнуть горный воздух.
– Я должен был догадаться, – опять сказал Далинар. – О тебе.
– Не думаю. Это была удивительная удача, что я все поняла.
– Не удача, – возразил Далинар. – Уверенность. Блестящий ум. Я боялся за тебя, но должен был вспомнить те времена, когда боялся тебя, – и понять, в какой опасности оказались Сплавленные, пытаясь отобрать твои фабриали. Ты просто невероятная. И всегда такой была.
Она глубоко и удовлетворенно вздохнула.
– Что? – спросил он.
– Приятно слышать это из чужих уст.
Он обнял ее и испытал долгий миг покоя. Но в конце концов им пришлось вспомнить о своем долге. Люди пришли к Навани, чтобы уладить что-то относительно башни, и ей пришлось уйти.
Далинар задержался на вершине. Он устроился на краю, свесив ноги – по слухам, отсюда Каладин спрыгнул во тьму.
«Ты поступил мудро, дав ветробегуну больше времени, когда он падал, – сказал Буреотец, приближаясь к Далинару. – Ты поступил мудро, проявив… милосердие».
– Это важная концепция, которую нужно усвоить, – сказал ему Далинар. – Чем больше ты будешь изучать ее, тем человечнее станешь.
«Я не хочу становиться человечным, – возразил Буреотец. – Но возможно, я смогу научиться. Смогу измениться».
– Это все, что требуется от тебя, – сказал Далинар. – Готовность.
«Но ты ошибаешься. Я понимаю милосердие. Я выражал его при случае».
– Неужели? – с любопытством спросил Далинар. – Когда?

117. Последний подарок

Четырнадцать месяцев назад

Эшонай с яростным всплеском ударилась о дно ущелья. Наверху продолжалась битва за Нарак, и остальные слушатели вызвали Бурю бурь.
Она должна вести их! Она была первой среди них! Она вскочила на ноги и закричала, сменив дюжину ужасных ритмов один за другим, разбудив в ущелье эхо. Ничего хорошего из этого не вышло. Она была побеждена человеком-осколочником, отправлена кувырком в ущелье.
Ей нужно было выбраться отсюда и снова вступить в бой. Она поплелась вперед. Хотя вода доходила ей до пояса, течение не было быстрым. Это был просто постоянный, устойчивый поток от Плача – и в броне она могла идти против течения. Ее поножи затопила холодная вода.
В какую сторону? Отсутствие света смутило, но, поразмыслив, она поняла, что ведет себя глупо. Ей не нужно было идти ни в ту ни в другую сторону. Ей нужно было подняться наверх. Падение, должно быть, ошеломило ее больше, чем она думала.
Она выбрала шершавый участок стены и начала карабкаться вверх. Ей удалось добраться до середины, используя потрясающую силу захвата осколочной брони, и ритм самомнения стучал в ее ушах. Но дальше стена пропасти выдавалась вперед, и это затруднило ее продвижение. В темноте она не могла найти подходящую опору, а вспышки молний наверху были слишком короткими, чтобы помочь.
Молния. Не слишком ли часты и ярки молнии, чтобы исходить от других буреформ? Ее собственные силы, естественно, были погублены водой. Она почти не чувствовала в себе энергии; та утекала, едва начав прирастать.
Что происходит? Это ведь надвигается Буря бурь, не так ли? Да, Эшонай чувствовала ее силу, энергию, красоту. Но было еще кое-что.
Прислушиваясь к вою ветра, она поняла. Вторая буря. Приближалась Великая буря.
Она настроилась на ритм паники.
Две бури столкнулись, и задрожала сама земля.
Цепляясь за стену ущелья, Эшонай слышала, как ветер завывает наверху. Молнии сверкали, словно припадочные, – как будто Эшонай очень быстро моргала и свет постоянно чередовался с тьмой.
Затем раздался ужасный рев. Хлынувшая в ущелья вода превратилась в мощный поток. Эшонай собралась с силами, но налетевшая волна оторвала ее от стены.
Именно здесь, в этих бурных дождевых водах, началась первая битва Эшонай: борьба за выживание.
Она врезалась в камень, шлем треснул. Ускользающий буресвет осветил темные воды, которые хлынули внутрь, лишая воздуха. Она билась в потоке и ухитрилась ухватиться за что-то твердое – огромный валун, застрявший в центре ущелья.
С усилием она выбралась из воды. Через несколько секунд вода вылилась из шлема, и она смогла вдохнуть, хватая ртом воздух.
«Я умру, – подумала Эшонай, чувствуя, как в ушах стучит ритм разрушения. Вода гремела вокруг нее, брызги падали на броню, в небе сверкала молния. – Я умру… как рабыня».
Нет.
Тлеющий уголек внутри Эшонай ожил. Та часть истинной сути, которую она сохранила, – часть, которую ничто не могло сдержать. Часть, которая заставила ее отпустить Тьюда и остальных. Это была настоящая Эшонай: фемалена, которая неуклонно стремилась покинуть лагерь и исследовать мир, которая всегда жаждала увидеть, что находится за следующим холмом.
И ее невозможно было взять в плен!
Тогда-то и началась вторая битва.
Эшонай закричала, пытаясь избавиться от ритма разрушения. Если ей суждено умереть здесь, она умрет, будучи собой! Шла Великая буря. Во время Великих бурь превращения происходили со всеми – как со слушателями, так и с человеками. В Великой буре смерть шла рука об руку со спасением, напевая в унисон.
Эшонай начала призывать свой клинок – но в грохочущей вспышке молний валун сдвинулся, и она соскользнула. Ритм паники ненадолго овладел ею, когда она снова ушла под воду. Молния, вспыхнувшая наверху, заставила поток светиться. Эшонай врезалась в одну стену пропасти, затем в другую.
«Не паникуй. Это не твои ритмы».
«Я отвергаю тебя».
«Моя жизнь. Моя смерть».
«Я буду свободна!»
Глубоко погрузившись в воду, Эшонай призвала свой клинок и вонзила его в стену пропасти. Почему-то ей показалось, что она слышит чей-то голос издалека. Крик?
Она продолжала цепляться за рукоять, сражаясь с течением. Она изгнала все ритмы, но не могла дышать. Надвинулась темнота. Легкие перестали гореть. Как будто… как будто все будет хорошо…
Что это?
Нота. Странный, навязчивый тон, который она слышала, когда принимала боеформу. Кажется, это был… один из чистых тонов Рошара. Он лежал в основе величественного ритма. Затем появился второй тон, хаотичный и злой. Два звука постепенно сближались, потом соединились.
Они гармонично сплавились и превратились в песню Чести- и-Вражды. Песню певицы, которая могла сражаться, но также воительницы, которая хотела отложить меч. Она нашла этот ритм, когда в темноте перед ней появился маленький спрен, похожий на падающую звезду.
Эшонай напряглась, потянулась, вцепилась скрюченными пальцами.
Ее голова показалась над водой, а затем вода вытекла из шлема – какое благословение… Течение реки замедлялось. Она хватала ртом прекрасный воздух, но потом ее рука соскользнула с рукояти меча, и она нырнула обратно, ее потащило прочь – хотя и с меньшей силой, чем раньше.
Она настроилась на новый ритм. Ритм войны, ритм побед и поражений. Ритм завершения жизни. В такт его ударам она снова призвала клинок и воткнула в землю, крепко держа, пока течение замедлялось.
Она не умрет. Она будет жить. Она достаточно сильна. Ее путешествие не окончено.
Нет. Еще нет!
Она держалась воинственно, пока бурлящий поток не стих. Теперь силы воды не хватало, чтобы толкать ее в тяжелом доспехе. Она упала на дно ущелья, спиной к стене, вода струилась по ней.
Эшонай ощупала бок, где была повреждена броня – и тело. Она истекала кровью из глубокой раны, ее панцирь был сорван. При каждом вдохе внутри что-то хлюпало, а во рту чувствовался вкус крови.
Но в голове у нее все время крутились ритмы детства. Трепет. Уверенность. Скорбь. Решимость. Потом – мир.
Она проиграла первую битву.
Но выиграла вторую.
Слушая ритм победы, она закрыла глаза и обнаружила, что плывет в море света.
«Что это?» – подумала Эшонай.
– КОГДА ТЫ УМЕРЛА, В ТЕБЕ БЫЛО МНОГО ИНВЕСТИТУРЫ, – сказал голос. Он рокотал, как тысяча бурь, эхом отдаваясь в ней. – ПОЭТОМУ ТЫ ЗАДЕРЖАЛАСЬ. НА НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ.
«Инвеститура?» – подумала Эшонай.
– ТЫ БЫЛА СИЯЮЩЕЙ, КОГДА УМИРАЛА. ТЫ НЕ МОГЛА ПРОИЗНЕСТИ СЛОВА ПОД ВОДОЙ, НО Я ВСЕ РАВНО ПРИНЯЛ ИХ. КАК ДУМАЕШЬ, КАК ТЫ ВЫЖИЛА ТАК ДОЛГО, НЕ ДЫША?
Она плыла.
«Так… это моя душа?»
– МОЖНО СКАЗАТЬ И ТАК, – ответил Укротитель Бурь. – А НЕКОТОРЫЕ НАЗВАЛИ БЫ ЕЕ СПРЕНОМ, РОЖДЕННЫМ СИЛОЙ, КОТОРУЮ ТЫ ОСТАВИЛА, И НЕСУЩИМ ОТПЕЧАТОК ТВОИХ ВОСПОМИНАНИЙ. ТАК ИЛИ ИНАЧЕ, ЭТО КОНЕЦ. СКОРО ТЫ УЙДЕШЬ В ВЕЧНОСТЬ, И ДАЖЕ Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО НАХОДИТСЯ ПО ТУ СТОРОНУ.
«Как долго?» – спросила Эшонай.
– МИНУТЫ. НЕ ЧАСЫ.
У нее не было глаз, чтобы закрыть их, но она расслабилась на свету. Она плыла. Она слышала ритмы. Все сразу – и с песнями, которые им соответствовали.
«Что же тогда она значила? – спросила Эшонай, ожидая ответа. – Я про свою жизнь».
– СМЫСЛ – УДЕЛ СМЕРТНЫХ, – сказал Укротитель. – БУРЕ ОН БЕЗРАЗЛИЧЕН.
«Печально».
– РАЗВЕ? Я ДУМАЮ, ЭТО ОБНАДЕЖИВАЕТ. СМЕРТНЫЕ ИЩУТ СМЫСЛ, ПОЭТОМУ ЛОГИЧНО, ЧТО ОНИ СОЗДАЮТ ЕГО САМИ. ТЕБЕ РЕШАТЬ, ЧТО ОНА ЗНАЧИТ, ЭШОНАЙ. ТВОЯ ВОЛЯ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ.
«Если мне решать, то получается, что я потерпела поражение, – подумала она. – Я отдала свой народ врагу. Я умерла в одиночестве, побежденная. Я предала дар предков. Мне стыдно перед всеми слушателями, что жили до меня».
– Я БЫ СКАЗАЛ, НАОБОРОТ, – ответил Укротитель. – В КОНЦЕ КОНЦОВ, ТЫ СДЕЛАЛА ТОТ ЖЕ ВЫБОР, ЧТО И ТВОИ ПРЕДКИ. ТЫ ОТДАЛА СИЛУ ЗА СВОБОДУ. ТЫ ПОНЯЛА ЭТИХ ДРЕВНИХ СЛУШАТЕЛЕЙ, КАК МАЛО КТО КОГДА-ЛИБО ПОНИМАЛ ИЛИ ПОЙМЕТ.
Эти слова позволили Эшонай испытать покой. Она почувствовала, как ее сущность начинает растягиваться. Ее влекло нечто далекое.
«Спасибо», – сказала она Укротителю.
– Я НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛ. Я СМОТРЕЛ, КАК ТЫ ПАДАЕШЬ, И НЕ ОСТАНОВИЛ ЭТОГО.
«Дождь не может остановить кровопролитие, – сказала она, исчезая. – Но потом он все равно омывает мир. Спасибо».
– Я МОГ БЫ СДЕЛАТЬ БОЛЬШЕ, – ответил Укротитель. – ВОЗМОЖНО, МНЕ СЛЕДОВАЛО ТАК И ПОСТУПИТЬ.
«Этого… достаточно…»
– НЕТ, – сказал он. – Я МОГУ СДЕЛАТЬ ТЕБЕ ПОСЛЕДНИЙ ПОДАРОК.
Эшонай перестала растягиваться, и вместо этого ее потянуло к чему-то мощному. У нее не было глаз, но она вдруг осознала – буря. Она превратилась в бурю. Она чувствовала каждый раскат грома, как биение своего сердца.
– СМОТРИ, – сказал Укротитель. – ТЫ ХОТЕЛА ЗНАТЬ, ЧТО НАХОДИТСЯ ЗА СЛЕДУЮЩИМ ХОЛМОМ. ОСМОТРИ ИХ ВСЕ.
Она парила вместе с ним, окутывая землю, летя над ней. Ее дождь омывал каждый холм, и Укротитель позволял ей видеть мир глазами бога. Куда бы ни дул ветер, она была там. Она чувствовала все, к чему прикасался дождь. Она ведала все, что озаряла молния.
Она летела, казалось, целую вечность, поддерживаемая собственной сущностью Укротителя. Она видела людей в бесконечном разнообразии. Она видела пленных паршунов – и их надежду на освобождение. Она видела существ, растения, пропасти, горы, снега… она пролетела над всем.
Всем миром. Она видела его. Каждая частица была частью ритма. Мир состоял из ритмов. И Эшонай во время необыкновенного путешествия поняла, как все сочетается друг с другом.
Это было чудесно.
Когда Укротитель закончил свой путь – измученный и хромающий удалился в океан за Шиноваром, – она почувствовала, что он отпустил ее. Она померкла, но на этот раз почувствовала, как вибрирует ее душа. Она понимала эти ритмы, как никто другой, не видевший мир.
– ПРОЩАЙ, ЭШОНАЙ, – сказал Укротитель Бурь. – ПРОЩАЙ, СИЯЮЩАЯ.
Переполненная песнями, Эшонай позволила себе уйти в вечность, взволнованная тем, что ждет ее по ту сторону.

Эпилог
Грязные трюки

Шут брел по коридору старого дворца Элокара на Расколотых равнинах, отыскивая публику. Он подбросил монету, поймал, а затем резко вытянул руку вперед и растопырил пальцы, показывая, что монета исчезла. Но конечно, на самом деле она была в другой руке, зажата в ладони, скрыта от глаз.
– Рассказывание историй, – провозгласил он, обращаясь к пустому коридору, – это, по сути, мошенничество.
Быстрым движением он сунул монету за пояс, продолжая размахивать другой рукой в качестве отвлекающего маневра. Через секунду выставил перед собой обе руки – пустыми. Ради пущего эффекта закатал рукава.
– Самое сложное, – сказал он, – заставить всех поверить, что ты прожил тысячу жизней. Заставить их почувствовать боль, которую не чувствовал, увидеть то, чего не видел, и изведать правду, которую выдумал.
Монета появилась в его руке, хотя он просто снова вытащил ее из-за пояса. Он покатал ее по костяшкам пальцев, а затем заставил разделиться на две части – потому что это всегда были две монеты, склеенные вместе. Он подбросил их, поймал, а затем сделал так, чтобы монет стало четыре, добавив две, которые прятал в другой руке.
– В рассказывании историй используются те же грязные трюки, – сказал Шут, – что и в драке в переулке. Заставь кого-нибудь смотреть не в ту сторону, чтобы врезать ему по физиономии. Заставь его предвидеть удар и приготовиться, а сам измени тактику. Всегда бей туда, где не ждут.
С размаху он выставил вперед обе руки, снова пустые. Виньетка на его плаще издала бравурную трель.
– Я нашла одну! У тебя в поясе!
– Тише, – сказал Шут. – Пусть публика будет поражена.
– Публика?
Шут кивком указал в сторону – по воздуху за ним следовали несколько необычных спренов. Они были почти невидимы и волочили за собой шлейфы из красного света. Спрены ветра, но не того цвета. А старушка-то расширяла свое влияние! Шуту было любопытно, куда это приведет. А еще он был в ужасе. Эти две эмоции не были взаимоисключающими.
– Не думаю, что им есть дело до твоих фокусов, – сказала Виньетка.
– Всем есть дело до моих фокусов.
– Но ты можешь заставить монеты исчезнуть с помощью светоплетения, – сказала она. – Так что не имеет значения, сколько ты прячешь за поясом. И если ты сделаешь что-то удивительное, все будут считать, что это благодаря связыванию потоков!
Шут вздохнул, подбросил в воздух четыре монеты, потом поймал их и продемонстрировал одну-единственную.
– Здесь даже не используют такие деньги, – прибавила Виньетка. – Значит, ты только собьешь их с толку. Используй сферы.
– Сферы светятся, – сказал Шут. – И их трудно спрятать в ладони.
– Отговорки.
– Моя жизнь – сплошные отговорки. – Он заставил монету бегать по костяшкам пальцев. – Иллюзия без светоплетения превосходит связывание потоков, Виньетка.
– Потому что это подделка?
– Потому что зрители знают, что это подделка, – уточнил Шут. – Когда они смотрят и позволяют себе удивляться, они присоединяются к иллюзии. Они дают тебе что-то жизненно важное, мощное и существенное: свою веру. Когда ты и зрители начинаете представление, зная, что будет явлена ложь, их добровольно отданная энергия вибрирует в гармонии с твоей. Это дает тебе силы. И когда они уходят в конце, пораженные, пусть и знающие, что им лгали – с их разрешения, – представление остается в их сознании. Потому что ложь каким-то образом стала реальной. Потому что они знают: если разобрать ее на части, можно понять, как она устроена. Они понимают, что недостатки есть, их можно было заметить. Знаки. Секреты.
– Значит… это лучший способ… – медленно проговорила Виньетка, – потому что он хуже, чем иллюзия с использованием настоящей магии?
– Вот именно.
– Чушь какая-то.
Шут вздохнул. Он бросил монету на пол – она звякнула, отскочила и снова оказалась у него в руке.
– А ты не хочешь недолго поморочить голову кому-нибудь другому?
– Ладненько! – с готовностью заявила Виньетка и, соскользнув с его плаща на пол, умчалась прочь.
Его публика из искаженных спренов ветра последовала за ней. Предатели.
Шут двинулся было по боковому коридору, но вдруг что-то почувствовал. Покалывание, от которого дохи внутри его словно обезумели.
А-а, ну да. Он этого ожидал; в конце концов, именно поэтому он и покинул башню. Вражда не мог найти его там.
Он прошел в бывшую гостиную Элокара и сделался доступным – видимым, легкодостижимым. Затем, когда существо вошло в неприметную каменную комнату, Шут поклонился.
– Добро пожаловать, Рейз! Глаза бы мои на тебя не глядели.
«Я заметил твой след на договоре», – с театральными интонациями произнес голос в его голове.
– Ты всегда был умным, – сказал Шут. – Что тебя насторожило – моя дикция, мои способности к торгу или то, что я включил в текст свое имя?
«Какова твоя ставка в этой игре?»
– Здравый смысл.
«Что?»
– Здравый смысл, Вражда. Единственная моя разменная монета – это чепуха, но монетами здесь не пользуются, так что можно про них забыть. Пуха в этом мире маловато, но тебе и не нравятся пышные вещи. В общем, пышным цветом расцветает лишь здравый смысл Далинара, который обошелся с тобой так, как обошелся.
«Я тебя ненавижу».
– Рейз, дорогой, – сказал Шут, – предполагается, что ты идиот. Будешь слишком часто говорить столь разумные вещи – и мне придется пересмотреть свои взгляды. Я знаю, что ты скорректировал договор, пытаясь получить преимущество. Каково это – знать, что Далинар победил тебя?
«Я отомщу, – сказал Вражда. – Даже если это займет целую вечность, Цефандриус, я уничтожу тебя».
– Развлекайся! – сказал Шут, направляясь к двери. – Потом расскажешь, как глубокая задумчивость отразится на здоровье. Однажды я погрузился в нее на целое столетие, и мне кажется, это улучшило мой цвет лица.
«Интересно, – сказал Вражда. – Как же я тебя там никогда не видел, во всех моих планах… Скажи, кого бы ты выбрал защитником? Если бы оказался на моем месте?»
– А какое это имеет значение? – спросил Шут.
«Сделай одолжение».
Шут склонил голову набок. Было что-то странное в этой перемене тона Вражды. Спрашивать, кого выбрал бы Шут? Рейзу было бы на это наплевать.
«Не важно, – быстро сказал Вражда. – Это не имеет значения. Кого бы я ни выбрал, он уничтожит защитника Далинара! Тогда я использую его и моих приспешников на этой планете, чтобы наконец сделать все, что захочу!»
– Да, но где ты найдешь столько послушных лошадок?..
Сказав это, Шут направился к двери. Он начал насвистывать, когда присутствие Вражды осталось позади. Все прошло именно так, как он себе и представлял. За исключением последней части. Он замедлил шаг, прокручивая разговор в голове.
Неужели Рейз становится все более вдумчивым? Нет, вряд ли стоит переживать. После состязания Вражда будет надежно заключен в темницу, что бы ни случилось. Ему не сбежать…
«Разве что…»
У Шута перехватило дыхание, но он заставил себя продолжать идти и насвистывать.
Сила ударила в него сзади. Золотая энергия, бесконечная и смертоносная. Шут вытаращил глаза и ахнул, почувствовав в этой силе нечто ужасно неправильное.
«Вижу, я совершил ошибку, – мягко и задумчиво произнесла сила. – Я новичок в этом деле. Мне не следовало настаивать на информации. Все дело в том, чтобы соответствовать ожиданиям. Даже существо, которому тысячи лет, можно обмануть. Теперь я знаю это по собственному опыту».
– Кто ты? – прошептал Шут.
«Вражда, – сказала сила. – Дай-ка подумать… Я не могу причинить тебе вред. Но ты использовал другую разновидность Инвеституры, чтобы сохранить свои воспоминания, не так ли? Поскольку ты прожил дольше, чем положено смертному, тебе нужно куда-то прятать лишнее. Я не могу заглянуть в твой разум, но я могу видеть эти воспоминания, да?»
Впервые за долгое-долгое время Шут почувствовал настоящий ужас. Если Вражда уничтожит дохи, хранящие его воспоминания…
«Не думаю, что это причинит тебе подлинный вред… – сказал Вражда. – Да, похоже, соглашения моего предшественника позволяют мне…»
Шут остановился посреди коридора в старом дворце Элокара на Расколотых равнинах. Огляделся, склонил голову набок. Ему показалось, или послышался какой-то странный звук?
Он покачал головой и двинулся вперед, отыскивая публику. Он подбросил монету, поймал, а затем резко вытянул руку вперед и растопырил пальцы, показывая, что монета исчезла. Но конечно, она была спрятана в другой руке, зажата в ладони, скрыта от глаз.
– Рассказывание историй, – провозгласил он, обращаясь к пустому коридору, – это, по сути, мошенничество.
Быстрым движением он сунул монету за пояс, продолжая размахивать другой рукой в качестве отвлекающего маневра. Затем услышал звон – что-то выскользнуло из-за пояса. Он остановился и нашел на земле одну из своих фальшивых монет, которые можно было склеить вместе, чтобы они казались единым целым.
Но только одна половина? Она должна быть надежно спрятана в маленьком кармане внутри его рубашки. Он поднял половинку и огляделся, чтобы убедиться, что никто не заметил ошибки.
– Виньетка, сделай вид, что ты этого не заметила, – попросил он.
Но спрена на его плаще не было. Шквальное существо. Неужели она ускользнула, когда он не смотрел? Он приложил руку к голове, чувствуя странную дезориентацию.
Что-то было не так. Но что?
– Самое сложное… – сказал он, пряча фальшивую монету, – заставить всех поверить, что ты прожил тысячу жизней… Почувствовать боль, зрелища, правду…
Проклятие. Что-то пошло не так.
– В рассказывании историй используются те же грязные трюки, – прошептал Шут, – что и в драке в переулке. Всегда бей туда, где не ждут.
Но никто не слушал. Разве раньше за ним не следила парочка приспешников Сья-анат? Он смутно помнил… Виньетка прогнала их?
Шут огляделся вокруг, но потом что-то почувствовал. Покалывание, от которого дохи внутри его словно обезумели.
А-а, ну да. Он этого ожидал; в конце концов, именно поэтому он и покинул башню. Вражда не мог найти его там.
Он прошел в бывшую гостиную Элокара и сделался доступным – видимым, легкодостижимым. Затем, когда существо вошло в неприметную комнату с каменными стенами, Шут поклонился.
– Добро пожаловать, Рейз! – сказал Шут. – Глаза бы мои на тебя не глядели.
«Я заметил твой след на договоре», – с театральными интонациями произнес голос в его голове.
– Ты всегда был умным, – сказал Шут. – Что тебя насторожило – мое блистательное красноречие, мои способности к торгу или то, что я включил в текст свое имя?
«Какова твоя ставка в этой игре?»
– Здравый смысл.
«Что?»
– Здравый смысл, Вражда. Единственная моя разменная монета – это чепуха, но монетами здесь не…
Он посмотрел на монету, которую все еще держал в руке, и склонил голову набок.
«Я тебя ненавижу».
– Рейз, – Шут поднял глаза, – предполагается, что ты идиот. Будешь слишком часто говорить столь разумные вещи – и мне придется пересмотреть свои… Короче говоря, я знаю, что ты исправил договор, пытаясь получить преимущество. Каково это – знать, что Далинар Холин, простой смертный, взял верх над тобой?
«Я отомщу, – сказал Вражда. – Даже если это займет целую вечность, Цефандриус, я уничтожу тебя».
– Развлекайся! – сказал Шут, направляясь к двери. – Потом расскажешь, как тебе понравится проводить время с самим собой. Даже Потустороннести известно, что никто другой не выдержит твоего общества.
«Это не имеет значения! – взревел Вражда. – Мой защитник уничтожит Далинара, а потом я использую его и других моих здешних приспешников, чтобы делать все, что захочу!»
– Ну что ж, – сказал Шут у порога, – когда закончишь, постарайся хотя бы не забыть вымыть руки.
Он захлопнул дверь, развернулся и продолжил путь. Он пытался насвистывать мелодию, но она звучала неправильно. Что-то всякий раз заставляло его фальшивить.
Присутствие Вражды осталось позади. Так в чем же дело?..
«Не мучайся, – сказал он самому себе. – Все идет по плану».
В конце концов, первая за тысячу лет встреча Шута с Враждой лицом к лицу прошла именно так, как он себе и представлял.

Примечание

Бремя, наше призвание. 
Песни родины, знание: 
Знать родину песен – наше призвание и бремя. 
Кетек, написанный Сплавленным Элом, изучающим человеческие формы искусства, в память о восстановлении Сородича 

Стихотворение представляет интерес ввиду намеренного утяжеления последней строки, в то время как алетийские поэты традиционно предпочитают отталкиваться от центрального слова. Певцы, как видно, трактуют эту разновидность искусства на свой лад.

Ars Arcanum

Десять Сущностей и все, что с ними связано

Вышеприведенный список является несовершенным сводом традиционного воринского символизма, связанного с Десятью Сущностями. Собранные вместе, они создают Двойной глаз Всемогущего, глаз с двумя зрачками, представляющими сотворение растений и живых существ. Это также основа для символа, напоминающего песочные часы, который нередко связывали с Сияющими рыцарями.
Древние ученые также помещали десять орденов Сияющих рыцарей в этот список, параллельно с самими Вестниками, каждый из которых традиционно связывался с одной из цифр и Сущностей.
Пока что нет уверенности в том, как именно десять уровней связывания пустоты или родственной ему Старой магии укладываются в эту парадигму, если вообще укладываются. Мои изыскания демонстрируют, что должен существовать еще один набор способностей, более эзотерический, чем связывание пустоты. Возможно, к ним и относится Старая магия, хотя я начинаю подозревать, что она представляет собой нечто совершенно иное.
Хочу заметить, что в настоящее время я считаю концепцию «телесного средоточия» в большей степени философской интерпретацией, чем реальным атрибутом этой Инвеституры и ее проявлений.

Десять потоков

Сущности, классические элементы, почитаемые на Рошаре, обладают дополнением в виде десяти потоков. Эти потоки – предположительно базовые силы, благодаря которым функционирует мир, – в более точном смысле слова представляют собой десять основных способностей, которыми были наделены Вестники, а затем и Сияющие рыцари, благодаря своим узам.
Адгезия: поток давления и вакуума.
Гравитация: поток земного притяжения.
Расщепление: поток уничтожения и разложения.
Абразия: поток трения.
Прогрессия: поток роста и исцеления (восстановления).
Иллюминация: поток света, звука и различных волновых форм.
Трансформация: поток духозаклинания.
Транспортация: поток движения и реалматического перехода.
Когезия: поток сильного аксиального взаимодействия.
Напряжение: поток слабого аксиального взаимодействия.

О создании фабриалей

К настоящему моменту известны пять разновидностей фабриалей. Способы их изготовления тщательно охраняются содружеством артефабров, но похоже, что они представляют собой плоды трудов ученых, преданных делу, в противовес более мистическим связываниям потоков, некогда исполненным Сияющими рыцарями. Я все больше убеждаюсь в том, что создание этих устройств требует порабощения способных к трансформации разумных существ, в этой местности известных как спрены.

Изменяющие фабриали

Увеличители : эти фабриали предназначены для усиления чего-либо. Например, они могут создавать тепло, боль или даже легкий ветерок. Они питаются, как и все фабриали, буресветом. Похоже, лучше всего они работают с силами, эмоциями или ощущениями.
Так называемые полуосколки из Йа-Кеведа созданы при помощи подобных фабриалей, прикрепленных к металлическим листам и усиливающих их прочность. Мне доводилось видеть такие фабриали, изготовленные при помощи разных самосветов; рискну предположить, что годится любой из десяти опорных камней.
Уменьшатели : у этих фабриалей действие, противоположное увеличителям, и они, как правило, подчиняются таким же ограничениям, как и родственные устройства. Артефабры, которые мне доверились, убеждены, что возможны и более значительные фабриали по сравнению с теми, что уже были созданы, и это в первую очередь относится к увеличителям и уменьшателям.

Парные фабриали

Сопряженные : зарядив рубин и использовав метод, который мне не раскрыли (хотя у меня есть по этому поводу предположения), можно получить сопряженную пару самосветов. Процесс подразумевает разделение изначального рубина. Половинки впоследствии будут действовать параллельно друг с другом на расстоянии. Одной из наиболее привычных форм таких фабриалей являются даль-перья.
В отношении этих устройств действует сохранение механической энергии; например, если один из сопряженных фабриалей прикреплен к тяжелому камню, то для того, чтобы поднять второй, придется приложить такие же усилия, как для поднятия камня. Похоже, во время создания фабриаля применяется какой-то процесс, который влияет на то, как далеко друг от друга могут находиться половинки, чтобы эффект сохранялся.
Реверсивные : использование аметиста вместо рубина также создает сопряженную пару самосветов, но они будут выдавать противоположные реакции. Например, если одну часть такого самосвета поднять, другая опустится.
Эти фабриали открыли совсем недавно, и уже выдвигаются предположения относительно их использования. По всей видимости, у этой формы фабриалей существуют какие-то неожиданные ограничения, хотя мне не удалось установить, в чем они заключаются.

Предупреждающие фабриали

В этой категории существует только один тип фабриалей, неофициально известный под названием «сирена». Сирена может оповещать о приближении объекта, чувстве, ощущении или феномене. В качестве фокального камня используется гелиодор. Я не знаю, связано ли это с тем, что лишь один тип самосветов годится для подобного, или с какими-то иными причинами.
В случае такого фабриаля количество буресвета, которым можно зарядить самосвет, влияет на дальность действия. Потому размер самосветов представляется весьма важным параметром.

Ветробегуны и сплетения

Сообщения о странных способностях Убийцы в Белом вывели меня на некоторые источники сведений, не известные, по моему мнению, почти никому. Ветробегуны были одним из орденов Сияющих рыцарей и пользовались двумя основными типами связывания потоков. Проявления этих связываний были известны среди членов ордена под неофициальным названием «три сплетения».

Основное сплетение: изменение гравитации

Хотя это плетение использовалось членами ордена чаще всего, оно не было самым легким. (Таковым можно признать полное сплетение, о котором пойдет речь далее.) Основное сплетение подразумевало прерывание духовных гравитационных уз, связывающих существо или объект с планетой под ним, и временное связывание существа или объекта с другим объектом или направлением.
На практике это создает изменение в силе тяжести, искажая течение энергий самой планеты. Основное сплетение позволяло ветробегуну бегать по стенам, отправлять предметы или людей в полет и так далее. Умелое использование этого типа сплетения позволяло ветробегуну сделать себя легче, сплетя часть своего веса с верхом. (С математической точки зрения связывание четверти массы тела с верхом уменьшило бы реальный вес человека в два раза. Связывание половины массы тела с верхом сделало бы его невесомым.)
В результате многократного применения Основного сплетения к одному и тому же объекту объект или тело человека делались тяжелее в два, три и так далее раза и их начинало тянуть вниз с сообразно увеличенной силой.

Полное сплетение: связывание предметов

Полное сплетение может показаться очень похожим на Основное, но базируется оно на совершенно иных принципах. В то время как одно связано с гравитацией, второе касается силы (или потока, как их называли Сияющие) адгезии, позволяющей склеивать объекты друг с другом, как если бы они были единым целым. На мой взгляд, этот поток каким-то образом связан с атмосферным давлением.
Чтобы создать Полное сплетение, ветробегун заряжал объект буресветом, после чего прижимал к нему другой объект. Между двумя объектами возникала необыкновенно прочная связь, которую почти невозможно было разорвать. Фактически большинство материалов ломались раньше, чем распадалась удерживавшая их связь.

Обратное сплетение: воздействие на предмет посредством силы тяжести

На мой взгляд, это вполне может считаться особой версией Основного сплетения. Этот тип сплетения требовал наименьшего количества буресвета по сравнению с первыми двумя. Ветробегун заряжал что-нибудь, отдавал мысленный приказ и образовывал тягу, которая влекла к объекту все остальные объекты.
По сути, это сплетение создавало вокруг объекта пузырь, который имитировал его духовную связь с планетой. По этой причине было намного сложнее путем такого сплетения повлиять на объекты, касающиеся планеты, поскольку их связь с нею наиболее сильна. Легче всего подвергались воздействию падающие или летящие объекты. На другие объекты также можно было влиять, но требовалось намного больше буресвета и соответствующих навыков.

Светоплетение

Вторая форма связывания потоков подразумевает известные всему космеру манипуляции со светом и звуком путем создания иллюзий. Однако, в отличие от вариации, известной на Селе, этот метод включает в себя сильный духовный элемент, который требует не только полной мысленной картины творения, но также и некой степени Связи с ним. Иллюзия основывается не только на том, что светоплет воображает, но также на том, что он по-настоящему желает создать.
Во многих смыслах эта способность больше прочих схожа с изначальным йольским вариантом, что приводит меня в восторг. Я желаю как следует ее изучить в надежде разобраться в том, как она связана с когнитивными и духовными атрибутами.

Духозаклинание

Искусство духозаклинания является чрезвычайно важным для экономики Рошара, поскольку с его помощью материя напрямую трансформируется посредством изменения ее духовной природы. На Рошаре это выполняется через использование устройств, известных как духозаклинатели, и они (в большинстве своем предназначенные для превращения камня в зерно или мясо) применяются для обеспечения мобильных поставок для армий или пополнения местных городских запасов продовольствия. Это позволило королевствам Рошара – где проблемы со свежей водой редки ввиду дождей во время Великих бурь – размещать армии в полевых условиях таким образом, который немыслим где-то еще.
Но сильнее всего в духозаклинании меня интригует то, что по нему мы можем сделать некоторые выводы о мире в целом и об Инвеституре. Например, для получения определенных результатов требуются конкретные камни: если необходимо создать зерно, то нужно, чтобы духозаклинатель был настроен на соответствующую трансформацию и одновременно содержал в себе один изумруд (а не какой-нибудь другой самосвет). Это создает экономику, основанную на относительной ценности того, что можно создать с помощью самосветов, а не на их редкости. Действительно, поскольку химические структуры идентичны для всех разновидностей этих самосветов, не считая посторонних примесей, цвет – а не фактическая аксиальная структура – представляет собой наиболее важный элемент. Не сомневаюсь, вы найдете эту важность оттенка довольно интригующим моментом, особенно в контексте взаимосвязи с другими формами Инвеституры.
Эта взаимосвязь должна была существенным образом повлиять на местное наполнение таблицы, приведенной выше, – она не обладает научной ценностью, но тесным образом связана с преданиями, окружающими духозаклинание. Изумруд можно использовать для сотворения еды, и потому он традиционно ассоциируется со схожей Сущностью. В самом деле, на Рошаре признают существование десяти элементов; не традиционных четырех или шестнадцати, в зависимости от местных обыкновений.
Любопытно, что эти самосветы, похоже, связаны с изначальными способностями духозаклинателей, которые были орденом Сияющих рыцарей, – но они не кажутся необходимыми для фактического действия Инвеституры, когда ее выполняет живой Сияющий. Я не знаю, в чем заключается связь, но она подразумевает нечто важное.
Духозаклинатели как устройства были созданы для того, чтобы имитировать свойства потока духозаклинания (или Трансформации). Это еще одна механическая имитация того, что ранее было доступно лишь немногим избранным в рамках искусства, связанного с Инвеститурой. Первейшими примерами такого явления, коим исполнилось много тысяч лет, могут считаться рошарские Клинки Чести. Считаю, что это имеет отношение к открытиям, сделанным на Скадриале, и к обретению алломантией и ферухимией широкого распространения.

Камнеформовка

Поскольку у меня была еще одна возможность изучить использование Инвеституры на Рошаре и ее любопытное проявление, известное как связывание потоков, я воспользовалась возможностью поразмыслить о природе Намерения и Связи.
Сила, известная как «камнеформовка», практикуемая орденами камнестражей и волеформаторов, в этом плане отличный пример. Эта способность подразумевает манипуляцию потоком Когезии и во многих отношениях является родственной аксиальной манипуляции, известной как микрокинез – поскольку обе дают возможность управлять силами, связывающими отдельные акси. К счастью, мои исследования показали, что камнеформовка – гораздо менее… взрывоопасная сила, ограниченная правилами Чести, с помощью которых он застраховался от ошибок, имевших место на Йолене.
Тем не менее опытный камнестраж или волеформатор может лепить камень, как глину, ослабляя связи между акси. (На самом деле это можно сделать и с другими материалами, но камень – самый простой и распространенный случай.) Это не просто химический процесс. Можно предположить, что для возбуждения акси понадобится тепло, но это не так. На самом деле ключевую роль играет именно Намерение субъекта.
Камень ощущает желание камнестража, и деятель способен придать ему определенную форму как с помощью желания, так и с помощью физической силы. Я не понимала до конца, как Инвеститура реагирует на сознательное Намерение пользователя, пока не прочитала о взаимодействии спренов и разумных существ на Рошаре. Здесь так много нужно узнать и так много исследовать.
Я послала своего лучшего агента внедриться к камнестражам. Собранные им сведения были весьма поучительными. Они свидетельствуют, что есть три способа взглянуть на природу Намерения применительно к камнеформовке.
Готовность. Камень, кажется, одинаково готов повиноваться командам связывателя потоков, настроенного на Когезию. Это любопытно, поскольку камень часто является одним из самых трудных материалов для работы с духозаклинанием – даже более трудным, чем живые существа, в зависимости от эмоционального, ментального и духовного состояния этих существ.
Почему камень так жаждет перемениться по команде камнестража или волеформатора? Что же делает его таким способным откликаться на их желания, трансформировать свою суть и наслаждаться результатом? Как отзывчивый зритель на комедийном спектакле, камень позволяет связывателю направлять себя.
Связь. Камень может чувствовать Намерение связывателя и даже его прошлое. У меня есть достоверные сообщения о том, что камень тянется назад через поколения Связи, чтобы отобразить события, чувства, эмоции и идеи из давних времен. Он покажет очертания лиц давно умерших камнестражей. Он создаст картины давно забытых событий. То, что я первоначально отвергала как низшую форму микрокинеза, на самом деле гораздо более сфокусировано и – в некотором смысле – более примечательно. В камнеформовке есть неземное свойство, которое я и не думала обнаружить.
Команда. Камнестраж должен часто отдавать Команды, мысленные или словесные, чтобы по-настоящему контролировать камень. Это очень похоже на многие другие тайны космера и само по себе не является чем-то новым. Тем не менее меня взбудоражили новости с гор Ура: их нынешняя королева, похоже, смогла посредством Команды создать анти-Инвеституру. Над теорией придется как следует поработать, но, так или иначе, это будет первым истинным доказательством того, что она верна, и создать нечто подобное можно только с использованием Намерения.
Полагаю, Фойл в своих океанских глубинах поймет, что эта информация возносит мои теории над теми, которые выдвигал он. Ему не помешало бы прислушаться ко мне в этом вопросе, если он когда-нибудь захочет добиться контроля над эфирами – что, согласно его заверениям, является его целью.